Биография Фото Проза Поэзия

Вернуть из забвения

«Не рыдай Мене, Мати, во гробе зрящи»

1.

Двадцатый век принес нашему народу неисчислимые социальные катаклизмы, каких не знал до этого, пожалуй, ни один народ в мире. В их числе — революция и гражданская война, раскулачивание и расказачивание, голод начала 20-х, 30-х, середины 40-х годов, насильственная коллективизация конца 20-х и начала 30-х, насильственная депортация целых народов во время Великой Отечественной войны. В этом же ряду находится такое трагическое явление, как геноцид карательных органов государства против своего же народа — репрессии по политическим и религиозным мотивам.

В 2005 году вышел из печати первый том Книги Памяти жертв политических репрессий по Краснодарскому краю. Этой книгой начинается серия публикаций, призванных вернуть из забвения имена тех, кто был незаконно подвергнут политическим репрессиям после 1917 года. К сожалению, говорится во вступительном слове к тому главы администрации Краснодарского края А.Н.Ткачева, это единственное, что мы можем сегодня для них сделать. Задача для государства и впрямь непосильная, если учесть масштабы невиданных катастроф.

Только в один из дней всеобщего террора — 20 ноября 1937 года — «тройкой» управления НКВД по Краснодарскому краю было рассмотрено сразу 1252 уголовных дела. Все проходившие по ним лица обвинялись в том, что являлись активными участниками разного рода контрреволюционных, повстанческо-диверсионныхи террористических организаций, занимались вредной для социалистического строя контрреволюционной агитацией. Большинство из них необоснованно приговаривалось к различным срокам заключения, а многие к высшей мере наказания — к расстрелу.

В числе осужденных мы видим шестерых наших земляков (допускаем, что этот список не окончательный). Назовем всех осужденных поименно.

Иващенко Евмен Сергеевич, 1888 года рождения. Уроженец станицы Канеловской. Русский. Беспартийный. Образование начальное. Колхозник. На момент ареста проживал по месту своего рождения. Арестовали его 1 ноября 1937 года. Предъявленное ему обвинение гласило: «Занимался контрреволюционной пораженческой агитацией». Скорый суд завершился суровым приговором: 10 лет ИТЛ.

Отличия в анкетных данных по остальным осужденным были совсем незначительные, но мы их все же отметим. К примеру, Аким Иванович Лукьяненко, 1882 года рождения, родился не в Канеловской, но проживал на момент ареста в Канеловской. Колхозником он не был и по делу проходил как единоличник. Арестовали его днем позже, 2 ноября 1937 года, и предъявленное ему обвинение было формально иным: «Вел антисоветскую агитацию». Приговор, впрочем, был таким же: 10 лет ИТЛ.

Василий Яковлевич Пархоменко, 1885 года рождения, напротив, родился и проживал на момент ареста в Канеловской. Колхозником также не был. Все остальное как по трафарету повторяет вышеприведенные данные. Огиенко Иван Иванович, 1883 года рождения, был уроженцем Канеловской и трудился в колхозе. Но арестовали его 1 ноября 1937 года с несколько иным обвинением: «контрреволюционная агитация». Осудили на 8 лет ИТЛ.

И два уроженца станицы Староминской: Сомко Макар Филиппович, 1894 года рождения, и Якименко Емельян Демьянович, 1878 года рождения. Прочие анкетные данные у обоих были, как и у остальных обвиняемых, однако социальный статус этих двоих был несколько иной: оба работали в МТС. Один был машинистом локомобиля паровой молотилки, другой сторожем при молотилке. Обоих арестовали в один и тот же день, 23 октября 1937 года. Один обвинялся тройкой при УНКВД в «систематическом проведении контрреволюционной агитации против колхозного строительства», другой — просто в «контрреволюционной агитации». Один приговаривался к расстрелу (29 ноября 1937 года приговор был приведен в исполнение). Другой получил 10 лет лагерей.

Повторимся: этот мартиролог, по всей видимости, далеко не полный, и продолжать его можно, наверное, долго. Поражает другое: все эти приговоры, общим числом в 1252 уголовных дела, были вынесены всего лишь за один день — 20 ноября 1937 года — рядовой день для незнающего роздыха красного кровавого молоха.

А вот другая трагическая дата: 25 июля 1920 года. В этот день в станице Староминской одновременно арестовывается сразу 83 человека. Все —из числа казачьего населения, всех взяли как заложников, задержав их в обеспечение требований только что сформированных органов новой власти к действующим в окрестных плавнях отрядам сопротивления немедленно сложить оружие.

Возникли повстанческие отряды, естественно, не вчера и складывать оружие, естественно, не собирались, веря в собственные силы и в то, что их, возможно, поддержат земляки. Новым органам власти было от роду «одна неделя», но у них были не мерянные амбиции. Что могли «обеспечить» в таких условиях насильственно удерживаемые заложники? Ничего. И им предъявляется смехотворное обвинение в «избиении совработников». И совсем не смехотворный приговор: расстрел, который вскорости приводится в исполнение.

Скорый суд — всегда не праведный суд, да и какого суда можно было ожидать от военно-полевой тройки? Пройдут годы, и военно-полевые суды уйдут в небытие, но тройки останутся. И останутся смехотворные обвинения: «вел антисоветскую агитацию пораженческого характера», «распространял клевету о колхозном строе», «восхвалял жизнь трудящихся в дореволюционное время». И —не смехотворные приговоры: высылка, заключение в концлагерь, расстрел.

Мы еще не раз вернемся к трагедии 1920 года, а пока процитируем письмо нашего земляка, Горба Даниила Трофимовича, репрессированного вместе со всей своей многочисленной родней в 1930 году. Трагичной была судьба любого невинно осужденного, и поэтому 1920 год мы нисколько не выделяем. Просто случилась эта трагедия, когда советская власть в нашей станице еще даже не оперилась. В марте 1920 года в станице установилась советская власть, а в июле посыпались первые массовые аресты.

Письмо Горба мы приведем с сохранением авторской стилистики и авторской орфографии, если, конечно, полное отсутствие таковой можно считать языковой нормой, и лишь в самых необходимых случаях будем делать соответствующую стилистическую правку, помещая исправления в квадратные скобки. Письмо подкупает именно своим языком, если хотите, своей неграмотностью, которая в данном случае сродни непосредственности. Письма — это вообще самые правдивые, самые живые свидетельства эпохи. Посмотрим же глазами очевидца на то, как это происходило.

Атаману Староминского района от Горб Даниил[а] Исидорович[а] Прошение.

[В] 1930 году 28 августа я был выслан в Ставропольский край село Дивное с родителям всей семьей. Хозяйство живое и мертвое забрали в чем стояли на три дня харчей и все.

Напишу состав семьи:

отец Исидор Иванович Горб 1882 г.
мать Прасковья Степановна Горб 1881 г.
брат Трофим Исидорович Горб 1908 г.
сестра Матрена Исидоровна Горб 1910 г.
это я Даниил Исидорович Горб 1912 г.
брат Филипп Исидорович Горб 1915 г.
сестра Полагея Исидоровна Горб 1917 г.
сестра Явдокия Исидоровна Горб 1922 г.
брат Яков Исидорович Горб 1928 г.

Осталос[ь] четверо в живых остальных нет в живых чтом [ в том] числе и я выжил. Мне 82 года [я] инвалид 2 группы вчаснек [участник] войны.

В настоящее время [в] 1991 году вышел указ кто был патрулирован всем большая помоч[щь] выдат[ь] 25 тысяч и пенсии 40 процентов добавлят. Я кудато [куда только] не писал все молчали. Наконец Краснодарское уневеде [УВД] отвечает что мы не можем установит[ь] пус[ть] вас кто высылал тот черед [через] суд доказательство свидетелей [представит] и дас[т] документ что вы это пережили. Я вам что Краснодар писал кладу в письмо.

Проживаня мы хутор Латыши сельсовет Новоясенский Староминского района [ до выселения мы проживали на хуторе Латыши Новоясенского сельского Совета Староминского района]. Я сильно остарел [состарился] совсем плохо хожу здоровля некуда неодица [здоровье никуда не годится]. Поэтому прошу вас Атаман помогите [в] моей проз[ь]бе объявите на казачьей сходке мое прошение а то я писал на район они не отвечают.

Мой дед Иван Филиппович Горб проживал в 8 квартале ближе [к] выгону где был[а] ветр[яная] мельница. Прошу объявите козакам [может] найдуца кто нас знает и подведят [подтвердят мое сообщение]. Пожалейте мою старость и помогите бог вас не забудет. Прошу убедительно ответить на мой адрес Краснодарский край Курганинский район ул.Кирова 13. Горб Даниил Исидорович.

По указанному «адресу»ответ дойти, естественно, не мог, да его никто и не готовил. Несколько лет провалялось письмо в штабных казачьих бумагах, а потом поступило, за невозможностью ответить адресату, в районный народный музей. Ответ Краснодарского краевого УВД, как водится, подшили в дело. Какая никакая, а все же официальная бумага.

По понятным причинам Даниил Исидорович ни словом не обмолвился в своем письме о своем старшем брате, Трофиме Исидоровиче, избиравшимся атаманом станицы Староминской в период немецко-фашистской оккупации, и мы установили их родство из других источников. Но об этом мы расскажем в своем месте.


2.

25 июля 1991 года в районной газете «Степная новь» была опубликована тематическая полоса «Признаны невиновными» со списками земляков-староминчан, необоснованно репрессированных по политическим и религиозным мотивам. Трагедия первых дней советской власти еще не выветрилась из памяти, и читатели вправе были ожидать, прежде всего, сведений о ней. Увы, о ней в газете не говорилось ни слова.

Усилиями районного музея, сообщалось во врезке к тематической странице газеты, создается мемориал староминчанам — жертвам сталинизма, и хотя  заявление о создании мемориала памяти выглядело чрезмерно широковещательным, в этом не было бы большой беды, если бы на поверку оно не оказывалось абсолютно пустопорожним. Во врезке говорилось о том, что районная газета впервые касается этой ранее «закрытой» темы и что в дальнейшем она намерена периодически возвращаться к трагическим страницам нашей истории. К сожалению, тема так и осталась для газеты закрытой: первая полоса оказалась последней, а одна ласточка, как известно, весны никогда еще не делала.

Заканчивалась страница призывом к семьям репрессированных земляков откликнуться на публикацию первых списков невинно погибших: «Пусть это послужит справедливому делу восстановления их доброго имени в памяти народа». То ли призыв не был услышан, то ли у редакции не хватило настойчивости, но публикаций на эту тему в газете больше не последовало. Свой упрек я адресую сейчас всецело редакции. Поскольку речь в газете шла о газетной кампании, развертывание и проведение кампании было прямой задачей редакции, и делить с ней ответственность за то, что кампания заглохла, едва начавшись, нам совершенно не хочется.

Что до музея, то разработкой темы репрессий мы продолжали заниматься, наверное, с не меньшей настойчивостью, чем раньше, свидетельством чему могут служить собранные нами мемориальные архивы ряда репрессированных земляков, многочисленные музейные разработки, на которые я намерен ссылаться в этой работе. Остановлюсь для примера на последнем из наших разысканий. В «Кубанском Сборнике» номер II (23) за 2007 год был опубликован очерк главного специалиста управления культуры администрации Ленинградского района, по всему видать, хорошего специалиста, а главное, весьма искусного журналиста, специализирующегося на религиозной тематике, Людмилы Дмитриевны Павлоградской, поразивший меня глубиной исследования темы репрессий. Под впечатлением от ее материала я взялся за свои разыскания по этой же теме. Они касались староминского периода жизни ее героя уже после своей ссылки и оказались вполне успешными.

Материал Людмилы Дмитриевны Павлоградской вышел в рубрике «Очерки наших дней» и касался истории строительства и короткого бытования на кубанской земле одного из красивейших памятников церковной архитектуры Кубани — Трехсвятительского храма в станице Ленинградской (Уманской), варварски разрушенного большевиками в 30-е годы прошлого века. А еще в нем рассказывалось о трагической судьбе ее семьи, ее земляков, жителей ее родной станицы, гонениях на них за веру в Бога. В очерке меня поразил неожиданный вывод о том, что был в этой трагедии Божий промысел, ибо многие пострадавшие за веру в Бога стали благовестниками этой веры в лагерях и в изгнании. Покажем это на конкретном примере.

Как известно, особую активность в борьбе с религией, или, как тогда говорили, в противоборчестве с Богом, проявляли сельские комсомольцы. Они не ограничивались проведением диспутов о вреде религии, а ходили по домам верующих, изымая у них иконы и церковные книги. В одной из таких групп по реквизиции всего того, что называлось тогда опиумом, был молодой человек, который вначале работал трактористом, потом — бригадиром тракторной бригады, считался активистом райкома комсомола. Он был женат, но детей у него еще не было. Во время обыска на предмет экспроприации предметов православной атрибутики он наткнулся в одном из домов на богато изданную Библию. По правилам, нужно было предать ее огню, но комсомолец решился посмотреть книгу, о которой был много наслышан от старших своих товарищей-партийцев. Взял ее домой, чтобы почитать.

И тут случилось неожиданное: вместо того чтобы посмеяться над «библейскими небылицами», молодой человек принял в свое сердце Слово Божие и ... пошел в церковь. Храм в то время еще не был разрушен, радуя верующих своим благолепием. Появление комсомольца среди молящихся старушек не осталось незамеченным. Его вызвали для проработки в райком комсомола: какого, мол, рожна ты делал в церкви? Выслеживал ли кого, или хотел чего-то там разузнать?.. Не кривя душой, парень сказал, что пошел в храм, потому что открыл для себя великую Истину и уверовал в Бога.

Ему предложили одуматься, ибо перед ним было два пути: широкая политическая карьера или ... множество неприятностей. Он выбрал второе. Его забрали в райотдел НКВД и увезли неизвестно куда. Происшествие постарались замять (вдруг еще кому-то захочется почитать Библию), но в народной памяти эта история осталась. А совсем недавно выяснилось, что выслан он был в Сибирь. Звали его Павел Сидорович Спасов.

Отсидев отведенный ему срок «за Бога», он вернулся на Кубань, но не в родную Ленинградскую, где когда-то жил, а в Староминскую. Его племянник Виктор Никитович Лопин, проживающий доныне в Ленинградской, подтвердил, что до конца своей жизни он оставался верующим. В комнате его был святой угол, он носил нательный крестик, обедать за стол садился с молитвой. Удивительным все-таки было совпадение его фамилии с его делами. Кажется, изначально он был предрасположен к услужению Богу.

В томе краевой Книги Памяти жертв политических репрессий о Павле Сидоровиче Спасове, как и вообще обо всех репрессированных по краю, говорится очень скупо, да и то, что говорится, в какой-то степени противоречит сведениям из очерка в «Кубанском Сборнике». Родился он в 1908 году в селе Подлиман Харьковской области. На момент ареста проживал в станице Новоминской Краснодарского края, работал слесарем-монтажником Албашской (Новоминской)  МТС. Арестовали его 14 августа 1935 года. Предъявленное обвинение гласило: «антисоветская агитация». Осудили его особым совещанием при НКВД СССР 3 апреля 1936 года на 5 лет ИТЛ. Реабилитировали решением президиума Краснодарского краевого суда 18 января 1968 года.

Тем не менее, разночтений с публикацией коллеги мы искать не будем, потому что нет здесь никаких разночтений. Проживать перед арестом он мог, действительно, не в Ленинградской, а в соседственной ей Новоминской, и работать мог не трактористом или бригадиром тракторной бригады, а слесарем-монтажником МТС. И отсидеть в лагерях мог не то что пять, а пять раз по столько. Нас же в  очерке коллеги особенно заинтересовало то обстоятельство, что поселился он после освобождения в станице Староминской. Именно здесь надо было искать продолжение его рода.

По улице Октябрьской в Староминской проживает самодеятельный художник и профессиональный строитель-отделочник Георгий Павлович Спасов. Встретился я с Георгием Павловичем у него дома. Оказывается, Павел Сидорович это его отец. До наших дней он, к сожалению, не дожил, ушел из жизни уже в постперестроечное время. В лагерях отсидел не 5, а 15 лет. Во время войны был амнистирован и призван в армию, но после войны его снова посадили. На этот раз не за веру в Бога, а за то, что находился в немецком плену.

— Были ли в вашей семье еще репрессированные? — спросил я Георгия Павловича и показал ему сделанную накануне выписку из краевой Книги Памяти. Касалась она некоего Ильи Семеновича Спасова, 1893 года рождения, уроженца города Варны (Болгария), на момент ареста проживавшего на хуторе Ново-Соленом Горячеключевского района Краснодарского края.

— К несчастью, были, — с горечью в голосе ответил Георгий Павлович. — Дядя отца был репрессирован, Спасов Илья Семенович. По паспорту он был чистокровным болгарином, потому что родился в Болгарии, а вот его племянник, мой отец, был записан в метриках русским, так как родился в Харьковской губернии. Будь Илья Семенович в живых, я бы доводился ему внучатым племянником.

Как видим, родовые корни у Георгия Павловича, несмотря на явно русское звучание его фамилии, чисто болгарские. И обличьем он чистокровный болгарин. В его домашнем архиве хранятся справки о реабилитации обоих предков. Что до Ильи Семеновича, то, хотя он и проживал на момент ареста в Горячеключевском районе, своей реабилитацией, останься в живых, он был бы обязан своему внучатому племяннику. Увы, реабилитирован он был уже после смерти.

Арестовали Илью Семеновича 14 февраля 1936 года, предъявив ему обвинение в участии в болгарской националистической контрреволюционной организации, в сборе шпионских сведений в пользу Болгарии, в проведении вредительской работы в колхозе, где он работал. 29 октября 1938 года тройкой при УНКВД по Краснодарскому краю ему была назначена высшая мера наказания — расстрел. 1 ноября 1938 года приговор был приведен в исполнение. Реабилитировали его решением военного трибунала СКВО.

Так уж повелось, что справки о реабилитации ни в чем не повинных земляков хранятся в недоступных широкому кругу жаждущих правды ведомственных архивах правоохранительных органов, в лучшем случае, в семьях репрессированных, и обществу об их невиновности ничего неизвестно. А ведь арестовывали их в открытую, нередко под злобный шепоток соседей-недоброжелателей, а то и по их навету. Вот почему так необходима гласная реабилитация невиновных и поэтому столь продуктивным представляется поиск, который мы ведем и намерены продолжать. А пока суд да дело, пройдемся по судьбам тех из земляков, разыскания по которым уже проведены и по которым имеются официальные справки о реабилитации.



3.

В номере 1 (11) детской газеты «Криница» за 1999 год, издававшейся в течение нескольких лет районным народным музеем, была опубликована заметка «Трагедия семьи Фоменко», подготовленная по материалам музея и вышедшая в газете под рубрикой «Лицо эпохи». И эта рубрика, и предпосланная заметке фотография похорон многочисленной родни староминского хлебороба Митрофана Архиповича Фоменко, в одночасье лишившегося практически всей своей семьи, жены и троих детей, как нельзя лучше характеризовали трагические гримасы послереволюционного времени.

Эту фотографию принесла в наш музей староминчанка Дарья Михайловна Коробко. Она же рассказала о трагедии, случившейся в далекие 20-е годы с близкими ей людьми. Но вначале несколько слов о самой Дарье Михайловне.

Родилась она в 1921 году. Ее мать, Мария Тимофеевна Мацало, состояла в первом браке с Михаилом Леонтьевичем Романенко, расстрелянным в 1920 году красными на Базарной площади в Староминской в числе земляков-заложников, обвинявшихся в связях с «бандой» Дрофы, как по терминологии того времени называли действовавшие в окрестных плавнях отряды вооруженного сопротивления только что установившейся новой власти.

Во втором браке она была замужем за вдовцом Митрофаном Архиповичем Фоменко, лишившимся в 1925 году жены и троих детей (четвертый, сказывают, находился в утробе матери), погибших от рук бандитов. Воистину трагическим было ее замужество.

Михаила Леонтьевича арестовали на праздник Вознесения, пришедшийся в 1920 году на 25 июля. Какое-то время продержали в карцере, располагавшемся в доме бывшего атамана Кислого, что находился напротив ревкома. Дом был кирпичный, крепкий и сохранился до наших дней (сейчас в нем располагается служба социальной защиты населения). А о карцере в нем можно судить по железным решеткам на дверях и на окнах одной из комнат и по подполью в ней, прозванному в народе «ледником», в котором содержали арестантов.

Из карцера бывшего атаманского дома арестованных перевели в подвал лавки купца Бородина (ныне магазин «Мебель» на базарной площади), где они и дождались своей неминуемой участи. В расход их пустили спустя два месяца после ареста. Вырыли за лавкой ров, выстроили арестованных перед рвом, да и постреляли всех из пулемета системы «Максим», что стоит сегодня в нашем музее как историческая реликвия. Даша родилась уже после смерти отца и все эти детали помнит со слов своей матери.

Митрофан Архипович всеми силами старался заменить девочке погибшего отца, да только недолгим было и его отцовство. 21 января 1938 года Митрофана Архиповича арестовали как «активного участника контрреволюционной повстанческой организации», и постановлением тройки УНКВД от 2 февраля того же года он был приговорен к расстрелу. Официальная версия смерти была, как водится, иная: умер в тюрьме от колита. В 1960 году его посмертно реабилитировали.

Однако вернемся к событиям середины 20-х годов, когда молодой еще Митрофан Архипович вместе со своим отцом, Архипом Спиридоновичем, и братьями, Василием, Ермолаем и Тарасом, организовали коллективное семейное хозяйство. Получил в банке кредит под проценты для приобретения молотилки, но купить молотилку не успел. Уехал в степь, прихватив с собой старшеньких — Симу и Гришу. А ночью на его дом напали бандиты.

Расправа с семьей была жестокой. Били, проламывая черепа, тяжелым рубелем. Девочки скончались быстро по причине их малолетства (их так и положили в одном гробу). У десятилетнего Коли лицо было сплошь как багровое месиво.

Жена лежала в гробу с выражением немого укора небу на строгом печальном лице. Положив на живот левую руку, словно бы защищая то, что было внутри. Вокруг раскрытых гробов разместилась многочисленная родня с крестами, иконами и хоругвями. На переднем плане — старый Архип Спиридонович с безутешно поникшей головой. За гробом жены — Митрофан Архипович с оставшимися в живых детьми, сделавшимися сиротами.

Мария Тимофеевна, по рассказу Дарьи Михайловны, была сиротам что мать родная. Да и Даша не чувствовала себя падчерицей в семье Митрофана Архиповича, сохранив об отчиме самые теплые воспоминания. Митрофан Архипович окончил в свое время двухклассное училище, дававшее по тем временам вполне приличное образование. Возглавлял в 30-е годы базу ГОРТа.

Знал о неприязненном отношении соседа-стукача, знал, что рано или поздно его заберут, и когда в дом ввалились милиционеры, нисколько не удивился. Удивительной была скорость, с какой решилась его судьба. 21 января его арестовали, 2 февраля вынесли обвинительный приговор, а 16 марта расстреляли. Неправедное дело всегда делается спешно.

В Книге Памяти жертв политических репрессий по Краснодарскому краю читаем: Фоменко Митрофан Архипович, 1898 года рождения, уроженец станицы Староминской, русский, беспартийный, образование начальное, служащий. На момент ареста проживал по месту рождения. Арестован 21 января 1938 года. Предъявленное обвинение: «участник контрреволюционной повстанческой организации». Тройкой при УНКВД по Краснодарскому краю 2 февраля 1938 года ему была назначена высшая мера наказания — расстрел. Приговор был приведен в исполнение 16 марта 1938 года в городе Краснодаре. Реабилитирован президиумом Краснодарского краевого суда 31 декабря 1960 года.

По одному делу с Митрофаном Архиповичем Фоменко проходили староминчане Глушко Федот Иванович, 1895 года рождения, русский, беспартийный, колхозник колхоза "1 Мая", Горб Михаил Трофимович, 1896 года рождения, русский, беспартийный, колхозник колхоза "1 Мая", Карлаш Дмитрий Карпович, 1870 года рождения, русский, беспартийный, колхозник колхоза "1 Мая", Карлаш Евгений Маркович, 1882 года рождения. русский, беспартийный, колхозник колхоза «Красный партизан», Коваленко Иван Саввич, 1898 года рождения, русский, беспартийный, единоличник, Фоменко Елисей Минович, 1896 года рождения, русский, беспартийный, приемщик овощей Староминской заготконторы. Все они были арестованы в один и тот же день. Все по решению тройки были осуждены в особом порядке к высшей мере наказания — расстрелу с конфискацией лично им принадлежащего имущества (протокол номер 29 от 2 февраля 1938 года). Все погибли в один и тот же день.

Постановлением президиума Краснодарского краевого суда от 31 декабря 1960 года (дело номер 44-УС-730) решение бывшей тройки об их осуждении было отменено и уголовные дела на них прекращены за отсутствием в их действиях состава преступления. Семьи получили справки о посмертной реабилитации жертв режима, однако место их захоронения до сих пор неизвестно. Жили люди, и нет людей, превратились в пыль.


4.

В тематической полосе «Степной нови» от 25 июля 1991 года, на которой мы уже останавливались, сообщалось об аресте и осуждении в 1933 году группы староминчан в количестве семи человек, обвинявшихся в участии в контрреволюционной организации, являющейся филиалом якобы существовавшего на территории Северо-Кавказского края и Украины подпольного контрреволюционного центра, так называемого «Союза Кубани и Украины». Им вменялось в вину преступление, предусмотренное статьей 58-П УК РСФСР. В числе осужденных было пять учителей, один агроном и один работник торговли.

Должанский Борис Феофанович, 1891 года рождения, уроженец города Житомира, до ареста работал заведующим культмагом райсоюза станицы Староминской. Герман Захар Захарович, 1905 года рождения, уроженец села Линявого бывшего Золотоношенского округа УССС, был заведующим образцовой школой в станице Староминской. Жуковский Михаил Федорович, 1892 года рождения, уроженец села Гремучая Шпотина Харьковской области, работал в РАЙЗО в станице Староминской. Терещенко Гавриил Карпович, 1900 года рождения, уроженец станицы Новоминской, проживал до ареста в Староминской, где заведовал школой. Феськов Сергей Павлович, 1904 года рождения, уроженец той же Новоминской, по профессии тоже был учителем (окончил Кубанский педагогический институт) и тоже проживал и работал в Староминской. Далее в списке шли два однофамильца: как показали наши разыскания, родственниками они не были.

Шестым по делу проходил Фоменко Ефим Никитович, 1898 года рождения. Он был уроженцем села Кагальник Азовского района Северо-Кавказского края (несмотря на кубанскую фамилию, родители его были выходцами из села Большая Хвала Курской области), также был учителем, до ареста работал школьным инструктором Староминского районо. Седьмым проходил однофамилец Фоменко, но, в отличие от Ефима Никитовича, коренной староминчанин, Яков Иванович Фоменко, 1883 года рождения, работавший до ареста преподавателем военных предметов в школе и начальником военного пункта в станице Староминской. А еще ранее — первым председателем первого Староминского Совета. О нем мы расскажем как можно подробнее, но это будет несколько ниже. А пока предоставим слово имеющимся у нас документам.

По решению тройки ОГПУ от 1 августа 1933 года Терещенко Гаврил Карпович, Феськов Сергей Павлович, Фоменко Ефим Никитович и Должанский Борис Феофанович были приговорены к заключению в концлагерь сроком на 10 лет. Жуковский Михаил Федорович был приговорен к сроку 8 лет (в порядке статьи 458 УК РСФСР он был вообще досрочно освобожден, и приговор по нему считался условным). К такому же сроку был приговорен Герман Захар Захарович.

Постановлением Особого совещания при НКВД СССР от 10 октября 1935 года срок наказания Должанскому Борису Феофановичу был сокращен до 3 лет. Пересмотрен был также срок наказания Терещенко Гавриилу Карповичу: его дело в порядке кассационной жалобы было рассмотрено на заседании Президиума Центрального исполкома СССР от 17 мая 1937 года, и срок наказания ему был снижен до 8 лет. Якова Ивановича Фоменко в этом списке мы не видим.

Дело в том, что, находясь в Староминской по подписке о невыезде на время следствия, он покончил жизнь самоубийством, и по этой причине дело в его отношении было прекращено. Решение о прекращении дела по указанным обстоятельствам было принято тройкой 12 июля 1933 года. Решения о полном прекращении уголовного дела принято не было.

Постановлением Краснодарского краевого суда от 11 июля 1959 года Ефим Никитич Фоменко был реабилитирован. В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 года «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30-х — 40-х и начала 50-х годов» были пересмотрены также дела Германа Захара Захаровича, Должанского Бориса Феофановича, Жуковского Михаила Федоровича, Терещенко Гавриила Карповича, Фесько Сергея Павловича. Все они были полностью реабилитированы. И опять, как видим, Якова Ивановича Фоменко в этом списке нет.

Не пора ли, однако, рассказать о трагической судьбе этого непростого, в общем-то, человека? Сделаем мы это на основе своей же публикации в номерах 13-23 газеты «Криница» за 1999 и 2000 годы. Называлась она «Две судьбы» и посвящалась не столько первому красному комиссару станицы Староминской Якову Ивановичу Фоменко, сколько одному из последних наших атаманов Усу Емельяну Ивановичу. Оба пострадали от сталинского режима. С той лишь разницей, что один этот режим создавал и укреплял, а другой...


5.

Работая с музейными фондами, я не раз наталкивался на рукопись воспоминаний бывшего председателя правления ссудо-сберегательного товарищества станицы Староминской Кубанской области Алексея Матвеевича Борисовского за 1916-1922 годы. В них — биографические сведения о первом «красном атамане» станицы, бывшем прапорщике Якове Ивановиче Фоменко, документальные данные о деятельности возглавлявшегося им первого Староминского Совета казачьих и крестьянских депутатов. Как отличаются эти данные от наших представлений о непогрешимости того легендарного поколения!

В воспоминаниях на строго документированной основе доказывается, что уже первые наши совдеповские вожаки были заражены неизлечимой болезнью национал-радикализма. Почему неизлечимой? Потому что симптомы этой болезни наглядны и в наши дни. Только если раньше они проявлялись в форме ретивого администрирования и репрессий против неугодных им людей, то сейчас проявляются в форме терроризма.

Известно, что в разных станицах Кубани Советская власть завоевывалась по-разному. В Староминской ее установление осложнялось тем, что в станице были расквартированы казачьи регулярные части: 1-й и 2-й Запорожские кавалерийские полки, 5-й пластунский батальон и артиллерийская батарея шестипушечного состава. Казачьи части, прибывшие с Кавказского фронта, в общем-то, держали нейтралитет, но официально подчинялись Кубанской Раде, и офицерство упорно и не без успеха агитировало казаков на борьбу с большевиками и Красной гвардией. В станице фактически было две власти: власть атамана и власть революционного комитета, которую атаман игнорировал.

В январе 1918 года в станице был создан революционный отряд, однако он был малочислен, слабо организован и плохо вооружен. На помощь староминчанам пришла большевистская организация города Ейска, приславшая в станицу красногвардейский батальон. Вот как описывает развернувшиеся вслед за этим события непосредственный их участник Иван Лукич Хижняк в своей книге «Годы боевые» (Краснодарское книжное издательство, 1957 год).

Собрали население на митинг и предложили избрать Совет казачьих и крестьянских депутатов на равных началах от казаков и иногородних. Каждая сторона выбирала своих представителей отдельно. Казачьего населения в станице было больше, поэтому казаки выдвинули 40 человек, а иногородние — 20. В составе делегатов оказалось 5 офицеров и два бывших атамана станицы.

Перед закрытием митинга на трибуну вышел прапорщик пластунского батальона Яков Фоменко и сказал, что с избранием Совета в станице может начаться резня, потому что расквартированные воинские части Совету не подчинятся. Он предложил разоружить пластунский батальон, а оружие раздать иногородним и преданным делу революции казакам. Предложение прапорщика после некоторых дебатов было, как ни странно, принято.

В тот же день (26 февраля 1918 года) члены Совета приступили к формированию исполкома. Иногородние пригласили на заседание Фоменко, хотя он и не был избран в Совет, и выдвинули его кандидатуру в председатели исполкома вместо отказавшегося от выборов бывшего атамана Сердюка. Кандидатура Фоменко прошла без особого обсуждения.

Самым первым своим решением Совет постановил разоружить казачьи части, а оружие раздать бойцам только что созданного красногвардейского отряда. Фоменко понимал, что ни Староминский отряд, ни даже Ейский батальон по сравнению с двумя казачьими полками ничего не значили. Предложил начать с батареи, захватить, во что бы то ни стало, пушки. Тогда легче будет разговаривать и с полками.

Председатель Совета предложил хитроумный план. Он отдал приказ командирам полков и батареи явиться в Совет, а следом второй приказ — прибыть в Совет полковым комитетам со знаменами и денежными ящиками. Прибывшим командирам полков, а также командиру батареи, пригрозив наганом, объявил, что они арестованы. Потребовал сдать личное оружие. Командиры подчинились. А вскоре во двор Совета вкатили шесть орудий. Правда, без замков и зарядных ящиков.

Фоменко снова взялся за наган: «Через сколько времени замки и зарядные ящики будут в Совете?» — «Через час», — последовал ответ. «Предупреждаю, дело это серьезное, и шутить мы не собираемся». Приказу разоружиться воспротивилась пулеметная рота 1-го Запорожского полка, но несговорчивым пулеметчикам пригрозили, что, если они не выполнят приказа, командира полка расстреляют, и они сдали оружие.


6.

Советская власть в станице продержалась до первых чисел мая 1918 года, когда белые снова заняли Ейский отдел и снова восстановили свою власть. В актив Совета и его председателя, безусловно, следует отнести разоружение станичного гарнизона: генерал Корнилов со своей армией был уже под Екатеринодаром, и если бы казачьи полки не были разоружены, это привело бы к дополнительным жертвам.

Объективности ради, надо отметить, что Фоменко всегда отличала решительность действий. Решительным, смелым, находчивым, преданным делу революции предстает он перед нами со страниц книги Хижняка. Таким мы видим его и на сохранившихся фотографиях —в шлеме со звездой, в шинели с офицерскими лычками на воротнике, с твердым, хотя и несколько затуманенным, взглядом. Таким рисуем его в своем воображении, в своих беседах с посетителями музея. А ведь знаем, что был и другой Фоменко — коварный, самолюбивый, мстительный, поступавший вразрез решениям высших органов власти. Имеем тому документальные подтверждения.

До империалистической войны Яков Фоменко был в станице полицейским урядником, в империалистическую — фронтовым корреспондентом Кубанской войсковой части. Грамотный и честолюбивый, он умел повести за собой людей. Еще будучи полицейским урядником, он не заладил с атаманом станицы Емельяном Усом, выходцем из писарей станичного правления, своим одногодком, имевшим большие, чем он, успехи по службе, как общественные, так и личные. Ус был грамотнее Фоменко, он окончил 4-х классное городское училище, дававшее право на чинопроизводство, что и помогало ему в получении чинов. Он был женат на иногородней женщине, и это сказывалось на его мягком отношении к иногородним жителям.

С приходом на Кубань новой власти роли общественного влияния Уса и Фоменко переменились. Фоменко стал правителем станицы, или, как тогда было принято называть, комиссаром станицы, Ус остался рядовым членом правления ссудо-сберегательного товарищества. Тут-то Фоменко и решил свести свои счеты с бывшим атаманом, задавшись целью изгнать его из членов товарищества.

Забегая вперед, скажем, что это удалось ему с лихвой, так как в итоге был разогнан и сам кооператив. Упраздняя ссудо-сберегательное товарищество, Фоменко не мог не знать, что творит произвол, так как имел на руках телеграфное распоряжение областного Военно-Революционного Комитета, которым предлагалось принять меры против разгромов потребительских и кредитных товариществ. «Поступки несознательных лиц, — говорилось в телеграмме, — вносят развал и дезорганизацию в хозяйственную жизнь. Разъясняйте и предавайте виновных революционному суду».

По мнению тогдашнего председателя ссудо-сберегательного товарищества, столь рисковый и ничем не оправданный поступок комиссара объяснялся «политической задачей, которую проводил Фоменко, будучи казаком-националистом, мечтавшим о самостоятельном государстве Кубанского казачьего войска». У нас нет документального подтверждения этого тезиса, но мы можем судить о практических действиях этого человека, и здесь не будет «никакой подмены»тезиса, ибо, как говорил Ленин, человек доказывает свои идеи своей практикой (В.И.Ленин, ПСС, т.29, с.173).

После разгрома советской властью белоказаков те разбрелись по домам, а офицеры стали рассасываться в казачьей массе, естественно, без признаков воинского звания, чтобы переждать временную неудачу и взять реванш. Так в станице появились белые офицеры Таран, Вакуленко и Камышанов, которых Фоменко устроил на руководящую работу в товарищество, назвав этот кооператив «народным банком». С Тараном он был даже лично дружен и часто с ним собутыльничал.

Как только на Юге России стала организовываться Белая гвардия, эти офицеры тут же бросили так называемый «народный банк» и возвратились в свои войсковые части, чтобы еще раз попытать свои силы в борьбе с большевиками. Добровольческая армия Деникина постепенно вытеснила красных, и на Кубани снова наступила власть белых. Таким образом, желая того или нет, Фоменко объективно способствовал возврату прежних порядков.


7.

Вторично и на этот раз уже окончательно (считалось даже, что навсегда) Советская власть в станице установилась в марте 1920 года. В станице был восстановлен избранный еще в 1918 году Совет казачьих, крестьянских и красноармейских депутатов, председателем которого вновь был назначен Яков Иванович Фоменко. Одновременно он был назначен председателем станичного ревкома.

Первым приказом по ревкому было оповещено о вхождении станицы в состав РСФСР. Первым параграфом приказа отменялась смертная казнь и освобождались все осужденные белыми за службу в Красной Армии и сочувствие Советской власти. Как показало время, отмена смертной казни была пустой формальностью. Как, собственно, и избрание Совета народных депутатов.

4 июня 1920 года исполком Совета и сам Совет были упразднены, и вся полнота власти перешла к Революционному Комитету, бывшему до этого всего лишь структурным подразделением исполкома. А 25 июля 1920 года по всей станице прошли первые массовые аресты, когда в один день было арестовано сразу 83 человека. Взятым в качестве заложников, им инкриминировалось якобы имевшее место пособничество «банде»Дрофы. Об одном из заложников, Михаиле Леонтьевиче Романенко, мы уже упоминали. Назовем и других из числа достоверно известных нам на сегодня репрессированных тогда земляков.

Бордак Евмений Григорьевич, 1877 года рождения, уроженец станицы Староминской, русский, беспартийный, образование начальное, хлебороб. На момент ареста проживал по месту рождения. Борилко Кирилл Павлович, 1873 года рождения, русский, беспартийный, образование начальное, хлебороб. Также был из коренных станичников. Шикаль Ефим Михайлович, 1883 года рождения, уроженец станицы Староминской, русский, беспартийный, малограмотный, хлебороб. Поживал на момент ареста в родной станице.

Как видим, социальный статус арестованных был совершенно одинаков, даже фамилии у них из чисто украинских загадочным образом трансформировались в русские. Но если Бардаки и Барилки проживают в станице и поныне, то фамилия Шикаль была для наших мест редкая, во всяком случае, сегодня она не на слуху.

Все трое были арестованы 25 июля 1920 года. Всем троим предъявлялось одинаковое обвинение: «избиение совработников и агитация против советской власти». Впрочем, почему же только им троим? Судьба была немилосердна ко всем. Все арестованные в этот день решением военно-полевой тройки от 6 декабря 1920 года приговаривались к высшей мере наказания — расстрелу. А о троих мы говорим только потому, что сведения по ним имеются в уже опубликованном томе Книги Памяти жертв политических репрессий. Все трое были реабилитированы на основании Закона РСФСР от 18 октября 1992 года.


8.

Том Книги Памяти, на который мы ссылаемся, — это первый из томов, которые должны появиться в этой серии. Надеемся, мы узнаем из них о реабилитации всех наших земляков. У меня в этом деле есть и сугубо личный интерес: в 1920 году без следа и следствия сгинул мой прадед по матери Гавриш Иван Петрович.

Арестовали тогда из числа моих предков не его одного, но и его жену, мою прабабушку, Евдокию Афанасьевну Гавриш, а также их зятя, моего деда по матери, Антона Зиновьевича Великого. Прабабушку, на руках у которой была восьмилетняя дочка Ганна и пятилетний сын Олексий, поразмыслив, отпустили. Деда Антона тоже отпустили, поскольку разобрались, что его никак нельзя было отнести к зажиточным казакам, так как он имел шесть дочек и не имел ни одного сына, а, значит, владел весьма скромным земельным наделом, потому что земля нарезалась тогда только на едоков мужского пола. А прадеда и след простыл. Отыскать его можно, разве что, по выщербленной пулями стене старинного строения на Базарной площади.

Среди помилованных в последнюю минуту перед расстрелом был также бывший атаман станицы Дмитренко Сергей Климович. Упоминание о нем мы находим на самых первых страницах повести писателя-эмигранта Федора Кубанского (Федора Ивановича Горба) «На привольных степях кубанских», изданной в США, штат Нью-Джерси, в 1955 году: в станице проходят торжественные проводы молодых казаков на действительную службу, и в них по долгу службы участвует станичный атаман Сергей Климович Дмитренко. Поскольку действие это приходится на начало 1905 года, можно сделать вывод, что в 1904 году он уже был атаманом.

Как утверждают ныне живущие внучки Дмитренко, Меланья Степановна Бочкарь и Анастасия Степановна Глушко, атаманом их дед избирался дважды, то есть мог дослужить им до 1909 года, когда атаманом был избран Анисим Вукулович Сердюк. Последний тоже прослужил атаманом два срока, и его сменил на этом посту Емельян Иванович Ус. К Усу мы еще вернемся, но сейчас наш рассказ о Дмитренко. Но не в бытность его атаманом, а в бытность драматических событий 20-го года.

Арестованный по подозрению в связях с отрядом бело-зеленых, которым командовал полковник Марк Сергеевич Дрофа, Сергей Климович дожидался своей участи в уже упоминавшемся нами карцере, оборудованном в подвале дома бывшего атамана Кислого напротив ревкома. Ревком же, как водится, разместился в здании бывшей атаманской управы (сегодня в нем размещаются детская музыкальная школа и районный музей). Между зданиями имелось сообщение в виде подземного хода через дорогу. На допросы и с допросов арестованных водили по подземному ходу.

По иронии судьбы, сын Дмитренко, Степан, служил ординарцем у одного из красных командиров и охранял арестованных. Накануне вынесения отцу приговора он как раз находился в карауле. И тут случилось ЧП: будучи подкупленным, его друг и сменщик выпустил одного из арестованных. Подозрение пало на Степана, и его посадили рядом с отцом.

Оба ждали расстрела, и отец, видя столь роковую несправедливость, добился свидания с ревкомовским начальством, умоляя его разобраться в случившемся. Убеждал, что сын не мог пойти на подкуп (не такого он рода), что, если бы он выпустил кого из арестованных, то освободил бы, наверное, отца. Доводы Сергея Климовича начальство не убедили, и тогда он попросил устроить очную ставку Степану и его сослуживцу, на которой последний со%