Биография Фото Проза Поэзия

Страстотерпцы

Типические характеры земляков в типических обстоятельствах войны и мира

 

О ЧЕМ МОЖЕТ РАССКАЗАТЬ ОБЫЧНАЯ ФОТОГРАФИЯ?

Впервые с творчеством писателя-земляка, эмигранта второй волны, американца русских кровей, кубанского казака Федора Кубанского (Федора Ивановича Горба) я познакомился в 1995 году, через год после того, как принял к руководству Староминский районный народный музей. Его внучка, Лариса Васильевна Горб, работавшая до этого завлитчастью Донецкого драматического театра, а в 1995 году переехавшая на постоянное место жительства к стареющей матери в Староминскую, предложила мне приобрести у нее изданную в городе Патерсоне, штат Нью-Джерси, его книгу «На привольных степях кубанских», ходившую в Староминской в единственном экземпляре. Время было трудное, и я её хорошо понимал: на что было жить бывшей завлитчастью, еще не работающей, с болящей матерью на руках? И хотя месячная зарплата директора музея составляла, смешно сказать, всего 94 рубля, я, не раздумывая, выложил треть зарплаты за предложенную мне книгу. Тут же включил её в состав музейного фонда. И тут же сделал по ней методическую разработку о традициях и обычаях казачьей старовины, типических характерах казаков в условиях мирного времени.

Как дневник, листаю сейчас тетрадки со своими музейными разработками на исторические темы. Готовить их я начал с первых дней своей работы в районном музее, когда по воле обстоятельств был вынужден уехать из Казахстана, отдав ему тридцать лет своей жизни, в том числе четверть века работе в печати, в том числе более десяти лет редактором газеты. Коренной староминчанин, я был бесконечно счастлив, спустя годы, возвратиться в родную станицу и возглавить районный народный музей. Но в газету, к сожалению, больше не вернулся, навсегда лишив себя неповторимого ощущения прелести газетного языка, природу которого составляет экспрессия вкупе с газетными штампами. В какой-то мере я вижу газетный язык в своих разработках. Не зря говорится, стиль — это сам человек.

В мае 2012 года вышла из печати моя первая и, как ни грустно это сознавать, наверное, последняя, с учетом возраста автора, книжка очерков по кубановедению для учащихся общеобразовательных школ, которую я непритязательно озаглавил «Наша малая родина». Как известно, курс кубановедения основательно, и, конечно, по праву, застолблен у нас профессиональными историками, отношение которых к краеведам всегда было покровительственное, а в вопросах кубановедения и вообще является, мягко сказать, настороженным, и поэтому в выходных данных книги я сознательно заменил название «очерки по кубановедению» на «очерки по истории Кубани». Хотел «обмануть» возможных своих оппонентов, а обманул, как мне кажется, самого себя.

Очерки по кубановедению я принялся писать, когда и курса такого в школьной программе еще не было. С первых дней работы в музее я понимал, что без творческого начала в ней мне будет не обойтись. И все же поначалу мне пришлось осуществить рутинную работу по фронтальной инвентаризации музейных фондов, а вслед за ней — большую по объему работу по реконструкции демонстрационных площадей, налаживанию отсутствовавшей в то время в музее экскурсионно-массовой деятельности. Только спустя полгода у меня родилась первая разработка, да и то не на музейную, а на околомузейную тему. Называлась она «Поэзия истории», и в ней причудливо переплелись и моя любовь к поэзии, и мое увлечение историей, новым для себя делом — историческим краеведением, и просто привычка бывшего газетчика следовать девизу — ни дня без строчки.

Не совсем краеведческой разработка была лишь на первый взгляд. Просто время было такое, когда источниковедческой базы в периферийных музеях катастрофически не хватало, и поэтому зачастую приходилось изобретать, что называется, велосипед. Кроме того, мне надо было просто выговориться по новому для себя предмету. У Марины Ивановны Цветаевой я нашел красноречивое признание о том, что музей для нее всегда был важнее театра, и не потому, что ее отец был основателем Музея Александра III в Москве (ныне Музей изящных искусств имени А.С.Пушкина) и ее детство прошло между колонн и статуй, в частности, в ежедневном созерцании копии Микеланджелевского Давида, а потому, что она подспудно чувствовала поэзию истории, видела равноценность поэзии и одухотворенной музееведением исторической науки. О том же, кстати, но только другими словами, говорил в свое время Пушкин.

Читаю его написанное в 1836 году, за год до роковой дуэли, стихотворение «Не дорого ценю я громкие права...», где он говорит о своем отношении к искусству, своем понимании личной свободы творчества, о стремлении к человеческому достоинству, к независимости и внутренней свободе в несвободном, бесправном обществе, и ловлю себя на мысли о том, что оно не столько о пушкинском, сколько о нашем времени. Параграф за параграфом декларирует поэт в своем стихотворении-манифесте свои, а значит, и наши права, и даже не совсем реализованные, они дают ощущение полной победы над судьбой. А еще меня трогает в нем упоминание поэтом места музея в числе заявляемых им основополагающих прав творческой личности.

Ну, ладно, Пушкин с его удивительно точным ощущением божественного глагола, ощущением гармонии вообще и исторического процесса как проявления гармонии — в частности: ему ли не быть глашатаем гражданских свобод и общечеловеческих ценностей? Ну, ладно, Цветаева, буквально выросшая в стенах Императорского музея: ей ли не боготворить музей, не ставить его выше театра? Но вот и Луначарский говорит о музее как грандиозной памятной книге человечества, в которой прошедшее живет как художественное произведение, а значит, тоже одухотворено поэзией, если понимать поэзию как благорасположение историка к объекту своего интереса. До Луначарского о «памятной книге человечества» сказал, только еще более категорично, Александр Герцен: «Память человечества есть память поэта и мыслителя». И здесь мы тоже видим опоэтизированное отношение к истории.

Но раз музей это «памятная книга человечества», то должен быть и мотив к ее «написанию», и камертон, по которому выверяется этот мотив. В качестве такого камертона в своих краеведческих разысканиях я взял известное пушкинское заключение из статьи 1836 года о Радищеве: «Нет истины, где нет любви». Пафос любви — вот ключ к художественной и исторической истине. Без этого поэтического условия — обязательно доброго и безусловно честного расположения к объекту исторического исследования — историческое сознание мелеет и усыхает, хотя само себе может даже казаться полноводным, как Волга.

Говоря об обязательности поэтической одухотворенности любого исторического исследования, в том числе, естественно, и музейного, как не вспомнить скромного библиотекаря Румянцевского музея — позднее главная публичная библиотека страны — и одновременно самобытного русского философа конца девятнадцатого столетия Николая Федоровича Федорова, который в своей «Философии общего дела» выдвинул оригинальную идею музея-школы, музея-храма и не менее оригинальную концепцию «изучающей памяти», двигающей нас не только вперед, но и назад, к своим отцам, к своим предкам. Он призывал любить и уважать своих предков, ибо эти чувства «возвышают самих потомков», видел в русском народе воплощение глубокой провиденциальной идеи, которую диктует Космос и которую необходимо всецело обратить на общее дело борьбы против слепых сил природы.

Наверное, такие мысли нельзя было назвать строго научными, но в них был заложен проникновенный пафос, который ранее нашел свое поэтическое выражение у Пушкина с его любовью к родному пепелищу и отеческим гробам. Развивая означенную в метафоре «поэзия истории» тему, я был просто обязан прийти в итоге к «Слову о полку Игореве», которое является одновременно и величайшим памятником литературы, и живым свидетельством истории. А если принять во внимание возникшие еще во времена Пушкина разногласия вокруг природы этого памятника, перешедшие в наши дни в споры о природе русского патриотизма, который-де и не патриотизм вовсе, а свидетельство русского экспансионизма, то обращение к нему я считал без всякой натяжки абсолютно оправданным. Я прекрасно осознавал, что нового слова в этом вопросе, конечно, не скажу, и если, тем не менее, взялся за трудную для себя тему, то только для того, чтобы глубже разобраться в древней русской истории вообще и в истории вопроса о «Слове» — в частности.

Потом была написана история древности в мифах и литературных памятниках — «Скифы». Потом — история ногайцев — последних, по времени своего бытования, предшественников казаков на кубанских землях. Постепенно увлечение историей все больше перерастало в практическое краеведение, а подготовка тематических разработок сделалась одним их направлений музейной работы. Тем не менее, первыми по-настоящему глубокими историческими исследованиями стали для меня разыскания о писателе-земляке Федоре Кубанском (Федоре Ивановиче Горбе). Уже ушедший из жизни, он оставил после себя удивительные свидетельства об очень для нас близком и сокровенном, не столь уж и далеком, но основательно позабытом. О прошлом нашей станицы, об обычаях и традициях в казачьей среде. Он стал первым нашим летописцем в отражении еще совсем недавнего, но, кажется, безвозвратно потерянного, канувшего в Лету казачьего бытования. Своим творчеством он наглядно показывал, какие скрепы держат казачье самосознание, в чем состоит казачья идентичность, можно ли верить в начавшееся в стране казачье возрождение вопреки утверждению о том, что дважды в одну и ту же воду войти невозможно.

Вытравленный из нас во времена тоталитарного прошлого интерес к отечественной истории в 90-е годы вспыхнул с новой силой. Такое уже в нашей истории случалось. Во времена Пушкина, например, русская читающая публика жадно тянулась к томикам «Истории Государства Российского» Николая Михайловича Карамзина, открывая для себя свою страну через призму русских летописей, то есть чисто исторических документов, тогда как изначально — со времени «Повести временных лет» — русская история больше походила на литературу, чем на историю. Свой вклад в дело исторического образования народа внес и сам Александр Сергеевич, и не только своей историей пугачевского бунта.

Потом обозначился явный спад интереса к историческому документу, и на историю стали смотреть через жизнеописания ее главнейших деятелей, что, впрочем, обогатило ее новыми источниками, на этот раз бытовыми. Позднее попытки выводить историю, исходя из роли в ней личности, были признаны вульгаризаторскими, и интерес к ней снова угас. Как же, однако, хочется знать, притом как можно больше, о наших куренных и станичных атаманах, о большинстве которых нам, к сожалению, ничего, кроме фамилий неизвестно. Как же, однако, хочется как можно больше знать о своих героических предках, о сегодняшних своих земляках, составляющих славу и гордость родной Кубани.

Знания о прошлом и настоящем родного края базируются на местном компоненте школьного курса истории. Это важная часть процесса воспитания вообще и школьного образования, в частности. Знать историю своей малой родины — значит, правильно ориентироваться в сегодняшнем дне. Правильно ориентироваться в сегодняшнем дне — значит, не ошибиться в дне завтрашнем. Очень хочется, чтобы мои земляки жили в достатке, богато и счастливо. Однако счастливыми можно быть не только в богатстве, но, прежде всего, в полной гармонии с самими собой, уважая традиции и обычаи своих отцов, да и самих отцов, проживших, в подавляющем своем большинстве, достойную и красивую жизнь, хотя и пришлась она на яростное и жестокое время.

Чтобы знать и уважать традиции предков, надо быть кровно связанными с историей своего рода, своей семьи, своей станицы, своего края. Давайте честно себе ответим: знаем ли мы свои родословия, а если знаем, то до какого колена? А что нам известно о происхождении своей станицы, о ее заселении, становлении и развитии? А что известно об ее настоящем и будущем? Изучая историю на местном материале, мы познаем различные стороны общественной жизни своей малой родины: экономическую, политическую, культурную, социальную. При этом, так или иначе, обращаемся к нравственной, духовной сфере своих земляков. Кто мы такие — ни на кого не похожие? В чем наше родство? Как мы жили и с чем боролись? Где ошибались и какова цена наших ошибок?

Кого из нас не волнуют эти вечные, болевые вопросы? Почтение к своему роду, знание своих родовых корней — это характерная черта нашего менталитета. Хотя чего таить греха, у многих других народов она выражена более ярко, тогда как мы нередко страдаем беспамятством. За время, когда в нашей стране формировался новый тип коллективистского человека, в нас практически начисто вытравили историческую память. А без нее человек, как без компаса, обречен на блуждания и шатания. Вот для чего человеку нужно знать историю своей страны, в том числе историю малой родины.

Какая же история нам нужна? Лично я — за сплав в истории беллетристики и науки. А еще — за то, чтобы ни при каких обстоятельствах не терялся интерес к истории как науке, тем более в год, объявленный в нашей стране Годом истории, чтобы мы постоянно обогащали ее своей каждодневной практикой, в том числе на ниве краеведческих разысканий, в ходе поиска пусть даже не очень богатых событиями биографических сведений о своих именитых и не очень именитых, известных разве только своим трудолюбием, земляков. Как говорил американский философ XIX века Ральф Эмерсон, нет большей истории, чем история человека.

Приняв к руководству районный музей, я тут же принялся за фронтальную инвентаризацию основных музейных фондов, не обнаружив в них, к своему удивлению, ни одной фотографии свадебной тематики. Это сегодня в нашем музее огромная фототека снимков, запечатлевших обряд старинной кубанской свадьбы. А тогда в фототеке не было ни одного обрядового снимка, и это притом, что сам обряд был во вногом уже забытый. Задумал написать про кубанскую свадьбу, но поймал себя на мысли, что задача эта год от года становится все более непосильной. Память сохранила пусть и яркие, но отрывочные впечатления детства об этом обряде, которые в общую картину никак не складывались. Нужен был хотя бы какой-то литературный путеводитель. Таким источником стала для меня книга Федора Кубанского (Горба), в которой подробно описывалась кубанская свадьба начала двадцатого века, и я вернулся к своей затее.

Правда, в книге использовались только некоторые обрядовые песни, да и те в большинстве своем приводись фрагментарно, тогда как старинная свадьба держалась, как известно, в основном, на песнях. И все же ориентир обозначился, а значит, можно было браться за дело. Свою помощь предложила староминчанка Клавдия Никитична Добында, которая долгое время дружковала на свадьбах в 50-е — 60-е годы и знала практически все обрядовые песни. Во многих из них в деталях описывалось обрядовое действо, и это уже было похоже на сценарий, хотя в целом картина все же не складывалась. И лишь сопоставив песни с описанием обряда в книге Кубанского, удалось осуществить свою задумку — воссоздать народный свадебный обряд, к этому времени практически полностью утраченный.

Итогом этой работы стало участие в краевой научно-практической конференции (Краснодар, 28-29 октября 2005 года), организованной Департаментом культуры Краснодарского края и Научно-исследовательским центром традиционной культуры Кубани Государственного научно-творческого учреждения «Кубанский казачий хор», на которой я выступил с сообщением на тему «Работа музея по сохранению нематериальных форм бытования традиционной культуры». К этому времени Староминским музеем был уже накоплен определенный опыт этой работы. За десять лет до этого мы сдали в департамент культуры края заявку на участие в краевой целевой программе «Наследие», сделав упор на малозатратные статьи этой программы — изучение песенного фольклора, обрядов, обычаев и традиций в казачьей среде. Работа эта была для нас не профильная. Мы не отчитывались за нее ни по какой из форм ведомственного контроля, и единственными нашими отчетами были печатные музейные разработки на эту тему и регулярно организуемые выставки декоративно-прикладного искусства. А еще — пополнение музейных коллекций предметами этнографии, в том числе снимками обряда старинной кубанской свадьбы.

Первым сдал в музей два обрядовых снимка Сергей Николаевич Беззубиков, работавший в то время оператором холодильных установок в плодово-садоводческом хозяйстве «Малюс». Он показал себя преданным музейному делу человеком и вскоре был принят на работу в музей на должность смотрителя. Оба снимка были из семейного альбома Беззубиковых, но откуда они к ним попали, в семье не помнили. Между тем, снимки хорошо сохранились и хорошо раскрывали тему обряда старинной кубанской свадьбы. Лично я благодарен своему коллеге уже за то, что они положили собой начало богатой музейной фототеки снимков свадебного обряда.

Доцент Санкт-Петербургской академии народного хозяйства и государственной службы при президенте РФ, староминчанин по рождению, мой друг и однокашник, выпускник средней школы 1954 года выпуска, Григорий Михайлович Петренко, подарил музею фото казачьей свадьбы своих предков — деда и бабушки (инв.номер 12119). Фото дореволюционного периода. Снимок немного выцвел, и некоторые детали на нем уже не просматриваются. Тем не менее, на обороте хорошо прочитывается надпись на оттиске фирменного штампа: «Фотография И.М.Линца, ст.Староминская Кубанской области» .

На снимке запечатлены шесть человек — все главные действующие лица свадебного обряда: жених и невеста, старший боярин и старшая дружка, светелка (младшая сестра жениха), мальчик (младший братик невесты). Невеста в свадебной фате, жених с перевесью через плечо — знаком «княжения» (во время свадебной церемонии все называли жениха «князем», а невесту «княжной»). Старший боярин тоже с перевесью через плечо, однако, кроме того, еще с лентой и «квиткой» (цветком на правой стороне груди) — жениху «квитка» не полагалась. Лентами и «квитками» на левой стороне груди были украшены также сестра жениха и братик невесты.

Несколько фотографий казачьей тематики, в том числе свадебного обряда, сдал в музей староминчанин Александр Михайлович Горб, дальний родственник человека нелегкой судьбы, Трофима Исидоровича Горба, бывшего атаманом Показательного Уманского отдела при немцах. Судя по надписи на обороте свадебного фото (инв.номер 11054), женихом был подъесаул староминчанин Дмитрий Григорьевич Галушко, из потомственных дворян ККВ, взявший в жены сестру Трофима Исидоровича, Евдокию Исидоровну Горб. Кроме молодоженов, на фото были запечатлены свидетели (они же — старший дружко и старшая дружка), мальчик (младший брат невесты), светелка (младшая сестра жениха). Фото хорошо сохранилось. На оборотной стороне снимка читается оттиск штампа фотомастерской староминского фотографа-самоучки казака Ивана Моисеевича Линца.

Три снимка обряда старинной кубанской свадьбы передала музею Анна Яковлевна Бирюк (инв.номера 7998-8000), искусная мастерица в технике палестинского кружевоплетения (носовые платочки, манжеты, воротнички), активная участница всех музейных выставок декоративно-прикладного искусства. Возможно, они мало чем отличались от рассмотренных выше снимков, но, по-своему, тоже были интересны. Чего, к примеру, стоили свободные кофты «матэнз» на дружках и приталенные, с косой баской у талии и с присборенными у плеча рукавами (кофточки с «аухлями»), у тонких, как осы, молоденьких светелок? Розового шелка на кофточку шло до семи аршин, что при цене 60 копеек за аршин, составляло более четырех рублей. Кашимира на юбку уходило до девяти аршин. Это еще почти три рубля. Модные лайковые туфельки можно было купить за 2 рубля 70 копеек. Итого: около десяти рублей. Для сравнения: столько же стоила никелированная кровать с пружинной сеткой.

А это что за мода — калоши на сапогах одного из дружков? И, впрямь, ведь мода, только не дореволюционного, а уже послереволюционного периода. Впервые калоши появились в 20-х годах (кстати, на снимке с калошами, единственном из трех снимков, подаренных музею Анной Яковлевной, запечатлена свадьба ее мамы, и она относит его к началу 20-х, тогда как остальные, с нарядными «парочками» на дружках и лайковыми туфельками на невестах, ещё к дореволюционному периоду, и на них запечатлены свадьбы ее теток по матери). Калоши были настолько модной обувью, что парубки заявлялись в них даже на гульки, за что, впрочем, девушки устраивали им настоящую обструкцию.

Одну фотографию старинной кубанской свадьбы (инв.номер 12591) мы отнесли к началу 1918 года и, думается, не ошиблись. Фото было передано музею членом общества друзей музея и моим личным другом, однокашником Петром Дмитриевичем Сеником. И хотя даритель точного времени изображенного на фото действа не указал, мы его установили практически с точностью до месяца. Скорее всего, это слякотный март 1918 года. На снимке изображены молодожены в свадебных нарядах, дружко и старшая дружка, светелка, две дружки (как правило, это были незамужние сестры невесты), два молодых казака, очевидно, друзья жениха (один в шинели и при погонах). Именно по шинели с погонами на одном из дружков жениха, Георгиевском кавалере, приказном 3-го Запорожского полка Петре Петровиче Сенике, мы и отнесли фотографию к 1918 году, когда в станицу возвратились с фронта демобилизованные регулярные казачьи части, и в станице тут же разыгрались свадьбы.

А вот еще одно из детально атрибутированных нами фото свадебного обряда (инв.номер 12281). На этот раз — это начало 30-х годов. На снимке — жених, Кононенко Николай Семенович, 1910 года рождения, невеста, Кононенко Ирина Тимофеевна, 1913 года рождения, свидетели (брат и сестра жениха), Андрей Семенович и Александра Семеновна, их племянница Евдокия Костенко. Даже беглого взгляда на снимок достаточно, чтобы сделать вывод о том, что от былой казачьей одежды ничего не осталось. На женщинах — платья свободного покроя, белые косынки. На мужчинах — сорочки-косоворотки, кепи, сапоги. И все же в племяннице Евдокии можно признать светелку. В свидетелях жениха и невесты — дружка и дружку. Этакая смесь современного обычая и традиции.

И снова обратимся к свадебным снимкам дореволюционного периода. Фото старинной кубанской свадьбы начала века (инв.номер 12578) сдал в музей староминчанин Юрий Степанович Цапко. Передал его нам с одним условием, чтобы мы его обязательно атрибутировали. А еще обязательно указали, где и при каких обстоятельствах оно было найдено. В отличие от некоторых из предыдущих снимков, фото хорошо сохранилось, хотя найдено было не в бабушкином сундуке, а на мусорной свалке.

Сколько высоких слов придумали люди к слову «память». Вечная память, говорим мы в пожелание того, чтобы об умершем помнили как можно дольше. Это слова — из молитвы. А еще есть память сердца — живая, светлая, благодарная, незабвенная. Увы, наша память бывает не только благодарной и незабвенной, не только долгой и прочной. Она бывает и короткой, как выстрел, и дырявой, как решето.

Вот и с нашим снимком случилась прискорбная история. Допускаем, что хозяева снимка давно уже ушли из жизни. Но посмотрите, сколько на нем запечатлено народу, какие у всех благородные позы, какие красивые лица. Неужели не интересно сохранить его у себя на память, или передать, в крайнем случае, музею. Снимок изобилует множеством бытовых деталей. Свадьба пришлась на глубокую осеннюю распутицу: вон стоят в грязи чьи-то чуни-калоши. На переднем плане, на постеленной на земле кошме, сидят пятеро казаков. Один держит на руках живую овцу, видимо, из приданного невесты. Двое — с чарками в руках и изящным графинчиком с вишневой наливочкой, стоящим на белой салфетке с яблоками на закуску.

Всё на фото для нас вроде бы внове, и вместе с тем всё легко узнаваемо. Вот жених и невеста, вот дружко и дружка, вот младшая сестра жениха — светелка. Рядом с дружком жениха стоит старший боярин, рядом с дружкой невесты — старшая свашка. По иерархии боярин и свашка, конечно, выше дружка и дружки, но роли свои они уже исчерпали, тогда как дружко и дружка отвечают за своих подопечных до самого конца обряда. На груди у дружка красуется обязательная перевесь. На груди у дружки — квитка. Вот только по фамилии, к сожалению, мы никого назвать не можем.

В апреле 2006 года бабушкину фотографию казачьей тематики с запечатленным на ней свадебным обрядом музею передала староминчанка Анна Алексеевна Головань. В ноябре того же года она принесла в музей еще несколько фотографий из бабушкиного сундука, заодно помогла нам атрибутировать принесенные снимки. Всего несколько старинных фотографий на паспарту, а как обогатили они наши знания о казачьем быте в дореволюционный период!

В центре свадебного снимка (инв.номер 12338) — жених и невеста, дружко и дружка с лентами, перевесями и квитками на груди, старший дружко — боярин и старшая дружка — свашка. Снимок очень колоритный: на фоне глухой дворовой стены добротного, еще совсем нового, шилеванного дома с примыкающими к нему просторными шилеванными сенями, в два огромных окна, с выходящими во двор большими открывающимися вовнутрь дверями, разместилось 93 человека, не считая грудных лялек, в том числе тринадцать казаков — на железной крыше строения. Такого «густо населенного» снимка в нашем музее до этого еще не бывало.

А какая замечательная композиция получилась у фотографа-самоучки, сколько усилий, сколько мастерства и сноровки пришлось ему затратить, чтобы должным образом рассадить и расставить столь большую массу народа! Сколько горделивости в позах пожилых казаков, сколько удали в малолетних казачатах! Цементируют снимок счастливые жених и невеста. Пожилые казаки представлены на снимке обязательно парами. Без труда узнаются в них родители жениха и родители невесты, да и вообще вся родня с одной и с другой стороны. В руках двоих казаков мы видим по стеклянному штофу с обязательной на свадьбе вишневой наливкой. По всему видать, свадьба в самом разгаре, и ни одного пьяного лица, ни малейшего ни в ком куража.

Две казачки держат на руках запеленатых детишек. Одна из них, что в приспущенном на плечи платке, представляет невестину родню, многочисленных представителей рода Голованей. Она замужем за казаком Гаврилой Голованем (он стоит позади своей супруги). На коленях у нее годовалый сын, Алеша, будущий отец известного в станице ветерана, заслуженного работника народного образования Российской Федерации, Ивана Алексеевича Голованя, брата нашей дарительницы.

Их отец, Алексей Гаврилович Головань, родился в 1909 году. Таким образом, мы с уверенностью отнесли снимок к 1910 году. На другом снимке дореволюционного периода — коллективном фото учащихся Староминского одноклассного училища (инв.номер 12580) — Алеше Голованю уже восемь лет. Мы видим его рядом с учительницей (слева от нее) в учениках первого года обучения. В одноклассном училище дети учились три года, и училище давало приличное по тем временам начальное образование. В двухклассных училищах дети учились пять лет, и программа этих училищ была близка к гимназической.

Еще один, не менее колоритный снимок (инв.номер 12579): семья староминского казака Харитона Симоненко (начало 1910-х годов). В центре снимка — глава семьи со своей женой. По правую руку от отца — его старший сын, Герасим Харитонович. По левую (крайний справа в 1-м ряду) — меньший сын, Марк Харитонович. Рядом с Герасимом (справа) — его жена Екатерина. 2-я справа в нижнем ряду (перед Марком) — двухлетняя дочь Герасима и Екатерины, племянница Марка, Анисия Симоненко (в замужестве Головань) — будущая мама нашей дарительницы.

Две фотографии, со слов дарительницы, мы отнесли к середине 1920-х годов. На одной из них (инв.номер 12581) также запечатлена кубанская свадьба, но уже советского периода. По правде говоря, обряд нимало не изменился. Пожалуй, только пышности в свадьбе несколько поубавилось. Тем не менее, невеста все так же принаряжена в праздничную фату. Рядом с невестой — ее дружка, Анисия Симоненко.

Не пройдет и полгода, и родители отпразднуют уже ее свадьбу. На фотографии 1926 года (инв.номер 12582) мы видим женскую группу певческого хора Христо-Рождественской церкви станицы Староминской, где 2-й слева в ряду сидящих девушек запечатлена певчая хора, уже замужняя Анисия Головань.

Других подобных снимков, на которых были бы запечатлены одни и те же девушки-казачки, на одном в роли дружки, на другом уже в роли невесты, или даже замужней женщины, среди подаренных Анной Алексеевной снимков не было, зато были похожие снимки с девочками светелками. На свадебном фото друга семьи Голованей, Федора Ивановича Городниченко, отнесенном дарительницей к 1914 году (в инвентарной книге музейных поступлений оно пока не записано), в качестве светелки на его свадьбе выступает совсем еще юная девочка, которая на более позднем фото (также пока без инвентарного номера), запечатлевшем свадьбу сестры Федора Ивановича, Александры Ивановны Городниченко (предположительно 1918 год), снята уже в роли дружки.

Здесь мы отвлечемся от наших снимков и расскажем о самом свадебном обряде, реконструируем его по памяти своего детства. Начнем с того, что бояре, назначавшиеся на эту роль из лучших друзей жениха, играли ее, начиная со сватовства, принимая в нем участие в роли старост. Подъезжала к воротам дома родителей невесты двухрессорная линейка, и из нее выходили жених в парадной казачьей форме и старосты — один, постарше, с паляницей хлеба, другой, будущий старший дружко, или боярин, с бутылкой горилки для «могорыча», на случай если сватовство будет удачным.

Случалось, первый приезд жениха оканчивался неудачей, и тогда сваты приезжали на второй, и даже на третий день. Родители снова и снова спрашивали согласия дочки на замужество. Момент этот был во многом формальный, так как всё между молодыми было, как правило, уже обговорено. Однако требовалось ее обязательное подтверждение, и только получив его, родители вели сватов в зал к давно уже приготовленному праздничному столу. Жених первый раз в жизни садился за стол со своей невестой в присутствии ее родителей. Кроме бутылки «могорыча», на столе появлялся графинчик от родителей невесты. Старосты и родители праздновали удачное сватовство. А девушки-соседки, нутром чуя, что сватовство состоялось, собирались под окнами и заводили свои «весильные» песни.

Сваты возвращались домой, а жених оставался с этого вечера в доме родителей невесты. Приходил каждый вечер на ночь и уходил только утром, и так до самой свадьбы. Такой был обычай. После помолвки родители невесты посещали дом жениха, приходили «на розглядыны». Назначался день свадьбы, к примеру, на праздник «Осенней Казанской». Накануне свадьбы жених приходил с боярами в дом невесты на вечеринку. Сидел по правую руку от нее, впервые надевшую на себя фату. Обычно невеста надевала фату только в доме жениха, но некоторые семьи держались обычая принаряжать невесту в фату и на предсвадебной вечеринке в доме ее родителей.

Справа от жениха сидели дружко и старший боярин, слева от невесты — дружка и старшая свашка. По обычаю, после вечеринки старшая дружка должна была идти «ночевать» со старшим боярином. Существовал в ту пору в наших местах обычай непорочного, целомудренного кохания, служившего гарантией прочной семейной жизни в будущем. Вот почему невеста старалась выбрать старшую дружку, а жених старшего боярина, из числа «незанучеванных» друзей и подруг, а главное — нравящихся друг другу, положивших друг на друга глаз. Черед свадьбы дружки обычно наступал за свадьбой ее старшей подруги, и невеста делала все от нее зависящее, чтобы так оно и было. При венчании жениху и невесте клали под ноги рушник, и невеста, сходя с него, старалась обязательно потянуть его каблучком. Это значило, что ее дружку тоже скоро возьмут замуж.

Однако вернемся на предварительную вечеринку, что проводилась в доме родителей невесты. С полудня подружки наряжали невесту, и со старшей дружкой она ехала на линейке приглашать гостей — соседей, родственников. Лошади украшались цветами и попонами с инициалами молодой. Приглашались все, но, прежде всего, молодые. А за стол садились и вообще только молодые, как девчата, так и парубки. Замужние и женатые за стол не садились, хотя могли находиться в доме, наблюдая, как веселится молодежь.

Спиртным, в основном вином, молодых обносили родители. Угощали с подноса. На столах спиртное не присутствовало, и угощение было не обильное. За всю вечеринку на каждого из гостей приходилось от силы по два стограммовых стаканчика, или, как тогда говорили, рюмочки. Главное свадебное действо разворачивалось, как водится, на другой день и проходило уже в доме родителей жениха.

Накануне жених с боярами объезжал всю родню, знакомых и приятелей и приглашал всех на свадьбу. Бояре одевались в полную казачью форму, на шапке каждого была приколота «чирвона квитка» с голубой, синей или красной ленточкой. Цветы пестрели в кольцах уздечек, в гривах коней и даже в их хвостах. У старшего боярина на груди красовались две широкие ленты. На женихе ни цветов, ни лент не было, но конь его покрывался ярко-красной попоной (открытой оставалась только морда лошади, а хвост выходил наружу через специально проделанное в попоне отверстие).

Жениха называли в свадебные дни «князем». Через плечо его за спину была перекинута на позолоченной тесьме «перевесь» — знак «княжеского достоинства». Объезжая родственников и приятелей и приглашая их на свадьбу, он имел на руках «шишку» в белом платочке — небольшую, украшенную вылепленными на ней узорами, белую сдобную булочку. На свадьбу приглашал от своего имени и от имени своих родителей.

Но вот жених с боярами возвращались домой, приходили гости, и начиналась церемония «вечери» в доме родителей жениха. За столом уже сидели приглашенные и встречали жениха и бояр пожеланием «Многие лета». Вскоре появлялась невеста со своими дружками. В дверях молодую встречала свекровь. Невеста кланялась ей в пояс, и они трижды целовались. Невеста проходила с дружками в зал, заблаговременно покинутый гостями жениха, да и самим женихом. Наступала «вечеря» дружек, и ни жениху, ни его гостям присутствовать на ней не полагалось.

За столами мало пили, но много пели. Пьяных на вечере никогда не было. Драка во время гуляния считалась верным признаком того, что союз молодых будет непрочным, и поэтому на свадьбе никто не напивался. После вечери невеста низким поклоном благодарила свекровь за угощение и встречалась с женихом. Столы убирались, у глухой стены ставились стулья и лавки, и сюда переходила общая молодежная предсвадебная вечеринка. Отплясывали допоздна, а потом жених отводил невесту в ее дом. Во двор с боярами уже не заходил, останавливался у ворот, оставляя невесту одной провести свою последнюю девичью ночь. Следующую ночь она останется с ним, возможно, уже навсегда. Завтра у них венчание и свадьба.

На обряде венчания я останавливаться не буду. Во-1-х, он подробно описан в моей музейной разработке «Старинная кубанская свадьба». Во-2-х, он мало в чем изменился с дореволюционной поры. В день венчания, от начала и до окончания обряда, молодым не разрешалось ни пить, ни есть: таинство брака приравнивалось к таинству причастия, когда тоже не разрешалось ни пить, ни есть. И хотя молодые были проголодавшиеся, в доме у свекрови, куда они возвращались из церкви, невеста все равно не притрагивалась к пище. Здесь причина была иная: чтобы свекровь «не грызла ей всю жизнь голову и не попрекала ее куском хлеба».

В доме жениха молодые вообще сидели не более десяти минут, после чего невеста уезжала к себе домой, а в доме начинали готовить свадебный «поезд», чтобы ехать за приданным невесты. На улице и во дворе царило большое оживление. Распахивались настежь ворота. Мать жениха выходила с полным подолом конфет и орехов, а также медных монет, и осыпала ими «поезд». Из ворот наметом выезжали линейки, за ними — запряженная тройкой коней огромная гарба. На передней линейке ехали жених со старшим боярином и дружком, которые везли с собой «могорыч». Въехать в ворота невесты без «могорыча» было невозможно: ворота были не только закрыты, но и заперты на несколько висячих замков. Сверху на ворота устанавливалось «орудие» — колесо от гарбы, в маточницу которого, как в жерло, вставлялись «снаряды» — палки, которые от удара по ним дощечкой вылетали, обстреливая подъезжающих. Приходилось доставать горилку и откупаться ею от «артиллеристов», чтобы те впустили поезд во двор.

Но вот молодой с боярами заходил в дом. Невеста кланялась вошедшим в пояс, но дружки не спешили предоставить им место за свадебным столом. Дружко начинал «частувать» — наливать и боярам, и дружкам по рюмке. Только после такого задабривания все оказывались за общим столом, но и здесь продолжался беспрерывный торг за невесту. Обмениваясь «могорычом», на свадьбе демонстрировали лад и уклад. Все это действо сопровождалось свадебными песнями.

Вообще вся кубанская свадьба от начала и до конца, все три или четыре дня, пока она длилась, держалась исключительно на обрядовых песнях, и без них любой пересказ обрядового действа выглядит бледным. И все же мы обойдемся сейчас без свадебных песен, так как имеем целью рассказать, прежде всего, о главных действующих лицах свадьбы — женихе и невесте, старшем боярине и старшей свашке. А также про дружка и дружку, про невестиного братика и молоденькую светелку, которой обычно назначалась младшая сестра жениха. Возможно, именно поэтому на светелку так дружно наезжали невестины дружки.

Впрочем, они наезжали и на невесту, и на жениха, и даже на их родителей, вставляя их имена в «корительные» песни. Особенно доставалось боярам, которые сидели напротив дружек. Из мужчин один только жених имел право сидеть в ряду дружек, рядом со своей невестой. Рядом с женихом сидела светелка. Начиналось угощение, и если бояре пили до дна, сколько бы рюмок не преподносил им дружко, то дружки только прикасались к чарке губами и тут же возвращали ее дружку. Бояре наблюдали, какая дружка как пьет, и незлобиво их высмеивали. Те перемигивались и продолжали «пышиться». Вообще же пить было некогда, так как песни следовали одна за другой, цементируя и направляя свадебное действо.

Сегодня это может показаться удивительным, но старинная свадьба была отнюдь не развлекательным зрелищем, а имела воспитательное значение. Причем нравственный урок преподносился не только в поздравлениях и напутствиях молодых, а разыгрывался в обрядовых действиях. На свадьбу звали не только друзей, но, прежде всего, знающих свадебный обряд, помнящих очередность действий и песен. В доме жениха на столе молодых ожидало гильцэ — вставленное в хлеб деревце, украшенное бумажными цветами, лентами и конфетами. Веточки его обмазывались тестом и запекались. Гильце символизировало создание новой семьи — новобрачные, как птицы на дереве, должны были свить свое гнездо. А еще оно олицетворяло богатство и достаток в доме.

Когда молодые направлялись в дом жениха, перед двором обязательно разжигался костер, который бояре должны были загасить ногами. Иногда суженый проводил невесту по углям, а чаще новобрачные, взявшись за концы платка, перепрыгивали через пламя, чтобы все лихо осталось в огне. Пустых, незначащих деталей в свадебном действе не было. К примеру, когда шли к невесте, неженатые хлопцы не пускали суженого в дом, проверяя тем самым его находчивость и упорство и демонстрируя свое желание не спешить с женитьбой, вволю нагуляться. Впрочем, получив выкуп, сразу отступались.

В это же время ребенок из числа родственников жены вооружался палкой с налепленными на ней репьями, силясь запустить ею в чуб жениху. От него тоже надо было откупиться. В свадьбе было много озорства, и проходила она весело, как красочный, на всю жизнь запоминающийся праздник. Так, в доме жениха, когда все ложились спать, отец назначал охрану, чтобы она стерегла двор от воров, и сам же приваживал воров, выставляя две четверти самогонки, которую они должны были умыкнуть. Вся свадьба так и проходила: одни ставили условия, другие откупались, одни стерегли, другие пытались украсть, причем украденными могли стать даже отец с матерью.

Однако вернемся к главным действующим лицам свадебного действа, а для этого задержимся в доме невесты, где возле молодой «княжны» неотступно находится ее младший братик, выполняя отведенную ему роль. Свашки поют прощальные песни, вставляя в традиционные тексты ее имя, и, адресуясь к невесте, незаметно расплетают красную ленту в ее косе, перевязывают ею ногу братику выше колена, как бы утверждая, что сестринские теплые чувства к нему с замужеством сестры не охладеют. Все песни на свадьбе можно разбить, таким образом, на «весильные», «корительные» и «печалостные». И то сказать, где смех, там и слезы.

Дальше по ходу действа предполагалось пришить белый восковой цветок на головной убор жениха: эту процедуру выполняла светелка. Дружки отделяли от фаты молодой восковую «квитку», и светелка, дождавшись благословения родителей невесты, пришивала ее к шапке жениха. Момент был важный, многозначительный. С этого момента девичья покорность родителям переходила в мягкую, как воск, покорность мужу.

Шапку с «квиткой» должен был принять на хранение старший боярин. Одной рукой он должен был взять от светелки шапку, а другой схватить со стола специально украшенную бутылку горилки. Однако старшая свашка тоже не дремала. Случалось, она оказывалась порасторопнее боярина, и тогда бояре должны были выкупить шапку у дружек. Все за ту же бутылку горилки.

Но вот стол прибирался, и сваты вносили каравай, который надо было разрезать на кусочки, чтобы хватило всем присутствующим. Это была обязанность дружка. Свашка при этом обделяла гостей «шишками». Церемония в доме невесты постепенно подходила к концу. Дружки прощались с невестой, бояре складывали на гарбу ее приданное. Сделать это было не так то просто: на кровати и на сундуке («скрыни») сидели родственники и соседи невесты, и все требовали «могорыча», иначе, мол, не встанем до самой ночи.

Откупаться приходилось все тому же дружку. Откупался все той же горилкой. Иногда горилки не хватало, и тогда на гарбу складывались вещи вместе с сидящими на них людьми. Наконец, приданное увозилось, и начиналась церемония одаривания молодых разного рода подношениями. Отец и мать произносили прочувственные речи, даря дочке корову, или стельную телочку, пару, а то и больше, овечек. Гости дарили кто гусей, кто деньги, кто отрезы на платье. Одарив, молодых провожали за ворота, а в доме оставались одни «старики». Гуляли весь вечер, а утром рядились ряженными, чтобы отнести невесте «завтрак».

В доме жениха тоже одаривали молодых. Кроме денег, дарили ульи пчел, овец, мешки пшеницы, что кому взбредало в голову. Церемония затягивалась обычно допоздна и завершалась уже при свете лампы. Тут уж дружек не было, и никаких свадебных песен не исполнялось. Бояре, немного посидев за столом, прощались с женихом и невестой и уходили по домам. Только старший боярин должен был оставаться с ними до конца. Такая уж у него была доля.

Впрочем, большинство гостей тоже не расходилось, оставалось в доме до утра, правда, по своей охоте. А утром приходили ряженные, и начиналась шутовская свадьба, на которой молодые были уже не молодые, а выступали как свидетели. Обряд шутовской свадьбы дожил до наших дней, и мы пересказывать его здесь не будем. В ней наличествует много озорного и попросту хулиганского, и служить для подражания она не может. Хотя как реликтовый пережиток шутовская свадьба продолжает жить, это, как говорится, совсем иная история.

Итак, мы атрибутировали практически все снимки, подаренные музею Анной Алексеевной Головань, однако есть в составе ее дарения снимок, который явно выпадает из общего ряда старинных фото, опираясь на которые, мы попытались воссоздать обряд старинной кубанской свадьбы, хотя и имеет непосредственное к ним отношение. Это портретное фото (инв.номер 12583) казачьего унтер-офицера Герасима Харитоновича Симоненко, деда нашей дарительницы. Судя по униформе (гимнастическая рубаха вместо бешмета), снимок был сделан после Февральской революции, когда казачье обмундирование было упразднено и заменено на более соответствующее военному времени (решение Кубанской Рады от 19 апреля 1917 года).

Другие детали униформы позволяют отнести снимок вообще к периоду Гражданской войны, потому что именно Гражданская война породила такое явление, как врубленные лампасы и пришитые погоны, служившие знаком того, что казак решился умереть, но не изменить данному слову и принятому решению. Намертво пришитые погоны и врубленные лампасы мы видим и на нашем снимке. Если же принять во внимание, что Герасим Харитонович Симоненко домой не вернулся, а эмигрировал в 1920 году вместе с Русской Армией генерала Врангеля из Крыма в Грецию, можно отнести атрибутируемый снимок и к первым годам эмиграции, времени пребывания казаков на греческом острове Лемнос.

Как бы то ни было, это был человек чести, до конца своих дней оставшийся верным однажды данной присяге. Им, людям чести, посвящаем мы дальнейшее свое повествование. Опираться будем, как и прежде, на фототеку музейного фонда. А начнем свой рассказ с экскурса в русско-японскую войну, столетие которой мы недавно отметили. В отличие от остальных войн, которые Россия вела в девятнадцатом и двадцатом столетиях, русско-японская война была единственной войной, развязанной Россией, а не навязанной ей насильно. Тем и обиднее, что с триумфом начатая, она бездарно для нас закончилась, сулила России славу, а обернулась для нее позором.

НА СОПКАХ МАНЧЖУРИИ

Давно мечтал побывать в гостях у самобытного и, без сомнения, очень талантливого местного художника Валерия Владимировича Перлика, руководителя детской студии «Малая пластика» при Доме детского творчества, и когда такая возможность представилась, рад был ознакомиться с его ярким, во многом нетрадиционным творчеством, с работами его талантливых студийцев. Целью моего визита было отобрать детские работы для разворачивавшейся в те дни в музее выставки «Как прекрасен этот мир!», для чего я встретился с ним и его подопечными в домашней мастерской художника, где, собственно, и проходят занятия студии.

Вместе мы отобрали необходимое количество работ, и я уже подумывал откланяться, когда Валерий Владимирович предложил мне ознакомиться с мемориальным архивом своего деда, Якова Демьяновича Перлика, служившего в начале 20-х годов в одном эскадроне с уже тогда прославленным комэском, Георгиевским кавалером и кавалером ордена Красного Знамени, будущим Маршалом Советского Союза, Георгием Константиновичем Жуковым. Факт этот настолько для нас значительный, что мы просто обязаны на нем остановиться. Пусть даже в ущерб внутренней логике нашего общего повествования.

Приезжая по делам в станицу Ленинградскую (бывшую Уманскую), я постоянно восхищаюсь отношением наших соседей уманцев к истории своей станицы. Белой завистью завидую наличию в ней бронзовых памятников Суворову, Пушкину, Жукову. Ну ладно, Ленинградский район богаче нашего, может себе позволить раскошелиться на памятники. Но ведь должен же быть хоть какой-то мотив в выборе памятника. Мотив, между тем, был, и самый что ни на есть серьезный. И Суворов бывал в этих местах, и Пушкин проезжал по почтовому тракту, на одной из станций которого выпало впоследствии разместиться Уманскому куреню. В апреле-июне 1943 года в станице Ленинградской размещался штаб Северо-Кавказского фронта, и побывавший на Кубани с инспекционной поездкой член Ставки ВГК Георгий Константинович Жуков наверняка мог пребывать какое-то время в Ленинградской.

А в августе 1920 году, в то время еще рядовой красноармеец Жуков, двигаясь со своей частью из Армавира в сторону Приморско-Ахтарской, побывал не только в Уманской, но и в Староминской. Об этом, в частности, свидетельствуют воспоминания староминчанина Якова Демьяновича Перлика. Перечитаем ту часть его записок, которая, что называется, по нашей теме.

До революции семья Перликов насчитывала 10 человек и была бедной. В 1914 году старший брат Якова Демьяновича был призван на германскую и через два года погиб. В октябре 1918 года умер отец, а в марте 1919-го мать, и все заботы о семье легли на плечи 18-летнего Якова. И без того бедняцкое хозяйство практически сразу же распалось. Посоветовавшись, дети решили продать отцовский дом. Маленького Алексея определили в детский приют, а Яков вступил в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии, влившись в проходивший через станицу 4-й кавалерийский полк 1-й Кавказской кавалерийской дивизии.

Прошли годы, и от некогда большой семьи Перликов никого, кроме братьев Якова и Алексея, не осталось. Яков, записавшись добровольцем в РККА, всю службу прошел в одном и том же полку, хотя наименование части неоднократно менялось. В музейных фондах имеется фото на паспарту, где он запечатлен в группе бойцов и командиров 38-го Ставропольского кавалерийского полка 7-й Самарской кавалерийской дивизии (казарма имени товарища Гая). Снимок был сделан в Минске в марте 1924 года. В центре снимка — председатель ВЦИКа Михаил Иванович Калинин.

Через месяц, в апреле 1924 года, Яков был демобилизован, и к этому времени 38-й Ставропольский полк был переименован в 37-й Самарский кавалерийский полк 7-й Самарской кавалерийской дивизии. Кстати, название Ставропольского он имел вовсе не по губернскому городу Ставрополю, а по городу Ставрополю на Волге (ныне Тольятти, где выпускаются известные всей стране автомобили). 2-м эскадроном этого полка командовал будущий маршал Жуков. В этом же эскадроне служил староминчанин Перлик.

Снимок получился густо «населенным», и даже родные Якова Демьяновича не могут узнать сейчас в ком-либо из красноармейцев своего деда. Да что там красноармейца Перлика, комэска Жукова и то невозможно распознать. Очень похож на него расположенный рядом с Калининым командир с крупными, как у Жукова, чертами лица, с характерной ямочкой на подбородке, с орденом Красного Знамени на шинели, которым Жуков был награжден тремя годами раньше, в марте 1921 года, за умелое руководство боем под селом Вязовая Почта Тамбовской губернии.

Правда, есть на снимке и другой похожий на Жукова той поры орденоносец — четвертый слева в 3-м сверху ряду, и оба атрибутируемые нами персонажа не имеют характерных усиков, какие Жуков носил в начале 20-х годов, когда впервые встретился со своей будущей женой, деревенской учительницей, Александрой Диевной, с которой он запечатлен на ряде ранних семейных снимков. Правда, усы легко сбриваются и также легко отращиваются. И вообще на всех последующих снимках Жуков усов уже не имел.

Что до Якова Демьяновича Перлика, то ни после Гражданской, ни после Великой Отечественной войны, которую он закончил младшим лейтенантом, в армии он так и не остался. Великую Отечественную он закончил, служа при штабе 156-й полевой армейской базы трофейного управления 3-го Украинского фронта, позже служил в Центральной Группе войск в Восточной Германии. Имел все условия для роста, однако военной карьере предпочел мирную работу бухгалтера. А вот его брат Алексей, напротив, стал кадровым военным — офицером Советской Армии.

Еще более показательна судьба Георгия Константиновича Жукова. Родился он в малоземельной крестьянской семье в деревне Стрелковка Калужской области. Сапожничал вместе со своим отцом в Москве, рано постиг скорняжное ремесло и в пятнадцать лет перешел уже в разряд мастеровых, так что его величали с тех пор не иначе, как Георгием Константиновичем, и ему подчинялись трое мальчиков-подмастерьев. Но вот началась первая мировая война, и это круто перевернуло его жизнь.

Признанный годным для службы в кавалерии, он окончил учебную команду школы унтер-офицеров и в звании вице-унтер-офицера был направлен на Юго-Западный фронт. Здесь он участвовал в боях как разведчик, часто ходил за «языком» за линию фронта. За неоднократно проявленную в боях храбрость и успешное выполнение боевых заданий был награжден двумя Георгиевскими крестами.

В начале февраля 1918 года Жуков заболел сыпным тифом. Только переболел, как в апреле того же года, был инфицирован возвратным тифом. После выздоровления в августе того же года он вступил добровольцем в 4-й кавалерийский полк 1-й Московской кавалерийской дивизии, в составе которой воевал в боях против Белой армии Колчака. Летом 1919 года 1-я Московская кавалерийская дивизия была переброшена на Южный фронт. Здесь она была переименована в 1-ю Кавказскую кавалерийскую дивизию. Именно в эту дивизию влился Яков Перлик, вступив в РККА, когда в августе 1920 года дивизия маршем проходила через Староминскую, направляясь в Приморско-Ахтарскую для отражения десантировавшихся на Кубани войск белого генерала Улагая.

На Кубани дивизия задержалась до конца этого года. Она принимала участие в ликвидации местных вооруженных бандформирований, которых мы называем так по терминологии того времени. Впрочем, бандитов, и впрямь, хватало, так как во всякое смутное время высокая преступность — явление, можно сказать, обычное и даже закономерное. Однако я специально делаю акцент на этом факте биографии Жукова, чтобы показать, что, как человек своего времени, он имел на себе все родимые пятна этого времени. К их числу мы относим его участие в борьбе с так называемой антоновщиной — в разгроме крестьянского восстания в Тамбовской губернии, где против крестьян, в том числе против мирного населения, были впервые применены военные отравляющие газы.

Восстание было вызвано разорительной для крестьян политикой «военного коммунизма», в основе которой лежала продразверстка — система принудительных заготовок сельскохозяйственной продукции с помощью вооруженных продотрядов, то есть силой. Выступление крестьян было жестоко подавлено, однако именно оно во многом обусловило отказ советской власти от политики «военного коммунизма» и переход страны к НЭПу, когда в промышленности начали воссоздаваться элементы регулируемого государственного капитализма, а разорительная продразверстка на селе была заменена более прогрессивным и менее разорительным продналогом.

Впрочем, общеизвестные исторические факты мы сознательно опустим, чтобы с не меньшей скрупулезностью осветить роль комэска Жукова в подавлении вооруженного выступления, упрощенно именуемого в нашей историографии «Делом Антонова», или «Антоновщиной» (восстанием крестьян руководил эсер Антонов). Тяжелых боев с антоновцами было немало, но особенно трудным выдался бой под Вязовой Почтой, где эскадрону Жукова противостоял значительно превосходивший его по численности противник. Бой продолжался несколько часов и завершился полным разгромом крупного скопления антоновцев. В этом бою, как свидетельствуют документы о представлении Жукова к ордену Красного Знамени, он проявил «умение искусно применять различные боевые средства в тесном их взаимодействии при выполнении поставленной задачи». Уж, не о применении ли иприта идет здесь речь?

Староминчанин Перлик воевал под началом комэска Жукова, но военным так и не стал, а Георгий Константинович Жуков стал тем, кем стал, — выдающимся военачальником, полководцем, Маршалом Великой Победы. Родившийся на зимнего Егория, 15 декабря 1896 года (2 декабря по новому стилю), он был наречен Георгием и ему, как и его небесному покровителю, было предначертано стать Победоносцем. Но это случилось не враз и не вдруг, до этого должно было пройти целых полвека. А пока...

А пока полыхают безбрежные привольные степи вселенским пожаром, носятся по ним, обезумевшие от выстрелов, кони, прочно, будто срослись с лошадьми, сидят в кавалерийских седлах вооруженные люди. Одни из них — воины Пресвятой Богородицы, нашей Небесной заступницы. Они в погонах черного и красного цветов, символизирующих собой траур по утраченной народом свободе. Другие — богоборцы с красными звездами на шлемах, символизирующими вновь обретенную ими свободу, правда, замешанную на крови. В числе вторых мы видим Георгия Жукова.

Гражданскую войну он закончил командиром эскадрона и с орденом Красного Знамени на груди. Кителей красные командиры тогда не имели и ордена носили на гимнастерках, а на упоминавшейся мной фотографии 1924 года некоторые командиры надели их прямо на шинели. Где-то в их числе обязательно должен быть орденоносец Жуков. Не может его не быть на этом снимке, потому что он служил именно в этой дивизии и слава о нем гремела уже не только в родной дивизии, но и за её пределами.

Первая советская боевая награда пришла к нему, когда ему только-только исполнилось двадцать пять. Сколько их будет в его жизни, будут знать только он и его семья. На известном портрете Георгия Константиновича работы художника Павла Корина мы насчитали тридцать пять боевых наград. Для части наград не хватило на мундире места, и они были размещены Жуковым, что называется, ниже пояса.

Староминчанин Яков Перлик был демобилизован из РККА в 1924 году, а комэск 37-го Самарского полка 7-й Самарской дивизии Георгий Жуков в том же году, в возрасте 27-ми лет, был назначен командиром 39-го Бузулукского кавалерийского полка 7-й Самарской дивизии (город Бузулук — это районный центр в Самарской губернии). Полком он командовал до мая 1930 года, с перерывом на время учебы в Высшей кавалерийской школе в Ленинграде. После окончания курсов по подготовке высшего командного состава, в мае 1930 года, был назначен командиром кавалерийской бригады.

С марта 1933 года, более четырех лет, он командовал 4-й кавалерийской дивизией, бывшей во время гражданской войны ядром Первой Конной армии Буденного, но пришедшей с тех пор в упадок, сделал ее образцовым соединением Красной Армии, за что был удостоен ордена Ленина. В июне 1937 года его назначают командиром кавалерийского корпуса. Вот-вот разразится ужасная, невиданная по своим масштабам война, а в стране, по личному указанию Сталина, развертывается небывалая по своим масштабам чистка военных кадров. Жуков в этой чистке, по счастью, уцелеет. По счастью, для себя. По счастью, для нашей страны.

Здесь мы свой рассказ о выдающемся полководце Георгии Константиновиче Жукове на время прервем, чтобы обратиться к предметам мемориального архива Якова Демьяновича Перлика, человека самой мирной, пожалуй, на земле профессии — профессии бухгалтера. В 30-е годы он будет работать старшим бухгалтером Староминского отделения Государственного банка СССР (в конце жизни начальником райплана Староминского райисполкома), но мы обернемся ещё к дореволюционному периоду его жизни. Обратим внимание на составленный им в 1918 году, тогда еще учеником 6-го класса Староминской гимназии общества «Просвещение», и с тех пор постоянно пополнявшийся сборник его любимых песенных текстов. В рукописном сборнике — русские и украинские, свадебные и обрядовые, лирические и гражданские, грустные и веселые песни. И, конечно, походные песни кубанских (черноморских) казаков. На обложке песенника — сделанная красивым каллиграфическим почерком надпись «Мои любимые песни».

Составление песенников с любимыми народом песнями занимало молодых людей во все времена, и только в наше время вышло почему-то из моды. Мы уже рассказывали о свадебных обрядовых фотографиях начала двадцатого века, принадлежавших отпрыскам старинного казачьего рода Городниченко. Определенный интерес представляют принадлежавшие Гродниченко книги еще пушкинской поры, каталоги, проспекты, бланочная продукция конца девятнадцатого — начала двадцатого века. А еще — заветная тетрадка с записями любовных песен второй половины девятнадцатого века. И не только со словами песен, но и с указанием их тональности. «Голос томный, меланхолический», — читаем установку для исполнения одной из песен. И словно бы наяву слышим песню «Меланхолия» в исполнении несравненной Софии Ротару.

Что же до песенника Перлика, то помимо песен, записанных им еще в пору своего ученичества, есть в нем и песни более позднего времени, скажем, 50-х годов («Не бывать войне-пожару», «Москва — Пекин», «Гимн демократической молодежи», «О Сталине мудром, родном и любимом...»). Однако нас сейчас больше интересуют песни, какие пела молодежь в роковое предреволюционное время. Хотя песенник нашего гимназиста и отличает известная эклектичность, записанные в нем песни сами собой выстраиваются в ряд, красноречиво свидетельствующий о том, какими идеалами жила тогда гимназическая молодежь.

Не будем забывать, что пора советской власти на Кубани еще не настала, что в станице Староминской было налицо двоевластие — одновременно существовали не признававшие одна другую власть Совета и власть атаманского правления, но большевистская пропаганда уже делала свое дело, и установление новой власти было предрешено. Перелистаем же песенник той поры, вчитаемся в слова забытых и полузабытых текстов. Увидим, какие мелодии были тогда на слуху, припомним хотя бы некоторые из них. Насладимся искусством вокализации слов. Вдохнем аромат эпохи.

Не будем удивляться, что следом за словами официального гимна «Боже, Царя храни», явным диссонансом ему, в сборнике идет революционная «Марсельеза». Многозначаще видятся в сборнике названия песен с только что закончившейся Великой войны — «На далекой Австрийской границе», «За горами, за Карпатскими», впоследствии, к сожалению, неоправданно забытых. А разве меньше говорят нам слова «Варшавянки» — песни политических каторжан и революционного подполья или «Интернационала» — будущего партийного гимна большевиков? И как же отрадно было обнаружить в песеннике слова созданных десятью годами до того, как они были записаны, и сразу же сделавшихся народными песен, которые уже тогда были отнесены к категории вечных творений народа. Я имею в виду песню русского патриотизма и мужества — «Варяг» и вальс солдатской грусти и нежности — «На сопках Манчжурии».

Любая война имеет свои предпосылки и свои итоги. Более века прошло с русско-японской войны 1904-1905 годов. Что мы знаем о ней, что нам может о ней сегодня напомнить? Несколько строчек из песни о гордом «Варяге»? Вальс «На сопках Маньчжурии»? Отдельные эпизоды исторических романов? Вот, пожалуй, и все. Между тем, русско-японская война — это трагическая страница в нашей истории. Жизнь, как известно, включает в себя не только бравурные марши победных парадов, но и траурные мелодии Фридерика Шопена.

Русско-японская война 1904-1905 годов надолго определила наши отношения со Страной восходящего солнца. Прошло уже более века, а японская дипломатия все еще добивается возвращения Японии четырех островов нашей Курильской гряды. Нетрудно понять, откуда идут корни этих разногласий. Зрить в корень, призывал нас литературный шутник Кузьма Прутков. Зрить в корень — значит, правильно оценивать свое прошлое. Зрить в корень — значит, правильно ориентироваться в своем будущем.

Однако мы пишем сейчас не трактат об истории русско-японской войны и поэтому сильно углубляться в нее не будем. Расскажем о войне посредством фотографий из нашей музейной фототеки. Ни предпосылок, ни итогов войны они, естественно, не раскроют. Однако общее представление о ней мы из них получим. Это и есть наша задача и наша цель.

Большинство фотографий мы получили от тогдашнего атамана станицы Канеловской, ныне штатного сотрудника правления Ейского отдела ККВ, отвечающего за связь казачьего общества с другими общественными организациями, а также СМИ, подъесаула Валентина Григорьевича Малого. Они — о наших земляках-канеловчанах (именно канеловские казаки воевали в составе 1-го Уманского полка на японском театре боевых действий) и наглядно передают как военный подвиг земляков, так и социально-экономическое положение региона во время русско-японской войны, обременительной в целом для России, однако нимало не нарушившей мирное течение жизни кубанских станиц, в том числе Староминской и Канеловской. Под этим ракурсом и посмотрим на давно минувшие события.

Представим себе: где-то, на самом краю света, Россия ведет кровопролитную войну со своим дальневосточным соседом, Страной восходящего солнца, Японией, а в это время в, общем-то, совсем небольшой по заселенности кубанской станице Канеловской ускоренными темпами ведется грандиозное строительство красивейшей во всей округе Свято-Троицкой церкви. Через год кровопролитная война завершится, а еще через год в станице Староминской пройдет церемония открытия и освящения новой церкви-красавицы кирпичной постройки — церкви Святого Пантелеймона. В станице Уманской в это время и вообще будет воздвигнут шедевр церковной архитектуры — Свято-Трехсвятительский храм. Нас, однако, больше интересует церковь в станице Канеловской. Как и остальные названные нами храмы, она будет разрушена в начале 30-х годов, и судить о ней мы можем только по рассказам стариков. А еще — по чудом сохранившимся фотографиям храма.

Перед нами — снимок 1906 года (инв.номер 12286), на котором запечатлены Канеловская станичная старшина и члены станичного общества на фоне сооружаемого в Канеловской храма. О том, что строительство храма еще не завершено, свидетельствует наличие лесов на его куполах. На лесах куполов, на самих куполах, на кровле церкви и ярусах звонницы позируют многочисленные казаки общим числом 17 человек. 22 человека насчитывает группа старшин и других уважаемых людей станичного общества, чинно расположившихся на положенных на кирпичины досках.

Церковь поражает своими размерами и воистину божественным благолепием. Взметнувшуюся ввысь двухъярусную звонницу венчает не шатровый, как принято в церковной архитектуре, а округлый купол, пять куполов красуется на самой церкви. Одна только южная сторона храма насчитывает 17 окон, не считая подкупольных окон и проемов звонницы. Событие, которое запечатлено на снимке, несомненно, связано с завершением строительства храма. В группе казачьей старшины — атаман станицы Канеловской, участник русско-японской войны, сотник и Георгиевский кавалер, Афанасий Петрович Шевченко, и последний ее атаман, и тоже Георгиевский кавалер, Илья Арсентьевич Сосык, впоследствии активный участник белого движения (в 1920 году он эмигрирует за рубеж, в 1945 году будет репатриирован в Советский Союз, а закончит свой жизненный путь в лагерях НКВД в Казахстане).

Около двух тысяч кубанских казаков участвовало в русско-японской войне 1904-1905 годов, в том числе — две казачьи сотни, полностью формировавшиеся из казаков-канеловчан и входившие в состав 1-го Уманского полка и 20-го Сводного пластунского батальона. В боях у Сандепу (11 — 18 января 1904 года) и в февральском 500-километровом рейде по японским тылам Хунхе, Нючождан и Инкоу, как свидетельствует военная хроника той поры, особо отличились казаки-пластуны батальонов второй очереди.

В боях у деревни Суману (25 — 29 января 1905 года), в атаке у деревни Донсязой (7 мая), в рейде по японским тылам в районе Хайчэн и Данцяо в феврале и в рейде на Синитинь и Факумогинь в мае 1905 года доблестно показали себя казаки 1-го Уманского полка и те же пластуны (всего в войне участвовало пять пластунских батальонов), а также казаки-артиллеристы 1-й батареи Кубанского войска. Во время рекогносцировки левого фланга расположения японских войск на реке Ляохе геройски погиб казак из станицы Калеловской, Георгиевский кавалер Ефим Пономаренко.

Перед нами — фото на паспарту (инв.номер 12282), на котором запечатлено 18 казаков-канеловчан и четыре казачьих офицера. Буквально все — с боевыми Георгиевскими крестами и Георгиевскими медалями на черкесках. Четыре казака, в том числе старший урядник Василий Артемович Гречка (1-й слева в переднем ряду), имеют по два Георгия, а один казак с черной окладистой бородой — даже три. Все казаки — нижних офицерских чинов. У всех — цифры «20» на погонах — свидетельство принадлежности их к 20-му Сборному пластунскому батальону. Фото датируется 1906 годом.

Следующее фото (инв.номер 11667) относится ко времени службы Василия Артемовича Гречко в 5-ом Обозном кадровом батальоне в городе Ровно Волынской губернии (февраль 1907 года). На оборотной стороне паспарту — пространная надпись, адресованная родителям, Артему Семеновичу и Марии Захаровне Гречко: «Дорогимъ родителямъ на память о службе взводнымъ въ 18-й роте 5-го Обозного кадрового батальона от любящаго сына Васiлiя Гречки. Со своими друзьями. Слева сидит ротный каптенармусъ Иванъ Павловичъ Величковъ, а стоитъ взводный Сергей Самсоновичъ Колотенко. Оба из Курской губернiи. Оба старшiе унтеръ-офицеры. 24 февраля 1907 года, город Ровно Волынской губернiи».

Еще один «привет» родителям от «почтительнейшаго сына» Василия Гречко относит нас ко времени его службы в составе 5-го Обозного кадрового батальона (октябрь 1905 года). На снимке (инв.номер 11666) — учебная команда батальона — 21 курсант в белоснежных гимнастерках с погонами младших унтер-офицеров и 9 старших унтер-офицеров и старших казачьих офицеров в фуражках, светлых френчах с портупеями и с шашками. Казачьими — без гарды и кавалерийскими — с гардой.

От обилия белого цвета (даже в траве белеют бутоны ромашек) снимок производит впечатление домашности и праздничности. Ничто не говорит о том, что война только-только закончилась, и закончилась позорно для России. 5 августа 1905 года в городе Портсмут (США) был подписан мирный договор между Россией и Японией. Для проигравшей войну России условия Портсмутского мира оказались, в общем-то, даже менее обременительными, чем того хотела страна-победительница Япония. Тяжелее материальных и физических потерь были моральный позор России, ее пошатнувшееся положение в мире.

Впрочем, на других наших фотографиях война еще продолжается, и поэтому ставить в ней точку покамест рано. Любая война — это не только поприще для геройства, но и сцена для драмы или трагедии. Это общее правило для войны, и русско-японская война не была исключением из этого правила. На фото 1905 года (инв.номер 12284), записанном в книге музейных поступлений за 2006 год со словами молитвы «Мир праху твоему. Яко Ты, Господи, упование наше», запечатлена панихида по погибшим на чужбине казакам. В руках казаков хоругви, у гробов — полковые священники в сутанах. Очень горестное это зрелище — похороны казаков вдали от родной домовины.

На фото 1906 года (инв.номер 12283) мы видим возвращение казаков с театра боевых действий. Колоннами прибывают они в Петропавловск Камчатский для отправки на родину. Путь им предстоит не близкий, особенно если учесть, что плыть придется пароходами. Понуры казаки — врагу не пожелаешь позора, выпавшего на их долю. Как и на предыдущем снимке, колонна напоминает больше не строй, а траурную процессию. Только зачем же так убиваться горем? Любо, любо, любо, казаки! Ни грана нет вашей вины во вселенском позоре России!

Еще один снимок, запечатлевший возвращение казаков на родину (инв.номер 10376). Сделан он в память о русско-японской войне. Фотографию в музей передал мой школьный товарищ Павел Григорьевич Кривонос. На фото — семеро казаков 1-го Уманского полка, в том числе дед дарителя, Михаил Александрович Кривонос, награжденный в русско-японскую кампанию орденом Святого Георгия 4-й степени. Судя по полустершейся надписи на обороте паспарту, снимок сделан в городе Владивостоке Дальне-Восточного края (бухта Серьга, п/я 23/19). Трое казаков позируют, сидя с шашками в руках, остальные — стоя. Все без наград. Кто из них — георгиевский кавалер, сегодня уже не установить. Где его Георгиевский крест — не установить и подавно.

Спустя полвека, судьбу своего деда, Михаила Александровича Кривоноса, один к одному, повторил его внук, Павел Григорьевич Кривонос. В 30-е годы семья Кривоносов переехала из Канеловки в Староминскую, и Паша Кривонос родился уже на новой отчине. В 1954 году мы поехали с ним поступать в один из ленинградских вузов, но Паша срезался на экзамене по физике, которую, кстати, хорошо знал, передавая кому-то из абитуриентов шпаргалку. Быстро сориентировавшись, поступил в Ленинградское артиллерийское училище. По окончании училища был направлен на службу на Дальний Восток. Невесть каким образом, попал добровольцем во Вьетнам, принимал участие в войне с американцами, был награжден орденом Красного Знамени.

Наградные документы участникам подобных конфликтов на руки тогда не выдавали, и хотя запись станичного военкома в военном билете вроде бы подтверждала его участие в военных действиях, прибавки к пенсии она ему не дала. Комиссованный из армии, он всю жизнь проработал мастером на Таганрогском комбайновом заводе и заработал самую что ни на есть рядовую пенсию. Внук казака, артиллерист по образованию, он был казаком лишь по факту своего рождения, но артиллеристом был по форме, тогда как форменный казак, его дед, был в русско-японскую войну и настоящим казаком, и настоящим артиллеристом, или как тогда говорили, лобометристом. Но это, пожалуй, единственное существенное различие в их судьбах. Воевать и тому, и другому пришлось на одном и том же, дальне-азиатском, театре военных действий.

Перед нами — старинное фото казаков-батарейцев периода русско-японской войны (инв.номер 12285). Фото на паспарту, на обороте фото имеется надпись карандашом: «Картинка войны». Действительно, картинка. И действительно — войны. На снимке запечатлены казаки призыва 1904 года из станиц Канеловской, Новощербиновской, Староджерелиевской и других, расположившиеся на привале в минуты короткого затишья между яростными атаками противника. В их числе — казаки из станицы Канеловской, бомбардир Михаил Кривонос, сотник Шевченко и урядник Дмитренко. Урядник Дмитренко погибнет в рейде на Данцяо. Сотник Шевченко останется в живых и по возвращении с фронта возглавит в своей станице атаманское правление. А последним станичным атаманом, как уже говорилось, доведется быть Георгиевскому кавалеру Илье Арсентьевичу Сосыке, получившему орден Святого Георгия тоже на русско-японской войне.

Еще одна групповая фотография канеловских казаков, на этот раз с атаманом Ананием Скубаком, относит нас ко времени возвращения 1-го Уманского полка домой. Нет, не с русско-японской войны, а из похода в составе Экспедиционного корпуса генерала Баратова в Персию. Это будет уже совсем иное время, и совсем другая война, на которой мы остановимся особо. Пока же обратим внимание на боевую выправку враз повзрослевших за войну казаков, сличим её с молодцеватым видом молодых казачат — учеников казачьих училиш — на групповых снимках предреволюционной поры, красноречиво раскрывающих выучку будущих казаков, их духовную и физическую закалку, воспитание в них чувства патриотизма, духа самопожертвования, казачьей сноровки, отваги и удали. Сверяя снимки, мы без труда увидим в них преемство различных казачьих поколений, что, собственно, и делает казаков казаками — служивым сословием.

Бывая в крупных городах, в мегаполисах, всегда стараюсь посетить тамошние храмы, поставить свечку перед иконой святителя Николая Угодника, заступника путешествующих или воюющих на чужбине. Не раз слышал, как верующие настраиваются на покаяние перед иконами: «Господи, помилуй мя грешного». Казаки всегда были глубоко верующими людьми, однако стремились без надобности не употреблять слово «грешный». Старались не смягчать свое сердце смирением и, хотя на бой шли с именем Христа на устах, всегда были уверены в своей руке и в своей шашке. А все потому, что воинами становились не по призыву или подбору, а с рождения.

Весь уклад, весь образ жизни казака сызмальства посвящались будущей войне, на которой была нужна только победа, ибо, если сегодня ты пощадишь своего врага, завтра он тебя не пощадит, но исправить ситуацию будет уже поздно. Эта мораль была главной составляющей психологической подготовки казака, его работы над собой, которая предусматривала не только физическую закалку, не только тренировку тела, но и тренировку души. Казака с детства водили в церковь и с малолетства обучали верховой езде и владению саблей. Получался своего рода сплав боевого искусства и духовного строительства. Специальная подготовка психики загружала мозг энергией, которая в нужный момент, возможно, единственный раз в жизни, когда на кон ставилась сама жизнь, выплескивалась в течение считанных секунд и приносила победу.

В наших музейных фондах имеется копия старинной фотографии (инв.номер 4006), на которой запечатлен парад казачат — учащихся Староминского одноклассного училища. Из подписи к снимку видно, что парад принимает атаман станицы Староминской, вахмистр Анисим Вакулович Сердюк. Стройными рядами маршируют дети в казачьей форме. Впереди строя идет, отдавая честь, преподаватель Кущ. Датировано событие 10 мая 1910 года. Мы не знаем, чему оно было посвящено, но то, что это было важное событие, знаем точно.

Вполне возможно, что такими построениями открывались традиционные ежегодные военно-полевые учения учащихся казачьих училищ станиц Староминской и Канеловской. Когда такая «армия» маршировала по площади, старые казаки с любовью засматривались на свою смену. Ранняя муштровка не только не порицалась, но всячески поощрялась, признавалась весьма полезной и необходимой. Ведь казачьи части в России всегда считались элитными частями, а казачьи полки составляли авангард российской армии. И хотя служба казака по праву признавалась трудной, казака готовили к ней с детства, даже женили его рано, еще до призыва на службу, то есть до 19 лет, чтобы он успевал не только обзавестись семьей, но и родить ребенка. Хорошо бы, конечно, сына, но родится дочь, и дочери будем рады. Девочка — это будущая мать-казачка, без которой и казачьего рода не будет, и казачьей удали не блистать.

Однако вернемся к маневрам, когда у общественной рощи за рекой Сосыкой собирался весь казачий «обоз», включая полевую кухню и санитарную повозку, и староминчане сходились в схватке с канеловчанами. На маневрах обязательно присутствовали представители Ейского отдела, атаманы станиц и вообще станичная старшина, учителя и почетные старики. Казачата разбивались на сотни, командирами которых назначались прибывшие на сборы казачьи офицеры из Уманских военно-учебных лагерей. Отличившиеся в маневрах ученики могли быть произведены в «приказные» или «урядники» и даже получить в награду настоящие кинжалы в серебряной оправе с правом ношения их в школе. И хотя вновь произведенные в «приказные» или «урядники» оставались таковыми только в стенах школы, такое поощрение было предметом законной гордости не только учеников, но и их родителей.

Фотография, о которой я веду сейчас речь, настолько колоритно раскрывает тему военной подготовки казачат, что когда в музей поступил оригинал этого снимка — фото на паспарту, а затем и еще такой же оригинал, мы с благодарностью приняли оба фото, записав их в книги новых музейных поступлений (инв.номера 9813 и 9907), ибо понимаем, что раритета в наших условиях, по определению, не может быть слишком много.

Точно так же мы поступили с другим музейным поступлением — фотографией станичного сбора казаков, призывающихся на войну — уже другую войну, не с японцами, а с немцами. Фото на паспарту (инв.номер 12584) мы датировали 1914 годом: казаки на нем, при оружии и в полной амуниции, расположились вместе с атаманом Емельяном Ивановичем Усом во дворе только-только введенного в эксплуатацию здания атаманской управы. Фото подарил музею преподаватель истории средней школы № 1, член общества друзей музея Николай Александрович Дементьев. И хотя оно один к одному повторяет фото, поступившее в музей из другого источника пятнадцатью годами раньше (инв.номер 6919), мы с благодарностью приняли снимок от дарителя, правда, атрибутировали его гораздо точнее.

Дело в том, что прежнее фото было описано как «очередной призыв казаков на действительную службу», тогда как призывались не просто казаки, а резервисты (у некоторых мы видим в руках боевые винтовки), да и по возрасту уже не юнцы, а значит, отправлялись не на службу, а на войну, что, согласимся, совсем не одно и то же. Работники музеев знают, что основой основ нашего музейного дела являются учет, детальная регистрация и научная систематизация предметов музейного значения. Методика научного описания музейных предметов известна каждому грамотному музейщику. Другое дело — частные методики научной обработки отдельных групп предметов, к примеру, тех же фотографий. Осуществление их на практике требует не просто общей подготовки, но и глубоких, системных знаний. А еще — элементарной внимательности при работе со снимками. Вот этого качества — должной внимательности — как раз и не достало при описании давнего нашего фото.

А вот пример и вообще вопиющего головотяпства. В книге музейных поступлений за 1992 год читаем: «Фото казаков (3-й слева во втором сверху ряду — староминский казак Терентий Кот) на действительной службе в Ялте при резиденции Великого князя Александра Михайловича» (инв.номер 6369). Фото на паспарту. Большого размера. Прекрасно сохранившееся. Отнесено при записи к 1905 году. Сверяю запись с содержанием снимка и к явному неудовольствию своей коллеги, имевшей когда-то отношение к атрибуции этого снимка, отмечаю, что все в этой записи неверно, перевернуто c ног на голову.

Никакая это не Ялта, а наша Староминская: вот он — в деталях знакомый интерьер Староминского одноклассного училища, в котором размещалась фотомастерская казака И.М.Линца. Никакие это не конвойцы, а наголо стриженные, вдоволь навоевавшиеся, глотнувшие дыма и гари сражений и поэтому смертельно уставшие от войны казаки, далеко не юнцы. Про таких говорят: прошедшие Крым и рым. Но эта поговорка возникла после Крымской кампании 1854-1857 годов, а наши казаки Крыма в глаза не видели. Да и не было в Крыму резиденции Великого князя Александра Михайловича, потому что и князя такого не было, а была резиденция Великого князя Михаила Александровича, брата Николая Александровича. Вон сколько ошибок нагромождено в рядовом, небольшом по размеру тексте.

На погонах некоторых казаков различимы шевроны с буквой «З». Нет, никакой это не конвой, а демобилизованные с Кавказского фронта казаки 1-го Запорожского Императрицы Екатерины Великой полка. И не 1905 год на снимке, а март 1918 года, когда казачьи части прибыли с фронта в станицу, чтобы на месте уже решить, какую сторону им принять — красных или белых. Фотография сделана доморощенным станичным фотографом, казаком станицы Староминской Иваном Моисеевичем Линцом.

Мы так много ссылаемся на староминского фотографа-самоучку Ивана Моисеевича Линца, что давно уже пора познакомиться с ним воочию. Вот он, казак Линец (1-й слева в верхнем ряду), на групповом фото казаков Ейского отдела (инв.номер 6941), отнесенном нами к 1905 году. На погонах казаков шевроном вышиты буквы «Ес.», указывающие на принадлежность казаков к Ейскому полку, переименованному в 1910 году в 1-й Запорожский Императрицы Екатерины Великой полк, в котором служили староминчане.

А вот и портретный снимок фотографа-самоучки Линца (инв.номер 4101) с теми же самыми шевронами на погонах. Впоследствии шеврон «Ес.» будет заменен на шеврон «З», но это случится уже в ходе разразившейся вскорое войны с Германией, так что и этот снимок мы относим ко времени русско-японской войны. Как, к примеру, и фото казака с шевронами «Ум.» на погонах (инв.номер 6946), сфотографировавшегося вместе со своим отцом. Имеют ли сын и отец отношение к Староминской, сказать затруднительно, возможно, и имеют, если служивый был казаком сборного Уманско-Ейского полка 2-го льготного комплекта, участвовавшего в русско-японской войне. Тогда отец и сын могди сфотографироваться на память перед самой отправкой казака на войну. В отличие от сборного Уманско-Ейского полка Ейский полк ни в основном своем составе, ни в льготных его комплектах в русско-японской войне не участвовал.

Еще один групповой казачий снимок (в книгах музейных поступлений он пока не зваписан), где Иван Моисеевич Линец запечатлен в группе певчих полкового хора вместе со своим одностаничником приказным Иваном Феофановичем Пикуликом, музею подарила внучка Пикулика, учительница средней школы № 1 Тамара Григорьевна Дрогайцева. Об Иване Моисеевиче, кроме того, что подстриженный бобриком, он на фото без труда узнаваем, ничего другого по снимку сказать нельзя. Говорят, есть на снимке также молодой еще о ту пору (мы относим снимок к 1909 году) будущий сотник Михаил Иванович Дрофа (к концу Гражданской войны он дослужится до чина полковника и будет насмерть бороться с красными даже после поражения Белого движения), но мы определить его в группе гаказаков не можем. Да и вряд ли он есть на этом фото, поскольку, согласно последним нашим разысканиям, Дрофа служил в 3-м Запорожском полку, а Линец и Пикулик в 1-м Ейском, переименованном вскоре в 1-й Запорожский. Наш принцип — судить только о том, в чем мы абсолютно уверены.

Снимок хорошего качества и высокой сохранности, и что немаловажно, имеет пространную надпись на оборотной стороне паспарту, хотя и не очень грамотную, зато легко прочитываемую. Написанная рондо-пером черными чернилами, надпись представляет собой характерное рондо-письмо с закругленными сверху и снизу буковками с резкими утолщениями посредине. Приведем ее с сохранением авторской орфографии и стилистики.

Пр[иказный] Иван Феофанович Пикулик. Прошу передать Феофану Петровичу Пикулику от приказного Ивана Феофановича Пикулика. На етой карточке з[а]нятие хора певчи[х] 1-го Ейского полка (полковник Квицинский). Посбоку [от него] войсковой старшина Корсунъ. Он заведует певчими [полкового хора]. Прошу васъ, бателька и маменька, завести [снимок] в рамку. [Может, когда и] взглянете на своего сына. Пикулик.

По свидетельству дарительницы, ее дед прожил долгую жизнь, до пенсии работал в колхозе имени Сталина кузнецом-молотобойцем и умер в возрасте 96-ти лет. На снимке он отождествлял себя со вторым справа казаком во 2-м сверху ряду (в бешмете темного цвета и светлой черкеске). Дату снимка не называл, и мы её определили опосредованно.

Поскольку 1-й Ейский полк ККВ назывался так до 8 августа 1910 года, после чего получил окончательное свое наименование — 1-й Запорожский Императрицы Екатерины Великой полк, снимок был сделан до этого срока, а точнее в 1909 году (на воротниах бешметов и рукавах черкесок некоторых из нижних чинов мы видим белую тесьму, пожалованную в качестве знака отличия 1-го Ейского полка 6 декабря 1908 года). О том, что это именно 1-й Ейский полк, свидельствуют шевроны на погонах казаков. А главное — сквозной персонаж многих снимков из фототеки музея — полковник Квицинский.

Он везде узнаваем, даже на снимке 1905 года, где он еще не полковник, и даже не войсковой старшина, а есаул (чистый белый погон без звездочек с одним просветом). На искомом фото, а также на фото казаков 1-го Запорожского полка во время похода полка в составе корпуса генерала Баратова в Персию (об этом походе разговор у нас впереди) он уже полковник (белый погон без звездочек, но с двумя просветами). Узнаваем по овальному типу лица, по усам и бороде, по такой, прямо скажем, не характерной для казака и казачьего офицера детали, как очки в тонкой стальной оправе.

Помимо группового фото казаков 1909 года службы, Тамара Григорьевна Дрогайцева передала в дар музею несколько семейных фотографий 30-х, 40-х и 50-х годов, на которых также запечатлен её дед, Иван Феофанович Пикулик. Особенно колоритна фотография конца 30-х годов, где он запечатлен в группе колхозников, премированных за ударную работу поездкой в Москву. На всех фотографиях у Ивана Феофановича характерные пышные казачьи усы. В остальном он на казака нисколько не походил. Да и какие признаки казака можно было искать на цивильных снимках тех лет, если даже на слово «казак» в стране было наложено жесточайшее табу?

Зато на фотографии 1909 года, где казак запечатлен в группе певчих 1-го Ейского (вскоре — 1-го Запорожского) полка, он заметно отличим от своих одностаничников, хотя, вместе с тем, вполне типичен в типично казачьей среде: в аккуратно подогнанной черкеске, в лихо сдвинутой на затылок папахе, с погонами приказного с одной поперечной нашивкой на них, при рыжих, еще совсем не пышных усах. Типичен типическими чертами в типических обстоятельствах, как говорят в подобных случаях литературоведы. Отличим же от других казаков «не общим выражением лица», как сказал бы поэт Боратынский.

Завершить свой рассказ о русско-японской войне 1904-1905 годов мы хотим хотя бы некоторыми из ее итогов. Русско-японский конфликт оказал серьезное влияние на ситуацию в мире. В России одним из последствий конфликта стала разразившаяся революция 1905 года. Аукнулся этот конфликт и для страны-победительницы. Японцы явно переоценили свои силы и постепенно развернули гигантскую экспансию в Тихоокеанском регионе. Спустя сорок лет, в 1945 году, это закончилось для них полным фиаско.

Но нас сейчас волнует «манчжурский урок» для России, не прошедший, по счастью, даром, заставивший российское руководство серьезно заняться улучшением состояния вооруженных сил страны. Русские войска стали оснащаться более современным вооружением. Начал обновляться военный флот, где на смену броненосцам пришли более мощные линейные корабли. Эти реформы укрепили вооруженные силы России накануне более грозного столкновения с Германией. Как свидетельствовал генерал Антон Иванович Деникин, «не будь тяжелого манчжурского урока, Россия была бы раздавлена в первые же месяцы Первой мировой войны».

Поражение от Японии способствовало росту внимания российского правительства к проблемам Сибири и Дальнего Востока. Знаменитая столыпинская переселенческая политика привела к тому, что с 1906 года по 1913 год на восток переехало 3,5 миллиона человек. В результате русское население Сибири и Дальнего Востока удвоилось. Переоценить эти перемены для будущего России невозможно. Что же до Кубани, то, хотя война России с Японией и не обошла ее стороной, ни тяготы военного бремени, ни трагедия поражения в войне серьезно не затронули уклада казачьей жизни.

Все так же шумели многолюдные базары, все так же в лавках было полно всевозможных товаров, причем с теми же ценами, что и до войны. Справлялись богатые и веселые свадьбы, а при рождении в семье ребенка устраивались обязательные крестины. Рождаемость среди казачьего населения была очень высокая, и на семейных фотографиях той поры нередко можно видеть семьи численностью до тридцати и даже больше человек, в том числе детей в возрасте мал-мала-меньше. Дети казаков учились в бесплатных школах, книги и все ученические принадлежности выдавались им за счет казны. Да что говорить о казачьих детях, если даже для детей иногородних в станице открывались специальные школы.

Существует расхожее мнение о том, что состояние народного образования на Кубани в начале века было весьма убогим. Согласиться с этим мнением можно лишь отчасти и то с обязательной оговоркой: положение быстро менялось к лучшему. В 1909 году начальником Кубанской области и наказным атаманом Кубанского казачьего войска стал Михаил Павлович Бабич, занимавший эти должности до 1917 года. Из всех кубанских наказных атаманов он один был потомственным казаком. Стоит ли удивляться тому, какое большое внимание он уделял социально-экономическому развитию казачьего края?

За годы его правления в Кубанской области во много раз увеличилось число народных школ системы народного образования, а также школ, содержавшихся за счет средств Кубанского казачьего войска, появились первые ремесленные училища. Неуклонно увеличивались бюджетные ассигнования на развитие народного образования. В целом по области на него тратилось в 10-е годы около двух миллионов рублей, или более 10 процентов бюджетных средств, в то время как число учащихся составляло 5 процентов от всего населения.

В станице Староминской в этот период было открыто два двухклассных и четыре одноклассных училища, мужская народная гимназия, в станице Канеловской — два двухклассных и три одноклассных училища. По тем временам это было очень даже немало. Если учесть, что двухклассные училища имели пятилетний срок обучения (в одноклассных дети учились три года), окончившие их слыли высокограмотными людьми. Не говоря уже о гимназии с ее лицейской программой. Не случайно, когда в 1920 году гимназия в Староминской была закрыта, это нанесло большой урон системе подготовки квалифицированных кадров, так как первая средняя школа в станице появилась только в 1935 году.

Бабич непосредственно содействовал постройке Кубано-Черноморской железной дороги, две ветки которой прошли через Староминскую, влив новые силы в ее развитие. Первая ветка от Ейска через Староминскую до станции Сосык начала строиться в 1908 году, и уже через год по ней пошли первые поезда. Вторая проходила от Кущевской через Староминскую на Тимашевскую, и далее на Екатеринодар. Староминская сделалась крупным железнодорожным узлом, северными воротами Кубани. И это еще более ускорило ее и без того бурный расцвет.

Интересные свидетельства на этот счет мы находим в книге Федора Кубанского (Горба) «На привольных степях кубанских», посвященной станице Староминской 1904-1914 годов, этого почти патриархального десятилетия между двумя кровопролитными войнами начала двадцатого века. Писатель утверждал, что ни русско-японская война, ни начавшаяся вслед за ней война с Германией не только не нарушили спокойного течения станичной жизни, но даже сделали жизнь казаков еще более богатой, и в доказательство своего тезиса приводил убедительные примеры.

Урожай с казачьих наделов удавалось убрать к «Первой Пречистой», когда обмолот хлеба заканчивался, и казаки, безвыездно жившие до этого каждый на своей «царыне», возвращались на гарбах домой. Возвращались, естественно, не пустыми, а до краев нагруженными дарами лета, к примеру, арбузами и дынями (зерно молотили, как правило, в «стэпу», и хлеб переправляли домой бестарками). Гарбу арбузов или дынь можно было продать (или купить) за 1 рубль 25 копеек. Много это или мало — 1 рубль 25 копеек? Для того, кто продает, наверное, мало. Для покупателя, может, и дорого.

Некоторые другие цены того времени мы уже называли. Дороже всего стоили общественный скот и строевые лошади. Так, общественные бугаи сементальской породы, которых мы видим на фото 1906 года (инв.номер 4092), обошлись станичному обществу по 600 рублей каждый. Примерно столько же стоила тогда молотилка в паре с паровым локомобилем. Лошадь, которую справляли родители сыну-новобранцу, стоила для них до 200 рублей. Конь для казака был и другом, и братом, и когда под казаком убивало коня, это было горе не только для него, но и всей его семьи.

Выше мы уже рассказали о путанице с фото, на котором был запечатлен станичный сбор во главе с атаманом станицы Емельяном Ивановичем Усом, ошибочно отнесенный к службе староминских казаков при резиденции Великого князя в Ялте, тогда как, на деле, на нем были представлены отслужившие строевую и призывавшиеся на войну казаки 1-го Запорожского Императрицы Екатерины Великой полка. Однако ялтинское фото мы тоже приобрели (оно представлено в музейных фондах великолепной принтерной копией, которую, если не удастся заполучить оригинал, можно будет сканировать, доведя до «полной» кондиции). Относится оно не к 1905 году, как было записано когда-то в книге учета музейных поступлений, а к 1904 году, чему мы имеем свои доказательства. Именно в этом году со службы возвратился казак станицы Староминской Сергей Климович Дмитренко, и именно в этом году мы видим его на первых страницах книги Ф.Кубанского (Горба) в должности атамана станицы Староминской, провожающего староминских молодых казаков на сборный пункт в Уманскую для прохождения действительной воинской службы.

Что же до фото станичного сбора, то его мы относим к 1914 году, потому что именно в этом году вступило в эксплуатацию новое здание атаманского правления, возле которого сфотографировались уходящие на войну казаки. Только представим: где-то идет война, а в станице Староминской вводится красивейшее здание атаманской управы. После революции в нем разместится новая власть. В 1935 году оно будет отдано под первую в станице среднюю школу. Сейчас в нем размещаются детская школа искусств и районный музей — храм искусств и хранилище памяти. Здание по праву отнесено к памятникам истории и культуры, охраняемым государством. Оно настолько красиво, что лучше него ничего в нашей станице до сегодняшнего дня не построено. Не случайно, здание считается своего рода визитной карточкой станицы Староминской.

Однако вернемся к фотографии 1914 года, на которой сфотографированы казаки, отправляющиеся на Великую войну. Сосредоточены лица казаков, которые уже попрощались со своими родителями и расстаются сейчас с атаманом, многие, возможно, навечно. Сфотографируются с ним на память и строем двинутся мимо Казачьего кургана в сторону Уманской. В Уманских лагерях их разобьют на команды, определят по взводам, и по прошествии совсем небольшого срока они попадут прямо в полымя войны, в грязь и вонь солдатских окопов. Оттого так строги и печальны казачьи лица. Оттого в казаках — ни малейшей бравады.

Совсем иное настроение царит на групповом снимке казаков, служивших при резиденции Великого князя Михаила Александровича в Ялте. И то сказать, до Великой войны еще далеко, и даже русско-японская война пока еще не развязана. 2-й справа во втором сверху ряду — казак станицы Староминской Сергей Климович Дмитренко. В 1904 году он возвратится со службы и будет избран атаманом станицы Староминской. Прослужит в этой должности до 1909 года, то есть два полных срока. В 1920 году чуть было не подпадет под расстрел, обвиненный красными в пособничестве отрядам сопротивления, действовавшим в окрестных плавнях. Впрочем, закончит свой земной путь в отпущенный ему Богом срок естественным образом, и даже поработает какое-то время в земельно-устроительном отделе новых органов власти.

При резиденции, как видим, служил самый цвет казачьей гвардии. Вглядимся в казачью стать: какие рослые, какие крепкие телом и духом казаки! Не удивительно, что и в мирной жизни они проявляли себя так же, как проявляли на службе. Об общественном служении атамана Сергея Климовича Дмитренко мы уже упомянули. Остановимся также на общественном служении другого староминчанина, Ефима Афанасьевича Балаклийца (1-й слева в третьем сверху ряду на том же ялтинском снимке).

После службы в Ялте Ефим Афанасьевич Балаклиец будет избран судьей Староминского казачьего общества, породнится с бывшим своим сослуживцем, станет ему сватом. Когда Сергея Климовича арестуют, он организует сбор подписей в его защиту, направит петицию с 99-ю голосами авторитетных в станице казаков ревкомовскому начальству. Арестованных уже начнут расстреливать, когда прискачет на коне гонец из ревкома и объявит о помиловании Дмитренко. Такая вот получится неожиданная для него развязка. Все остальные заложники, общим счетом 80 человек, будут пущены в расход. В том числе мой прадед по маминой линии, Иван Петрович Гавриш (Царство ему небесное).

На снимке ялтинской поры Дмитренко и Балаклиец заметно старше других казаков: в Крыму они служили на унтер-офицерских должностях и в унтер-офицерских званиях. Почетна была служба при резиденции Великого князя, но заслужить ее можно было только авторитетом, и никак по-другому. Более века прошло с той поры, а вглядываешься в лица земляков и словно бы видишь их воочию. Ясным открытым взглядом смотрят на своих потомков Сергей Климович и Ефим Афанасьевич, добротой струятся их глаза, и если бы не черные бороды, в которые они прячут свои улыбки, ничто не отличало бы их от других казаков, запечатленных на этом снимке. А значит, и от нас с вами.

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА. ОНА ЖЕ — ВЕЛИКАЯ БОЙНЯ

Что мы знаем об этой войне, кроме общих мест о том, как она началась и кем была спровоцирована? Что-то слышали о Брусиловском прорыве, который в штабах союзных России армий сразу же назвали знаменитым, а в Петербурге почему-то недооценили. Весьма поверхностно представляем последовавшие вслед за этим неудачи русских войск на Германском фронте.

Впрочем, больше всего в наших музейных фондах фотографий с Кавказского фронта. Два групповых снимка поступили в музей от староминчанки Нины Евтихиевны Дейнеги. На обоих запечатлен её отец, казак станицы Староминсклой Евтихий Аввакумович Дейнега, служивший в 5-м Кубанском пластунском батальоне. На первом (инв.номер 11665) — во время прохождения действительной службы в городе Тифлисе. На снимке — пятьдесят казаков. 3-й справа во втором ряду — молодой еще Евтихий Дейнега. Снимок относится к мирному 1912 году.

Через два года начнется Великая война, и Евтихий Дейнега примет участие в знаменитом Персидском походе, в котором 5-й пластунский батальон будет находиться в составе Экспедиционного корпуса генерала Баратова. Дойдет до самой Месопотамии, станет Георгиевским кавалером. О казачьем походе в Персию мы ещё расскажем, а сейчас атрибутируем снимок (инв.номер 11664), на котором Евтихий Дейнега (2-й слева во втором сверху ряду) уже не новобранец, а ветеран пластунского батальона. Батальон снимался с Кавказского фронта, и снимок, что называется, делался на память. Мы относим его к январю 1918 года, когда батальон еще только готовился к отправке на родину.

На груди у казаков — знаки Кубанского казачьего войска. У многих — награды. Фотографируются они по конкретному поводу, но еще не знают, что 5-й пластунский направляется в Староминскую. Памятные снимки, делавшиеся казаками на службе, обязательно переправлялись родителям, и поэтому на оборотной стороне паспарту читается надпись: «Получить казаку Аввакуму Сафоновичу Дейнеге». Дошло ли фото домой вперед его дарителя, мы не знаем, но то, что дошло и было сохранено, это факт.

Вместе с Евтихием Аввакумовичем на снимке запечатлены казаки И.Дыско, О.Жигалка, П.Гордиенко, Д.Телятник, Е.Дадыка, Е.Корж, А.Дацко, П.Недилько, А.Рызель, И.Иваненко, М.Кузьменко, П.Сарин, С.Сусь, С.Латенич, К.Печенный, К.Сушко, С.Ромащенко, М.Лозинский, Е.Науменко, С.Маренец, И.Олейник, подхорунжий Касьяненко, сотник Бересторудь. На погонах казаков Е.Дейнеги и С.Ромащенко — цифра «5», напрямую указывающая на принадлежность их к 5-му Кубанскому пластунскому батальону.

Много ли на снимке староминчан (у половины казаков фамилии явно староминские), определить за давностью лет затруднительно, да это не так уж и важно: в пластуны собирали казаков со всей Кубанской области. 5-й Кубанский пластунский батальон формировался в станице Уманской. Батальон состоял из четырех сотен, каждая из которых насчитывала 180 казаков. В батальоне было 134 казака унтер-офицерского состава и 32 офицера. По численности батальон равнялся конному полку. Относился к частям первой очереди.

С Кавказского фронта Евтихий Дейнега вернулся в родную Староминскую, и на этом война для него закончилась. На Великую Отечественную он не попал по возрасту (1891 год рождения на войну не призывался). До самой войны он работал плотником в колхозе «Красная заря» (ныне — СПК «Большевик»). После войны продолжал работать в родном колхозе, но уже на рядовых работах. Умер в глубокой старости. Похоронен рядом со своей женой, Екатериной Ивановной Дейнегой (в девичестве Бурбело).

Екатерина Ивановна родила ему семерых детей. Трое умерли еще в малолетстве, но остальные выжили. Выжившие сыновья могли бы продолжить породу отца, да помешала война. Продолжателем рода дано было стать Андрею (Андриану) Евтихиевичу, но он погиб в 1943 году. Алексей Евтихиевич вернулся с войны живой, но умер от ран и контузий в 1952 году. Сестры, Таисия Евтихиевна и Нина Евтихиевна, могли бы продолжить род по своей линии, но и этого не случилось. Таисия Евтихиевна Дейнега (в замужестве Широкобородова) была женой моего двоюродного брата, то есть доводилась мне невесткой. Долгие годы она проработала в огородной бригаде в колхозе «Большевик», рано лишились мужа и детей не заимела. Умерла в 1995 году. О родословии семьи мы узнали от младшей из сестер, Нины Евтихиевны Дейнеги, замуж не вышедшей.

Еще один прекрасно сохранившийся снимок казаков-пластунов военной поры (инв.номер 7690) мы отнесли к 1915 году — к самому кануну Персидского похода. Снимались казаки в городе Тифлисе, где дислоцировался 5-й Кубанский пластунский батальон. Фото на паспарту. Большого размера. На обороте снимка читаем: «3-й взводъ 2-й сотни 5-го Кубанского пластунского батальона». И поименный список казаков. 1-й ряд: приказный И.Скиба, казаки Д.Помасанъ, Г.Охрименко, Я.Гаврищака, П.Папка, Н.Назаренко, Г.Садковский, М.Мошка, П.Данильченко. 2-й ряд: казак Е.Матвiенко, урядник А.Федоровъ, урядник А.Артюхъ, подъхорунжий И.Касьяненко, урядник П.Куликовъ, казак К.Рыжий. 3-й ряд: казак И.Вовкъ, урядник Л.Бондаренко, казаки Д.Нагаец и С.Маренец. У всех казаков и офицеров нижних чинов на погонах цифра «5».

Запечатленный 3-м справа во втором ряду урядник Андрей Артюх — это отец будущего Героя Советского Союза Александра Андреевича Артюха. Сравнив поименный список казаков на этом фото с поименным списком предыдущего фото, мы увидим две одинаковые фамилии — подхорунжего Касьяненко и казака Маренца. Можно предположить, что на первом снимке мы видим изрядно поредевший состав 3-го взвода 2-й сотни 5-го Кубанского пластунского батальона. Во всяком случае, урядник Андрей Артюх, единственно атрибутированный нами как староминчанин, живым с войны, которую по праву можно было бы считать великой бойней, действительно, не вернулся.

Мы не случайно назвали Великую войну великой бойней: война косила людей, как косят отаву во время летнего травостоя. С той лишь разницей, что отаву косят в течение лета, а война велась три с половиной года. Временем большого позора для России назвал эти годы Александр Блок, возложивший ответственность за поражение России в этой войне на страны Европы. Россия потерпела жестокое поражение, однако то, что было позором для России, не было позором для ее сынов. Тем более, для детей войны — казаков.

Вглядимся в прекрасно сохранившееся групповое фото казаков-староминчан, возвратившихся с Кавказского фронта, по счастью, живыми (инв.номер 6921). Мы относим его к началу 1918 года, когда в станицу возвратились 1-й и 2-й Запорожские полки (3-й Запорожский полк вернулся еще в феврале 1917 года). На снимке — казаки 2-го Запорожского полка, в котором служил Никифор Афанасьевич Горб (1-й слева в нижнем ряду). Какие юные у всех лица, и только серьезность в глазах выдает в них бывалых, повидавших войну людей. А нашивки на погонах — и вообще закаленных в боях и поэтому многоопытных в военном искусстве казаков.

Прекрасно сохранившихся снимков в музейных фондах немало, и это красноречиво свидетельствует о том, что снимки бережно хранились на дне сундуков или в киотах икон, сберегаясь от дурного глаза, когда считаться казаком было небезопасно. Перед нами — портретный снимок староминских казаков Поликарпа Демиденко и Кузьмы Великого (инв.номер 435). Поликарп сидит на стуле, широко расставив ноги, словно верхом на коне. Кузьма стоит рядом, положив руку на плечо друга. Оба в погонах младших урядников. Фото на паспарту. На обороте снимка надпись: «В память о русско-турецкой кампании 1915 года».

К сожалению, большинство музейных фотографий не имеет географической привязки, поэтому так трудно их атрибутировать по времени действия. Перечислим наиболее характерные музейные снимки казачьей тематики с указанием мало-мальски значимых деталей на них, если таковые, конечно, имеются, позволяющих хоть как-то их описать, или, говоря научным языком, осуществить их атрибуцию. Прежде всего, это фото с надписями на обороте картонного паспарту, каких у нас большинство. К примеру, фото двух молодых мужчин в фуражках военного образца (инв.номер 7122) с надписью на обратной стороне: «На добрую память сестре Матрене Сергеевне Коржовой и Константину Варфоломеевичу Коржу». Паспарту серо-зеленого цвета с надписью: «Victoria port rait» и штампом мастерской староминского фотографа Ивана Моисеевича Линца. Делалось на память сестре и шурину перед уходом на войну.

Еще несколько фото с надписями на картоне паспарту. Перед нами — портретный снимок казака в пенсне в черкеске с кинжалом и шашкой на поясе (инв.номер 6923). Дарственная надпись на снимке свидетельствует о восторженном характере дарителя, несет на себе печать некоторой фривольности и явно романтического флера, присущих его сентиментальной натуре. Полностью надпись не сохранилась, и прочитывается только малая часть любовного обращения к женщине: «Милой, славной, дорогой Клавдии Будниковой». К несомненному достоинству текста следует отнести его лаконичность.

В отличие от этого текста, оборотная сторона портретного снимка казака станицы Староминской Игната Аникеевича Ивченко (инв.номер 1253) настолько сильно испещрена более поздними надписями, и особенно цифрами, что разобрать первоначальную надпись удается с большим трудом: «Казак 2-й сотни 5-го Кубанского пластунского баталiона Игнатъ Оныкiевичъ Ивченко». На паспарту буквально нет чистого места, но кто он такой, Игнат Аникеевич Ивченко, из текста узнать нельзя. Более поздними музейными разысканиями удалось установить годы жизни казака: 1888 — 1951, но на снимке они, естественно, не указаны, так как все записи на нем, и ранняя, и поздние, сделаны одной и той же рукой. Самого Игната Ивченко.

Не повезло и другому нашему снимку, записанному в книге музейных поступлений за 1992 год как «фото казаков у каменной стены» (инв.номер 6942). Надпись на обороте картонного паспарту гласит: «Получить казаку Данилу Ивановичу Шеке». Собственно, исписана вся оборотная сторона паспарту, но фото поступило в музей поврежденным, и добрая половина надписи оказалась утраченной. Однако даже из обрывков текста ясно, что фото принадлежало казаку станицы Староминской Ейского отдела Кубанской области Михаилу Даниловичу Шеке. Передавалось с фронта через нарочного. Чтобы снимок наверняка дошел до адресата, адрес — станица Старо-Минская Ейского отдела Кубанской области — повторялся в тексте дважды.

Есть на снимке и другие интересные детали. Обращает на себя внимание приписка о том, где и как делался снимок: «Съемка фото производилась во время ...» Увы, далее текст утрачен. Зато на фото можно видеть немало надписей более позднего периода, сделанных почерком все того же Михаила Даниловича. В одной из них сообщается о смерти Данилы Ивановича Шеки, пришедшейся на март 1920 года. Значит, в это время Михаил Данилович Шека был уже дома. И значит, логично предположить, что пришел он домой в составе одной из казачьих частей, возвратившихся в Староминскую со снятием с фронта. Поскольку на погонах некоторых казаков (всего на снимке запечатлено 26 человек) просматривается цифра «5», этой частью был 5-й Кубанский пластунский батальон. Вот вам и «казаки на фоне каменной стены».

На ряде других снимков также имеются надписи более позднего периода, авторство которых, однако, за давностью времени уже не установить, и поэтому приходится принимать их как данность. Вот фото семьи казака станицы Староминской Ивана Федоровича Бута, погибшего на фронте, если верить надписи на фото, в самом начале германской войны (инв.номер 6967). На снимке запечатлено шесть человек: двое взрослых и четверо детей, в том числе три девочки. Ничто, кажется, не предвещает трагического исхода надвигающихся событий, и сиротским духом, который улавливал в семейных фотографиях довоенной поры правдивый и очень точный в передаче чувств поэт Николай Рубцов, снимок не поражает. Почему же тогда так тревожно делается на душе, когда долго и пристально вглядываешься в него?

Два снимка военной поры передали музею еще красные следопыты Дома пионеров (инв.номера 6822 и 6823). Снимки сильно выцвели, бумага их вконец пожелтела, на одном из снимков имеется большое ржавое пятно. Оба снимка записаны в книге музейных поступлений одинаково: «Казаки-староминчане на фронте 1-й мировой войны. На привале. 1915 год». Война находится в своем апогее, и сколько бедовых голов положат кубанцы на ее алтарь, неизвестно, наверное, даже Богу.

Еще два групповых фото казаков — участников первой мировой: на обоих запечатлен один и тот же персонаж. Согласно надписи на обороте одного из фото (инв.номер 5686), справа на нем запечатлен казак станицы Староминской Тимофей Федорович Бардак. Он же, только с лошадью под уздцы, запечатлен и на другом групповом снимке (инв. номер 5687). Оба снимка передал музею в 1987 году военрук средней школы № 1 Петр Тимофеевич Бардак. Он же передал музею снимок своих дядьев, Михаила, Ивана, Григория и Даниила, погибших в Великую Отечественную войну. Их старший брат, отец дарителя, Тимофей Федорович Бардак, погиб еще на первой мировой, в 1915 году.

Ко времени Великой войны мы относим снимок на паспарту с надписью на обороте: «На добрую и долгую память вручить (имя неразборчиво) Воликовой от Исая Волика» (инв.номер 3897). Тем же временем, по аналогии, мы атрибутируем и другие музейные снимки с дарственными надписями: «На память Ерине Харитоновне Куцых» (инв.номер 6947), «На память Марии Костенковой» (инв.номер 7047). К сожалению, никаких других деталей на них не видно. Трудно атрибутировать снимки, на которых не за что зацепиться глазом.

Впрочем, трудность — это вовсе не синоним безнадежности. Многое здесь зависит от знания нами истории. А еще от его величества случая. Получил недавно письмо от священнослужителя из Москвы, который совершенно случайно вышел на мой сайт, где его заинтересовали слышанные им в детстве от деда по матери, Михаила Федоровича Стукало, детали гибели в 1922 году священника Свято-Покровской церкви в станице Староминской отца Петра Кудрявцева. Между нами завязалась оживленная переписка, в ходе которой я сообщил ему немало сведений об отцовской (Мироненко) и материнской (Стукало) ветвях его рода, в частности, о том, что его прадед по матери, Федор Яковлевич Стукало, воевал в первую мировую войну в составе 2-го Запорожского полка и по спискам полка за 1916 год значился в числе награжденных орденом Святого Георгия 4-й степени.

В Великой Отечественной войне он не участвовал по возрасту, но в ней участвовал его сын, Михаил Федорович, родной дед священника о.Александра. Старший лейтенант, член ВКП (б) с 1938 года, он служил заместителем командира пулеметной роты в 984 стрелковом полку 275 стрелковой дивизии, участвовал в обороне Северного Кавказа. В конце 1942 года был тяжело ранен. Был награжден орденом Красной Звезды, медалью «За оборону Кавказа». После войны работал в Староминской райзаготконторе (позднее «Мясоптицекомбинат «Староминский»). Умер в 1988 году. Его фото (инв.номер 6012) размещено в экспозиции мемориального зала нашего районного музея.

Другой сын Федора Яковлевича, Григорий Федорович, в войне не участвовал: он погиб перед самой войной в результате несчастного случая, и более подробных свидетельств на этот счет о.Александр не имел. Григорий Федорович был женат на Полине Михеевне Ковалевой, в замужестве Стукало, учительнице биологии, которую она начала преподавать еще до войны, работая в неполной средней школе № 2, где директором был мой отец, Андрей Иванович Широкобородов. В 1947-1951 годах, с 4-го по 7-й класс, мне довелось учиться в этой школе, и Полина Михеевна была моей классной руководительницей. Рано овдовев, она одна воспитывала дочь, которая пошла по ее стопам и, закончив химико-биологический факультет КГУ, 40 лет преподавала химию и биологию в одной из школ города Адлера.

Несколько лет назад Полина Михеевна переехала на постоянное место жительства к своей дочери, а недавно в станицу пришла печальная весть: Полина Михеевна Стукало скончалась. Было ей 90 лет отроду. Несколько поколений учащихся СШ № 2 с благодарностью вспоминают свою учительницу. Скорбя об уходе своей наставницы, я от их имени и, естественно, лично от себя выразил отцу Александру соболезнование в связи с кончиной его родственницы, которой, будь она жива, он был бы внучатым племянником, а он, растроганный, ответил мне благодарственным письмом, в котором, сожалеючи о потере, признался, что никакими сведениями об этой ветви своего рода до сих пор не располагал.

Когда все вопросы, казалось, были разрешены, отец Александр неожиданно попросил у меня помощи в разыскании сведений об Исайе Волике, который еще до призыва на Великую войну женился на староминской казачке Арине Волик, с войны вернулся живым, но в первые же годы мира ушел из жизни. После смерти мужа Арина вышла замуж за служившего с Воликом в одном полку Федора Стукало. Так появилась материнская ветвь казачьего рода бывшего военного, а ныне священника, отца Александра. Я вспомнил об имевшейся у нас старинной фотографии с полустершейся надписью на обороте паспарту: «На добрую и долгую память Воликовой от Исая Волика» (без всякого сомнения, именно о них спрашивал меня святой отец), и внес в ее описание необходимые коррективы.

Сам отец Александр родом не из Староминской, но в Староминской проживает его многочисленная родня, и как награда за наши разыскания стоит в музейной экспозиции дырявая немецкая каска, подаренная когда-то музею тогда еще малолетним Сашей, каждое лето гостившим у своей бабушки. В то время каска была еще целая, и бабушка поила из нее кур. Продырявилась она не от пули или осколка, а в результате коррозии. А еще над ней здорово поработали бабушкины куры.

Перебирая музейные фотографии периода Великой войны, каждый раз останавливаюсь на снимке с надписью на обороте: «Привет с пинских болот», но где они есть, эти самые болота, не знал до самого последнего времени. Узнал об этом, когда принялся за изучение так называемого Луцкого прорыва, девяностолетие которого, пришедшееся на 2006 год, так и не было должным образом отмечено нашей военной исторической наукой. Тем не менее, лично для меня этот «привет с пинских болот» оказался знаковым.

Если уж быть скрупулезно дотошным, то бишь точным до буковки, необходимо будет признать, что никакого «привета» на снимке (инв.номер 9496) нет, а есть четко прочитываемая на его оборотной стороне надпись: «На добрую и долгую память Павлу Афанасьевичу Ганжуле от урядника Николая Петровича Мироненко». И приписка внизу снимка: «Съ позиции пинских болот. 10 октября 1916 года». Таких снимков — с точным указанием даты — у нас немного. Тем отраднее, что со снимками Николая Петровича Мироненко и членов его семьи нам повезло: каждый имеет свою дату, и атрибутировать их по времени не приходится.

Итак, еще один снимок из того же времени (инв.номер 9497): на нем запечатлены казаки станицы Староминской, награжденные Георгиевскими медалями и крестами. 2-й слева в верхнем ряду — урядник Николай Петрович Мироненко, 1886 года рождения. По левую руку от него приказный Дмитрий Гагай. В верхней части снимка дата — 6 ноября 1916 года.

Еще один снимок относит нас почти на десять лет назад, в Санкт-Петербург 1907 года (инв.номер 9498). На снимке — казак станицы Староминской Харитон Андреевич Харитоненко, служивший в Собственном Его Императорского Величества Конвое, тесть Николая Петровича, отец его жены Дарьи Харитоновны Сипливой (на снимке он запечатлен с матерью, бабушкой Дарьи Харитоновны). Девичья фамилия у Дарьи была, прямо скажем, неблагозвучная, но выйдя замуж, она сменила свою фамилию, стала Мироненко, а вот Харитону Андреевичу служить в Конвое с такой фамилией было несподручно, и он сменил её в Петербурге на Харитоненко.

Поженятся Николай Петрович и Дарья Харитоновна еще до войны, но сфотографируются уже после войны, с которой урядник Мироненко придет с Георгиевским крестом и Георгиевской медалью (снимок поступил в музей от Прасковьи Николаевны Романенко, урожденной Мироненко, и инвентарного номера пока не имеет). Портретное фото тестя Николая Петровича, Харитона Андреевича Харитоненко, в бытность его службы в Петербурге, музею передал внук Николая Петровича работник Юго-Восточных электросетей ОАО «Ростовэнерго» Юрий Михайлович Маслюк, проживающий в городе Сальске. Он же сообщил нам биографические данные о своих предках — дедушке, Николае Петровиче, и бабушке, Дарье Харитоновне, а также о своих родителях, дядьях и тетях.

Коренные староминчане, Николай Петрович и Дарья Харитоновна Мироненко родили десятерых детей. Старший сын Иван родился в 1906 году, стал профессиональным военным, умер в 1992 году в возрасте 86 лет. Двое из дочерей, Дарья и Нина, также родились еще до Великой войны, но умерли в малолетстве. Сын Андрей родился перед самой войной, в 1913 году, умер в 84 года. Сын Степан родился в 1916 году, то есть во время войны, с которой Николай Петрович приезжал в Староминскую в краткосрочный отпуск, предоставленный ему в поощрение за подвиги, отмеченные его Георгиевскими наградами. Умер в малолетстве, как и его брат Архип, родившийся уже в советское время.

В 1933 году, во время искусственно созданного в стране голодомора, ушел из жизни глава семейства, Николай Петрович Мироненко. Умер, правда, не от голода, а от истязаний в застенках ОГПУ. В живых после 33-го года оставались Дора (Феодора), Евдокия, Прасковья, Андрей и Иван. И их мама Дарья Харитоновна Мироненко, одна, без мужа, выходившая своих детей, поставившая всех на ноги.

По её отцу — конвойцу Собственного Конвоя Его Императорского Величества Харитону Андреевичу Харитоненко — Дарью Харитоновну знали в девичестве как Харитоненко, однако по документам советской поры — в свидетельстве о рождении, выданном ей в 1936 году паспортным столом Староминского УНКВД, она была записана как урожденная Сипливой. Что же до её сыновей, то Андрей Николаевич в Великую Отечественную войну служил стрелком в 533-м стрелковом полку, призывался на войну рядовым, рядовым и с войны вернулся, с медалями «За отвагу», «За боевые заслуги», «За победу над Германией». Его брат, Иван Николаевич, окончил перед войной Орджоникидзевскую пехотную школу и ушел на войну офицером. С войны пришел с орденом боевого Красного Знамени и двумя орденами Красной Звезды в звании подполковника, В армии служил до выхода на пенсию.

Сам даритель снимков — внук Николая Петровича и Дарьи Харитоновны Мироненко, сын Доры (Феодоры) Николаевны Маслюк (урожденной Мироненко), племянник Прасковьи Николаевны Романенко (в девичестве Мироненко). Отец дарителя, Михаил Яковлевич Маслюк, был известным в районе человеком. Старейший животновод района, зоотехник колхоза имени Чапаева, он награждался орденами Ленина, Октябрьской революции, Знак Почета, проработал в колхозе с момента его основания 34 года, но это, как вы понимаете, совсем иная ветвь казачьего рода, а нас интересует, прежде всего, участник Великой войны, Георгиевский кавалер, урядник Николай Петрович Мироненко.

В Староминской проживают его многочисленные внуки, но из детей в живых на сегодня осталась только дочь Прасковья. Сам глава семейства, Николай Петрович Мироненко, был подвергнут в 1932 году репрессии и этапирован в тюрьму в город Новочеркасск. Забрали Николая Петровича вместе с сыном Андреем 19-ти лет, которому удалось при конвоировании сбежать и возвратиться в Староминскую. Вскоре пришли бумаги о невиновности отца и сына, но отца к этому времени в живых уже не было.

И опять обратимся к Великой войне, на этот раз к самому ее началу, расскажем о ней по журналу «Родная Кубань» за 1999 год, в 4-м номере которого под рубрикой «Кубани верные сыны» был опубликован рассказ нашего именитого земляка, известного кубанского поэта и прозаика Ивана Федоровича Вараввы. Написанный, хотя и возвышенным слогом, но на строго документальной основе, рассказ подкупал своей достоверностью, но более того подкупал своей историчностью. Все в нем было узнаваемо, но узнаваемо не по каким-то отдельным деталям, а в силу общего колорита описываемого времени.

Так, заслуженного работника культуры России Георгия Николаевича Пигарева, закадычного друга Ивана Федоровича, мы узнаём в рассказе не только по его зеленым «Жигулям» и не только по тому, что он его друг, а заслуженного работника культуры России Виктора Михайловича Петренко, кума Ивана Федоровича, не по тому, что он ему кум, и отнюдь не по полыхавшей красным пожаром железной крыше его дома, выкрашенной им на радость себе и людям яркой, отовсюду видной, редкой комбайновой краской. Узнаём по щирому гостеприимству, с каким они встречают друга и кума скаженной станичной горилкой, щедро угощая его, несмотря на то, что кругом царят разруха и раздрай (речь идет о начале 90-х годов, когда и горилка была совсем не горилкой, а дурной самопальной водкой, хотя и «демократической»).

Вот почему мы с абсолютным доверием отнеслись к использованным автором рассказа документам — письму земляка-староминчанина, кавалера двух Георгиевских крестов, хорунжего Николая Михайловича Децыны, от 7 ноября 1914 года, написанному им с Австрийского фронта, и старинной фотографии, которую автор не датировал, а мы отнесли к августу 1918 года, на которой Николай Михайлович был запечатлен со своей женой Марией Самсоновной в паре с другом и тоже Георгиевским кавалером, староминчанином Петренко, и его молодой супругой.

Итак, осенью 1914 года хорунжий Николай Михайлович Децына воюет на Австрийском фронте. Во время одного из особенно тяжелых боев в конном строю гибнет его друг-одностаничник, Дионисий Гаврилович Грищенко. Взвод, в котором служит Николай Михайлович, теряет еще нескольких братов-станичников, а также командира взвода, да и под хорунжим убивает коня, и он до последнего патрона отстреливается уже в пешем строю. Впрочем, остается живой, и ему достается нелегкая задача сообщить о гибели своего друга его отцу, Гавриле Петровичу Грищенко. В нем свежа еще память кровавого боя, да и пишет он свое письмо в боевой обстановке, поэтому, наверное, нет в нем необходимых знаков препинания и так много ошибок стилистического порядка.

Написанное на узких полосках бумаги, письмо было отправлено не почтой, а случайным нарочным. Не сразу доставил его на родину станичник Архип Корж. Списанный по ранению в комендантскую сотню, он вскоре был вконец комиссован и, оставив своего коня при комендантской сотне, пешеом отправился в Староминскую. Возвращался кружным путем через Киев, Москву, Петроград. Письмо о пяти коротких страничках постранично поместилось в газырях его черкески и, сохраненное на груди казака, дошло-таки до адресата, пролежав в семейных бумагах Гаврилы Петровича Грищенко до наших дней. Не в пример самому Гавриле Петровичу, сгинувшему в голодовку 33-го года.

Спустя девяносто лет, письмо попало в руки писателя-земляка и, в качестве живого свидетельства о событиях давно минувшего времени, было использовано им в его документальном рассказе «Шелковица». Жанр повествования мы определяем сами, так как и автор рассказа, и опубликовавший рассказ журнал «Родная Кубань» представили его весьма неопределенно — то ли это жанр, то ли просто подзаголовок материала — «Память казачьего рода». Впрочем, память она и есть память. Она, как зарубка на душе, пребывает с человеком до самой его смерти.

В данном случае это была даже не зарубка, а открыто кровоточащая рана. Письмо показалось редакции столь необычным, что «Родная Кубань» посчитала возможным опубликовать одновременно с повествованием Ивана Федоровича также использованное им письмо. И не только письмо, но и его факсимильный оттиск, шесть узких страничек с не очень грамотным текстом, который мы приводим здесь с полным сохранением нго оригинальной стилистики.

Здравствуйте Многоуважаемые Гаврило Петрович.

Вы обращаетесь ко мне с прозьбой чтобъ я написал за смерть вашего сына Д.Г. какая его смерть така была Он былъ въ моемъ взводе и когда мы шли атакой мой первый взводъ былъ фланговый Мы шли в конном строю и когда обиглы австрийца своимъ флангомъ такъ воны то есть австрийцы остались у нас зади Ну такъ какъ они в кукургузе такъ намъ ихъ плохо выдно а воны насъ бьють из винтовок аж страшно смотреть Тут то мы и лышылысь своих братьевъ и лыхого вожая свого Мы тогда у кого былъ живой конь такъ той спешылся а кого спешили такъ той уже готовъ былъ Такъ какъ моего коня убылы таък и я былъ готовый [к смерти].

Потомъ началы стрелять в пешемъ строю. Мы жъ бьемъ техъ что в кукургузе а насъ те что в кукургузе и изъ фланговъ и заду ну словомъ кругомъ Тут то и смерть Дионисия Гаврылыча настыгла Убит он был той пулей которая попала подъ правое ухо и левое разорвала навылетъ.

А еще вы вспрашуете какъ мы его похоронили Похоронили очень хорошо Отправили походную панахиду большую Жители принесли булокъ и кути яблокъ лимонъ апильсинъ Одна женщина принесла на покрывала всемъ которое по кускам резали и покрывали каждого Ну словом все такъ какъ христианский долгъ требуетъ Будте спокойны и уверены и мы все часъ отъ часу ожидаемъ такой смерти и дай Богъ как бы знасъ такъ каждого хоронили какъ наших братьев. Ну к сожалению что мы въ чужой земле.

И никому ны верьте что говорять там разно как насъ порубалы Это суща брыхня потому что я очевидец Полегло на поле брани изъ 2-х сотен 13 братевъ 6-го августа и не одинъ человекъ и раз не був порублен которых я и хоронилъ А все были выбиты Была выкопана яма в которой и помистылы 11 человек а офицеров одельно похоронили в трунах И поставили всемъ один большой крест.

КОНЬ ВАШЪ был УБИТЪ РАЗОМЪ СЪ МОИМЪ.

Больше нынахожу что пысать поминайте чево от насъ требуетъ христианский долгъ а за насъ грешныхъ молитесь Богу.Не сочтите за большой трудъ принять всей Вашей семи по низкому душевному поклон.С тем до свидания. С почтениемъ к Вамъ Вашъ станичникъ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВ ДЕЦЫНА.1914 годъ 7-го ноября.

В 1922 году бывшего хорунжего Николая Михайловича Децыну арестовали, и он бесследно сгинул. Головой своей поплатился староминский казак за свои офицерские погоны и свои Георгиевские кресты. За свою службу Отечеству. А вскоре пришел черед и его отца, Михаила Степановича, раскулаченного в 1932 году и сосланного в Северный край. Дождями и слезами омываются на могильных камнях, там, где они еще есть, имена и даты жизни погибших и умерших в лагерях. Увы, от многих могил даже следов не осталось. Разве что одинокие лагерные вешки-столбики с номерами заключенных вместо фамилий. Это уже постарались слякотные ветры истории.

А теперь перенесемся мысленно в 1916 год, самый успешный для нас в Великой войне. В составе Четвертого и Третьего кавалерийских корпусов, соответственно 8-й и 9-й армий, воюют кубанские части. В 1-ю Кубанскую казачью дивизию, составлявшую резерв Четвертого кавалерийского корпуса, входит, в частности, 2-й Запорожский полк ККВ (командир полка — полковник П.Ярошевич), в котором воюют наши земляки-староминчане. Четверо офицеров полка на декабрь 1916 года являются кавалерами ордена Святого Георгия. В списках офицеров полка на это время значится также семь Георгиевских кавалеров, произведенных из нижних чинов и удостоенных затем следующих наград и офицерских званий. В их числе — хорунжий Николай Михайлович Децына.

Мировым событием Великой войны назвал журнал «Летопись войны» наш прорыв австрийского фронта и летнее наступление 1916 года. «...Наше наступление, — читаем в номере журнала за 4 июня 1916 года, — идет всей левой половиной фронта, всем нашим левым Брусиловским крылом, начавшись с 22 мая. Пока его результаты стали восстанавливать прежние картины наших массовых столкновений с австрийцами, состоящие в крупных цифрах пленных австрийцев и в обилии военного материала, доставшегося в добычу. Одними пленными мы к 27 мая откололи от австрийской массы свыше корпуса (считая австрийский корпус в 50 тысяч, примерно). Для этого, конечно, надобно было помять основательно несколько корпусов противника».

И далее: «...Мы прорвали австрийцев у Луцка, и прорвали начисто: «полным прорывом неприятельского фронта». Наши войска стремились в направлении на Ровно и Ковель, то есть в пределы северной Волыни, к Холмщине. Это был порыв центра нашего крыла, а фланги его пока демонстрировали: на севере мы подвинулись к рекам Стыри и Икве, а на юге к Стрыпе, перешагнув у ее устья и дальше за нее...»

А вот и первое сообщение о Брусилове: «Сокрушительный удар войск генерал-адъютанта Брусилова на Волыни, в Галиции и Буковине угрожает Австрии полным разгромом. К 31 мая, то есть за 8 дней наступления, нами взято в плен австро-германцев: 1 генерал, 1700 офицеров, 113 тысяч нижних чинов и захвачено 124 орудия, 180 пулеметов, 58 бомбометов, огромные склады огнестрельных припасов, громадное количество оружия, снаряжения и разного имущества. В районе Доброновце, в 20-ти верстах северо-восточнее Черновиц, отличились войска генерала Лечицкого, взявшие в плен 21 тысячу нижних чинов, 1 генерала и 347 офицеров и захватившие 10 крупных орудий...»

По месяцам наше выступление выглядело следующим образом. Сам прорыв пришелся на май — середину июня. Во второй половине июня и в июле наступление получило свое развитие. Дальнейшие действия происходили до конца сентября. Наибольший успех имели две армии — 8-я, под командованием генерал-лейтенанта Каледина, и 9-я, генерала от инфантерии Лечицкого. Именно после ошеломляющего для противника прорыва фронта армией Каледина, окончившегося взятием 25 мая города Луцка, прорыв стал называться «Брусиловским», в чем некоторые наши казачьи историки даже усматривают иронию судьбы. Однако никакой иронии здесь не было, ибо командовал всей операцией генерал-адъютант Брусилов. А взятие Луцка и без того вошло красной строкой в нашу отечественную историю: Брусиловский прорыв называют еще и Луцким прорывом, и то, что казаки сыграли наиважнейшую роль в разгроме австрийской армии, ни у кого не вызывает ни малейшего сомнения.

Поскольку, прежде всего, нас интересует участие в военных действиях своих земляков, мы не будем останавливаться на иных казачьи частях, кроме частей 4-го кавалерийского корпуса, охранявшего правый фланг армии, да и, говоря о них, будем ссылаться, в основном, на известных казачьих историков, какими были наши казачьи вожди и авторитеты, как, например, генерал-майор Петр Николаевич Краснов. В ходе Луцкого прорыва он командовал 2-й Сводно-казачьей дивизией, в которую входили, наряду с донцами, терцами и оренбуржцами, также кубанцы.

25 мая 4-й кавалерийский корпус получил задачу взять осадой Ковель. 2-й Сводно-казачьей дивизии было приказано прорвать позиции противника у гати Вулька Галузийская. Хотя дивизия располагалась на самом неудобном для кавалерии направлении — в болотах по реке Стоход, ей удалось, тем не менее, отличиться. Казакам было приказано увлечь за собой пехоту и своим примером заставить ее переправиться через реку. Под яростным огнем противника, на лошадях по брюхо в воде, казаки в черных шапках с красным верхом и в красных башлыках переправились на противоположный берег и увлекли за собой солдатские цепи.

Вот как об этом писал сам генерал Краснов: «Германцы ошалели от этого зрелища: наша пехота, прочно залегшая, встала и пошла за казаками. Казаки под обрывом спешились, все такою же яркою, пестрою цепью пешком подошли на триста шагов к германским окопам и пулеметным и ружейным огнем очистили дорогу кинувшейся в штыки зачарованной их алыми башлыками пехоте». Плацдарм на левом берегу Стохода был захвачен, а действия дивизии во время Луцкого прорыва были отмечены в приказе по корпусу: «Бой 26 мая воочию показал, что может дать орлиная дивизия под руководством железной воли генерала Петра Краснова». Генерал Краснов во время этого боя был ранен ружейной пулей в ногу.

Из кубанцев во 2-й Сводно-казачьей дивизии основные силы составляли линейцы. Впрочем, в остальных частях тоже было немало кубанцев. Так, однобригадниками линейцев были казаки 1-го Волгского полка Терского казачьего войска, которыми еще с началом войны храбро командовал кубанец полковник Пацанай. Он погиб в числе первых полковых командиров 11 декабря 1914 года в Карпатских предгорьях в конной атаке, находясь на правом фланге головной сотни, был убит в висок навылет в нескольких метрах от австрийского окопа. Посмертно был награжден белым офицерским крестом.

О погибших во время Луцкого прорыва казаках тепло и с грустью писал в своих воспоминаниях генерал Краснов: «За селом Бельская Воля, в Польше, между реками Стырью и Стоходом, южнее Пинска, севернее Луцка, на песчаном бугре конно-саперы под руководством есаула Зимина построили ограду. Резанные из цветных — темных еловых и белых березовых сучьев — красивые ворота аркой ведут за ограду. Там в стройном порядке выровненные, в затылок и рядами, лежат солдаты Нижне-Днепровского полка, Донские, Кубанские и Терские казаки 2-й Сводно-казачьей дивизии, убитые в боях под Вулькой Галузийской 26-30 мая 1916 года. На воротах надпись из сучьев: «Воины благочестивые, славой и честью венчанные». Тогда думали об этом. Тогда можно было об этом думать. Был Бог... Был Царь... Была Россия...»

Уж не этот ли бугор с православными крестами до самого горизонта мы видим на снимке из нашей музейной фототеки (инв.номер 434)? Хоронят казаков. У могил с не опущенными еще в ямы гробами толпится масса народу в казачьих черкесках. Под открытым небом проходит заупокойная панихида. Поскольку фотография этой траурной церемонии будет отправлена в Староминскую, сам собою напрашивает вывод о том, что в числе убиенных есть и староминчане. Воистину несть числа казачьим могилам по белу свету.

На оборотной стороне паспарту этого фото — сделанная химическим карандашом надпись: «Получить Семену Никитовичу Карлашу». Фото высылалось отцу, Семену Никитовичу, сыном, Иваном Семеновичем, с пожеланием получить скорейший ответ от «любящих родителей», а еще — «принять» фото и «завести» его в рамку, молиться за здравие воюющего против германца сына. Большое, а главное, сакраментально очень горестное значение, как видим, придавали казаки факту гибели своих боевых друзей на чужбине. С Кавказского театра военных действий тела убитых нередко доставлялись в Староминскую, однако из-под Луцка их было не доставить, так как для этого надо было проехать практически пол-России.

В этих же местах погиб в 1916 году казак станицы Староминской Григорий Павлович Галась. В музейной фототеке казачьей тематики представлены фотографии не только периода войны, но и мирного времени, на одной из которых Григорий Павлович запечатлен со своей молодой женой Марией Макаровной и сыном Петром в возрасте одного года (инв.номер 8115). В 24 года Мария Макаровна овдовеет, имея на руках уже троих детей. Вторично выйдет замуж за вдовца Капитона Павловича Кононенко, у которого был свой сын от первого брака. Совместно они наживут еще семерых детей. В 1937 году Капитона Павловича Кононенко арестуют, и из лагерей он не вернется. Всех детей, общим счетом одиннадцать человек, будет ставить на ноги одна Мария Макаровна. Снимок музею передаст Таисия Капитоновна Секун, являющаяся ей дочерью. В 1996 году, когда мы получили этот снимок, Мария Макаровна была еще жива. Было ей в ту пору 104 года.

До сих пор мы говорили исключительно о фотографиях староминчан, однако здесь мы сделаем исключение и расскажем о казаках из соседственных нам станиц. Перед нами — фото на паспарту (инв.номер 8218), которое его даритель, судья Староминского казачьего общества, мой дядя, Яков Акимович Ковырев, отнес к кануну Великой войны. На нем запечатлено пять казаков: трое сидят (двое облокотились на тумбочку), двое стоят (один держит руку на плече сидящего в центре, другой правую руку на боку, а левую на поясе).

На обороте прочитывается пространная надпись: «А это карточка будетъ письмо. Мария, я... (зачеркнуто). В белом бешмете сидит Иван (фамилия неразборчива) станицы Павловки, потом стою я, взявши за плечо казака станицы Ново-Александровской Александра Ксензю, потом стоит казак станицы Павловки Сергей Махно, возле него сидит в черном бешмете казак станицы Каневской (имя неразборчиво) Чепелянский. С тем до радостного свидания остаюсь пока живой...» (снизу фото обрезано, и на этом текст обрывается, подпись под текстом отсутствует).

Со слов дарителя, надпись принадлежала перу его деда — уроженца станицы Уманской, казака Евдокима Леонтьевича Ковырева. «Письмо» адресовалось бабушке дарителя, Марии Ильиничне Ковыревой, проживавшей до замужества в станице Атаманской. Поскольку отец Якова Акимовича, Аким Евдокимович, родился в 1904 году, его дед, Евдоким Леонтьевич, предположительно, был 1885 года рождения. На Великую войну он попал из резерва, пройдя русско-японскую войну 1904-1905 годов и находясь на льготе.

Еще одна фотография казачьей тематики кануна Великой войны (инв.номер 8220): на ней — трое молодых друзей-староминчан, Александр Семенович Зубков (в белой шапке и в казачьей форме), Яков Артемович Якименко и Алексей Васильевич Шавлач. По-разному сложатся судьбы друзей. Александр Зубков, призванный в 1913 году на действительную службу, пройдет всю войну драгуном, но в 1918 году вступит в Ейский кавалерийский революционный полк и в том же году погибнет в боях под Царицыным. Яков Якименко погибнет в 1916 году на германском фронте. Алексей Шавлач, в звании приказного 2-го Запорожского полка, придет домой с Георгием на груди, но род его так разметает в кровавых смерчах гражданской войны, что и следа от него не останется. Разве что искать этот след где-нибудь в Америке.

Об участии староминских казаков в Великой войне мы говорим, в основном, на примере 1-й Кубанской казачьей дивизии, в которую в числе других подразделений входил 2-й Запорожский полк. Как уже отмечалось, дивизия составляла резерв Четвертого конного корпуса, однако, даже состоя в резерве, она принимала активное участие в боевых действиях, к примеру, с 17 июля 1916 года по январь 1917 года участвовала в обороне укрепленных позиций западнее озера Нобель на Стоходе. Не возле этого ли озера, но уже в другую Великую войну, Великую Отечественную, погиб и был похоронен в братской могиле в Нобельском районе Белоруссии наш земляк Василий Дмитриевич Гагай? Внук Георгиевского кавалера, староминского казака, Кондрата Ивановича Гагая, и сам кавалер — кавалер ордена Славы, учрежденного в другое время и в другой стране, но в продолжение старой воинской традиции для той же самой оранжево-черной георгиевской ленты, что и орден Святого Георгия.

Во 2-м Запорожском полку служил староминский казак Никифор Афанасьевич Горб. Мы видим его на фото, отнесенном нами ко времени возвращения полка в станицу Староминскую (об этом снимке мы уже говорили). Его передал музею в 1991 году праправнук Никифора Афанасьевича, Никифор Никифорович Горб, как и еще полтора десятка фотографий касательно своего старинного казачьего рода.

На другом фото на паспарту, отнесенном нами ко времени пребывания Никифора Афанасьевича дома (инв.номер 8914), мы видим его в звании урядника (2-й слева), рядом с ним, в звании младшего урядника, атрибутирован староминчанин Иван Акимович Великоиваненко, два остальных персонажа, старший урядник и рядовой казак, нами не установлены. Третье фото относится ко времени действительной службы урядника Никифора Афанасьевича Горба во 2-м Запорожском полку. По ошибке записанное в числе музейных поступлений дважды (инв.номера 6361 и 6922), оно, как и некоторые другие снимки казачьей тематики, было возвращено в том же 91-м году, в грубое нарушение музейных правил, прежнему их владельцу. Часть из них впоследствии удалось вернуть, в том числе фото военного времени (вот почему оно было записано дважды). К сожалению, сам Никифор Афанасьевич на этом фото отсутствует, и оно интересно, прежде всего, оставленными на оборотной стороне паспарту многочисленными автографами сослуживцев Горба, из которых, впрочем, расшифровывается только один: Логвиненко.

Однако мы несколько отвлеклись и, чтобы завершить свой рассказ о первой мировой войне (она же империалистическая, она же германская, она же просто великая бойня), должны снова вернуться в лето 1916 года, на поля сражений земляков-староминчан с развязавшими эту бойню австро-германцами. До сих пор нас интересовал преимущественно Четвертый кавалерийский корпус, где служили староминчане. Ко времени нового нашего наступления Четвертый кавалерийский, силами 3-й кавалерийской, 1-й Кубанской и 2-й Сводно-казачьей дивизий, упорно держал фронт на рубеже обороны Островск — озеро Белое. 3-я Кавказская казачья дивизия, также входившая в этот корпус, удерживала фронт в 5 км западнее Чарторийска.

Это были локальные фронты, но был еще и общий фронт, представленный Юго-Западной группой русских войск, который так и назывался — Юго-Западный. 26 июня 1916 года Ставка отдала директиву, предписав Юго-Западному фронту овладеть городом Ковелем и зайти в тыл Пинской группе неприятеля. Новые задачи требовали новых сил и новых решений, и в новых условиях первую скрипку были призваны играть уже не части Четвертого, а части Третьего конного корпуса.

В фондах районного музея имеется более десятка групповых снимков казаков 2-го Запорожского полка, еще не атрибутированных, а значит, в книгах музейных поступлений пока не записанных. На многих из них — казаки в моменты боя. На одном стреляют из окопа, на другом отстреливаются из-за залегших на снегу коней (этот прием назывался «сбатоваться»). На ряде фотографий мы видим командира полка полковника Павла Михайловича Ярошевича, помощника командира полка полковника Шимкевича, есаула Тихоцкого, других казачьих офицеров разных чинов.

Уроженец станицы Уманской, Ярошевич живым вернется в родную станицу с Великой войны, однако окончит свои дни трагически. В 1918 году он будет до последнего патрона отстреливаться в своем доме, подожженном красными, и погибнет в огне вместе со всей своей семьей.

Полковник Шимкевич, помощник командира 2-го Запорожского полка, награжденный во время Луцкого прорыва Георгиевским оружием, весной 1917 года будет назначен командиром 1-го Линейного полка ККВ. В Добровольческой армии будет командовать 2-м Уманским, а затем 2-м Лабинским полками. В 1920 году эмигрирует в Грецию.

Есаул Тихоцкий начинал войну в 1-м Линейном полку ККВ, где заслужил орден Святого Георгия 4-й степени за атаку в августе 1914 года силами своей сотни на неприятельскую четырехпушечную батарею, в ходе которой казаки захватили все четыре вражеские орудия. Затем служил во 2-м Запорожском полку. В эмиграции, уже в звании генерал-майора, служил в Войсковом штабе ККВ. В Русском Корпусе — командиром сотни в 1-м Казачьем полку. Был вывезен в СССР. Умер в одном из казахстанских лагерей в 1953 году.

Им и всем убенным на полях войны казакам возносим мы слова своей молитвы. Помяни их, Господи, в Царствии Твоем. Пусть земля им будет пухом.

«БЕЛАЯ ГВАРДИЯ, ПУТЬ ТВОЙ ВЫСОК...»

А теперь перенесемся мысленно из одной войны в другую — из Первой мировой, которая, хотя и была развязана в интересах крупного капитала, почему и получила другое свое название — империалистическая, была, тем не менее, внутренне логичной, а значит, в общем-то, понятной простому люду, в том числе казакам, в братоубийственную гражданского войну, развязанную в угоду не мерянным амбициям сумасбродных кудрявых мальчиков, Бронштейнов и иже с ними, вознамерившихся враз уничтожить установившийся на земле миропорядок и ввергнуть мир и страну в невиданный доселе хаос. Говорят, из хаоса когда-нибудь обязательно возникает новый миропорядок. Может, и так. Только это ведь — промысел Бога, а не человецех.

Атрибутируемые ниже снимки казачьей тематики музею передал молодой военнослужащий, староминчанин по рождению, из казаков, Андрей Александрович Гагай. Служит он на военно-ремонтном заводе в станице Кущевской. Ремонтирует танки, подбитые в свое время на Чеченской войне. Танков на заводском полигоне видимо-невидимо, и работы ему хватит до самой пенсии. Благо, у военнослужащих пенсия назначается сравнительно рано.

Андрей Александрович часто приезжает в родную Староминскую, и каждый раз по приезду обязательно заходит в музей. Много лет он скрупулезно собирает сведения по своему родословию, и о некоторых из своих предков впервые услышал от нас, узнал из нашей книги «Последний Рубикон» — о гражданской войне на Кубани на местных материалах. Кстати, от него мы тоже узнали немало интересного о его казачьем роде, дополнив свое документальное повествование о гражданской войне несколькими главками про его родню. 

Так, по установлению в станице советской власти (март 1920 года) в заседание народного суда одного из станичных кварталов был избран казак Василий Денисович Гагай, оказавшийся, согласно нашим разысканиям, двоюродным братом его прадеда Дмитрия Кондратьевича Гагая и внучатым племянником известного в станице хлебороба и просто крепкого хозяина Кондрата Ивановича Гагая.

И в квартальные суды, и в квартальные комитеты, не говоря уже о станичном Совете, выбирались тогда, как правило, толковые, грамотные и принципиальные казаки, и классовая принадлежность их поначалу мало кого интересовала. Хотя кого интересовала, тот наверняка был осведомлен, что у белых служили сын Кондрата Гагая, Дмитрий Кондратьевич Гагай, и зять Кондрата, Яков Елисеевич Сушко, какие не какие, прямые-непрямые, а все же родственники Василию Денисовичу Гагаю, а сам Кондрат Иванович Гагай, как и его сват, Елисей Иванович Сушко, еще совсем недавно, каких-нибудь пять лет тому назад, состоял доверенным станичного казачьего общества. Было это при атамане Емельяне Ивановиче Усе, и кому надо было это помнить, у того как тавром отпечаталось, что числился он во властных структурах при прежней власти. Да и среди прямых родственников Василия Денисовича были скомпромитировавшие себя связями с белыми.

Из разысканий механизатора СПК «Нива Кубани», ветерана труда, пенсионера Николая Константиновича Бондаря, 1913 года рождения:

Достоверно знаю, что в Америке жил и похоронен на русском кладбище в штате Нью-Джерси мой дядя Георгиевский кавалер 3-х степеней, есаул Георгий Иванович Бондарь, 1888 года. Не эмигрируй он в Америку, его наверняка бы постигла судьба его земляков-казаков, оказавшимися неугодными новой власти. Так, 28 марта 1920 года карателями из отряда большевиков был расстрелян казак с хутора Желтые Копани Андрей Денисович Гагай. Вместе с ним от рук красных погибли георгиевские кавалеры, герои русско-японской войны 1905-1906 годов Таран и Мовчан. Расстреливали их из пулемета, установленного на тачанке. До расстрела содержали в подвале лавки Бородина на Базарной площади. В числе расстрелянных был казвак Смаглий, награжденный двумя Георгиевскими крестами.

Из разысканий фермера Рамазана Рамазановича Отрышева, 1949 года рождения (поступили в музей в 2000 году):

В 1937 году на Кубани стали возрождать «красное» казачество. На хутор Желтые Копани приехали активисты Советской власти Козубня и Хайло, которым было поручено организовать празднование по случаю восстановления казаков в своих правах. Выделили быка, зарезали, наварили борща, гуляли, заливая глотки самогонкой. Старшая сестра расстрелянного в 20-х годах хуторского казака Андрея Денисовича Гагая, Анна Денисовна Гагай, спела частушку, в которой были такие слова: «Витры дулы, дулы, дулы. Наши снова повэрнулы...», и ей припаяли срок 6 лет тюрьмы. В тюрьме она и умерла.

На допросе она рассказала, что ее брат Василий Денисович служил в 20-м году в новых органах власти. Про своего мужа показала, что в 1920 году он был в Новороссийске с белыми, с которыми ушел за границу. «От вин був бы радый», говорила она, намекая на пьяное пиршество «красных» казаков. Именно после этих слов к ней и нагрянули домой с обыском, обнаружив в стрехе её хаты спрятанный кем-то обрез и патроны. Бабку засудили как политическую, но многие казаки тогда поверили в возрождение и были в восторге от того, что казачество снова в почёте, забыв про бдительность и осторожность, и на этом попались.

Если уж быть до конца точными, то первыми актами новой власти были не только выборы в квартальные суды и в квартальные советы, но и создание районного бюро по определению классовой принадлежности, задачей которого было выявлять врагов революции. В первую очередь, определялась классовая принадлежность военнообязанных, причем не только призывавшихся в Красную Армию, но и вышедших уже в запас. Кристально чистых в классовом отношении оказалось, очевидно, слишком много, и тогда была создана специальная районная партизанская комиссия, задачей которой было тщательно проверять претендентов на звание красных партизан на предмет определения истинного их участия в борьбе за советскую власть.

Это были прообразы будущих органов насилия и репрессий, но покамест незаконных репрессий ни со стороны суда, ни со стороны бюро и комиссии не наблюдалось, и в органах советской власти разрешалось работать каждому, кому доверяло станичное общество. В Совете, например, было доверено работать даже таким, по определению, одиозным Советской власти лицам, как бывшие станичные атаманы, Сергей Климович Дмитренко и Виктор Григорьевич Кислый. Покамест было разрешено, ибо не пройдет и трех месяцев, и того же Сергея Климовича Дмитренко арестуют за мнимое пособничество действовавшему в окрестных плавнях отряду бело-зеленых под командованием полковника Михаила Ивановича Дрофы.

Члена квартального суда Василия Денисовича Гагая тоже вскоре переизберут, вспомнив о том, на чьей стороне воевали некоторые из Гагаев, в том числе его родной брат Андрей Денисович. А может, припомнили бывшему вахмистру 2-го Запорожского полка еще царскую его награду, когда во время боя у села Пуща 29 июля 1915 года он принял на себя командование сотней за убылью вышестоящих по званию офицеров, восстановил в ней порядок и дисциплину и, поведя её на неприятельские окопы, с ходу взял таковые, за что получил по представлению командующего 10-й армии генерала от инфантерии Родкевича Георгиевский крест 4-й степени.

По всему видать, храбрые воины были в роду Гагаев, и шло это качество еще от старого Гагая. Андрей Александрович подарил музею коллективное фото семейства Георгиевского кавалера Кондрата Ивановича Гагая начала 10-х годов (инв.номер 12342). Колоритна на снимке фигура самого Кондрата Ивановича. При усах и густой бороде, в фуражке, бешмете и черкеске с погонами казака, с Георгиевским крестом и двумя медалями на груди. Орден святого Георгия 4-й степени он получил за участие в русско-турецкой войне 1877-1878 годов на Балканах. Вместе с орденом получил памятную серебряную медаль по списку пластунов 7-го пластунского батальона, возвратившихся живыми с Балкан и распущенных 29 сентября 1878 года на льготу, а также светлобронзовую медаль за ранение в летних боях 1877 года, еще до закрытия зимних перевалов.

Рядом с главой семейства степенно расположилась его жена Марфа Ивановна. На заднем плане, по центру снимка, стоят старщий сын Гагаев, Дмитрий Кондратьевич, и его жена Мавра Гагай (в девичестве Слынько). Крайний справа, младший сын Гагаев, совсем еще юный Аврам Кондратьевич Гагай, 1895 года рождения (на снимке ему лет четырнадцать). Он погибнет в Великую Отечественную войну при освобождении Краснодарского края от немецко-фашистских захватчиков и будет похоронен в братской могиле в городе Сочи. У ног деда — любимый внучек Кондрата Ивановича, Вася, Василий Дмитриевич Гагай, 1907 года рождения, в матроске на манер еще живого в ту пору цесаревича Алексея, будущий дед нашего дарителя (на снимке ему четыре годика). Погибнет в Великую Отечественную войну, найдя свой вечный покой в братской могиле у деревни Нестерово Маевского сельсовета Нобельского района Белоруссии.

У ног дедушки Кондрата Василек пристроился не только по своему малолетству, а как первенец старшего сына Гагаев, прямой продолжатель казачьего рода. Первенец, он так и останется первенцем, так как мужская линия Гагаев на нем закончится. Будет у Дмитрия и Мавры еще шестеро дочек, но дочери о ту пору богатства в дом не приносили. Впрочем, кто решится утверждать, что дети это не главное наше богатство?

На Великой войне, какой вошла в казачью историю первая мировая война, Дмитрий Кондратьевич служил во 2-м Запорожском полку приказным. Служил вместе с друзьями детства Петром Петренко и Афанасием Капустой. Вот снимок 1905 года (инв.номер 12345), когда друзья проходили еще по приготовительному разряду. Три года по приготовительному (с 1909 года приготовительный разряд будет составлять один год), четыре года строевой службы, восемь лет на льготе, пять лет в запасе. Великая война вобрала в себя и запас их, и льготу, потребовала от каждого из них личного геройства и мужества. За отличные подвиги, мужество и храбрость, как было сказано в приказе по 10-му армейскому корпусу от 27 ноября 1914 года, приказный 2-го Запорожского полка Дмитрий Гагай был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени.

А потом началась Гражданская война, на которой Дмитрий Гагай воевал на стороне белых, а Петр Петренко на стороне красных. Где и как разошлись их пути, мы не знаем, достоверно известно только то, что по установлении в станице советской власти Дмитрий Кондратьевич в её активистах не значился, и не только потому, что два года прослужил у белых, но, наверное, и потому, что его крестным отцом, по-церковному восприемником, был друг его родного отца, двоюродный брат моего прадеда, Трофим Григорьевич Гавриш, крепкий казак, из тех, кого вскоре будут называть кулаками и начнут ликвидировать как класс.

Петр Антонович Петренко, напротив, по установлении новой власти был избран членом Совета 4-го квартала, да так и остался на долгие годы в активистах советского строительства (умер он в 1975 году). Впрочем, на музейном снимке 1918 года (инв.номер 12346) Петр Антонович Петренко (1-й слева в третьем сверху ряду) и Дмитрий Кондратьевич Гагай (2-й справа во втором ряду) служат еще в одном полку, и служат геройски.

С первой мировой Петр Антонович пришел с орденом Святого Георгия IV степени и серебряным именным оружием с надписью «За храбрость». Наградами он не кичился, по-видимому, даже тяготился, и до наших дней Георгиевский крест и серебрянная шашка не дошли. По свидетельству внучки Петра Антоновича, Надежды Степановны Шипитько (урожденной Петренко), незадолго до своей смерти он передал их известному собирателю казачьего фольклора, поэту-земляку Ивану Федоровичу Варавве.

Как видим, помимо нематериальных форм бытования народной культуры — фольклора — Ивана Федоровича живо интерсовали любые, в том числе, естественно, и вешественные, атрибуты казачьей военной истории, и в этом не было, конечно, ничего зазорного, однако на одном из портретных снимков Вараввы последних лет мы видим его с Георгиевким крестом на груди, и это не может не озадачивать: не с крестом ли казака Петра Петренко запечатлен он на этом снимке? Иван Федорович сам ответил на этот вопрос, сделал это задолго до его постановки нами, и здесь мне видится еще одна интрига, требующая своего разрешения.

Выше уже рассказывалось о публикации в журнале «Родная Кубань» № 4 за 1999 год документального рассказа Ивана Федоровича Вараввы «Шелковица», посвященного событиям первой мировой войны, и предпосланной ему старинной фотографии (мы датировали её 1918 годом), на которой герой рассказа, кавалер двух Георгиевских крестов, хорунжий 2-го Запорожского полка Николай Михайлович Децина и его жена Мария Самсоновна запечатлены под развесистой шелковицей вместе со своими друзьями — бывшим сослуживцем Николая Михайловича, и тоже Георгиевским кавалером, Петренко и его молодой супругой. Текстовка к снимку принадлежит перу Ивана Федоровича Вараввы.

Тринадцать лет спустя, в своем очерке «Живые фотографии», написанном мной специально для журнала «Родная Кубань», я сослался на эту фотографию, перечислив запечатленных на ней лиц так, как это сделал в свое время Иван Федорович. И как же было не удивиться, когда в опубликованном в четвертом номере журнала за 2012 год очерке я увидел касательно этой фотографии существенную редакторскую правку. Оказывается, уже после опубликования в журнале рассказа «Шелковица» Иван Федорович «признал» во второй паре лиц своих пращуров, деда Никиту Савельевича и бабушку Марию Архиповну.

По-видимому, он элементарно ошибался, признавая в них вначале супругов Петренко, однако Надежда Степановна Шипитько настаивает на том, что на фотографии запечатлен её дед, Петр Антонович Петренко (в том, что вместе с ним запечатлена также её бабушка, она сомневается, что, впрочем, немудрено, если учесть, что бабушка была замужем за дедом вторым своим браком). Вот почему мы решили привести здесь оба варианта атрибуции старинного снимка.

И снова обратимся к семейству Кондрата Ивановича Гагая. Сват Кондрата Ивановича, Елисей Иванович Сушко, был, в отличие от Кондрата Ивановича, многодетным: помимо троих дочерей, у него было шесть сыновей, и всех шестерых он отдал на Великую войну, все шестеро запечатлены на фотокарточке, которую прямые родственники Елисея Ивановича относят к 1916 году. Один его сын служил во 2-м Запорожском полку, другой в 3-м Запорожском полку, третий в пулеметном роте 1-го Уманского полка, три служили в пластунах. На снимке трое из шести — георгиевские кавалеры. Прапорщик 1-й сотни 3-го Запорожского полка Яков Елисеевич Сушко станет к концу войны полным Георгиевским кавалером. О нем следует рассказать особо. Он был воистину легендарной личностью.

Хотя Яков Елисеевич и не был участником знаменитого похода Экспедиционного корпуса казаков в Персию (1915-1918 годы), мы расскажем о нем именно в связи с Персидским походом. Решение об отправке Экспедиционного корпуса в Персию было принято главнокомандующим Кавказской отдельной армией Великим князем Николаем Николаевичем по политическими и военными соображениями, поскольку, как стало известно в петербургских верхах, персидское правительство вознамерилось, нарушив нейтралитет, заключить тайный союз с Турцией и Германией. В состав Экспедиционного корпуса, образованного из войск, выделенных с фронта Кавказской армии, вошли части 1-го и 4-го Кавказских армейских корпусов. Из 1-го армейского корпуса — 1-я Кавказская казачья дивизия генерала Баратова в основном составе мирного времени (24 сотни, 12 полевых орудий и две гаубицы). Из 4-го армейского корпуса — Кавказская кавалерийская дивизия в полном своем составе (24 эскадрона и сотни и 16 орудий). Уже в Персии в состав Экспедиционного корпуса влилась находившаяся в районе города Казвина 2-я бригада Сводно-Кубанской дивизии пластунов в составе 14 сотен.

Возглавить поход было поручено генералу Баратову, который одновременно занимал также прежнюю свою должность — начальника 1-й Кавказской казачьей дивизии, в которую входили 1-й Запорожский, 1-й Уманский и 1-й Кубанский полки ККВ, а также 1-й Горско-Моздокский полк Терского войска и две казачьи батареи. Кавказская кавалерийская дивизия включала в себя 1-й Хоперский полк ККВ, 16-й Тверской драгунский и 17-й Нижегородский драгунский полки и Кавказский конно-горный дивизион. Все части корпуса были перевезены по железной дороге до Баку, а оттуда морем до Энзели. Перевозка завершилась в начале ноября 1915 года. 30 октября в Энзели прибыл со своим штабом и конвоем генерал Баратов.

По завершении сосредоточения в районе Казвина 1-я Кавказская казачья дивизия была тут же брошена вперед, и уже 20 ноября 1915 года 1-я бригада дивизии в составе 1-го Уманского и 1-го Кубанского полков под командой полковника Фесенко заняла город Хамадан, находящийся в 150 верстах к юго-востоку от Казвина, а 2-я бригада в составе 1-го Запорожского и 1-го Горско-Моздокского полков под командой полковника Колесникова (он же командир 1-го Запорожского полка) 7 декабря с боем взяла священный город персов Кум (в 200 верстах к югу от Казвина, по дороге на Тегеран). Кавказская кавалерийская дивизия двигалась вслед 1-й Кавказской казачьей дивизии. К началу декабря вокруг Хамадана сосредоточился практически весь корпус.

В первых числах января 1916 года части корпуса повернули на юго-запад и вскоре заняли город Керманшах в 120 верстах от Хамадана. Наступление на позиции противника развивалось вполне успешно, и на начало 1916 года корпус развернулся довольно широким фронтом, в связи с чем на некоторое время было решено задержаться на занятых позициях. Между тем, на английском фронте в Месопотамии турецкие войска блокировали гарнизон генерала Таусенда, и английское командование запросило помощи русских войск. Выполняя приказ Великого князя выдвинуться свободными силами на выручку англичан, генерал Баратов решил произвести давление в направлении на Багдад силами Кавказской кавалерийской дивизии, а также 1-го Запорожского, 1-го Уманского и 4-го Пограничного конного полков.

В апреле 1916 года части начали новое широкое наступление и с боями взяли пограничные с Турцией персидские города Керинд и Касри-Ширин. Турки под давлением русских войск отошли на свою территорию. Однако пока казачьи части продвигались вперед, пришло сообщение о том, что английский отряд Таусенда капитулировал, и успех операции был сведен практически на нет. Части Экспедиционного корпуса были вынуждены приостановить свое продвижение, и это были самые южные пункты в Персии, куда прошли казачьи кони.

Исключение составил лишь глубокий рейд сотни 1-го Уманского полка сотника Гамалея, выступившей на соединение с англичанами в Месопотамии, в составе которой было несколько казаков-канеловчан. Все они придут с войны Георгиевскими кавалерами, а старший урядник Василий Артемович Гречко — с двумя Георгиевскими крестами на груди. Рейд казачьей сотни был более чем успешным, однако силами сотни смельчаков развить общий успех было нереальной задачей, и основные военные действия корпуса были перенесены на территорию Турции.

Наступление велось в направлении на Моссул и Эрзерум. На Моссул двумя колоннами наступал Азербайджанско-Ванский отряд. Одну колонну возглавлял генерал Левандовский (из сибирских казаков), вторую — генерал Рыбальченко (из кубанцев). На Эрзерум развивали наступление части 1-го Кавказского и 2-го Туркестанского корпусов. В связи с развертыванием наступления надо было не дать возможности туркам перебросить в район Эрзерума какие-либо части с фронта. Эта задача была возложена на Приморский отряд генерала Ляхова и 4-й Кавказский армейский корпус, которым было приказано перейти в наступление с целью привлечь на себя внимание турок и облегчить тем самым положение наступавших на Эрзерум корпусов. Наряду с пехотой в этой операции участвовала 2-я Кавказская казачья дивизия генерала Абациева в составе 1-го Лабинского, 1-го Черноморского, 3-го Запорожского полков и четырех сотен 3-го Черноморского полка. Все — кубанского казачьего войска.

Казаки-староминчане в ходе Персидского похода воевали, в основном, в составе 1-го и 3-го Запорожских полков, казаки станицы Канеловской — в составе 1-го Уманского полка, комплектовавшихся преимущественно казаками из этих станиц. Впрочем, были наши земляки и в других полках. Командиром 3-го Черноморского полка возвратился из похода с Кавказского театра боевых действий староминский казак из дворян ККВ, Георгиевский кавалер, полковник Дмитрий Григорьевич Галушко. Домой он, правда, не попал, тут же назначенный начальником Войскового штаба ККВ. В 1918 году мы видим его в составе Технического совета Кубанской Рады (по другим сведениям, начальником отдела контрразведки в Правительстве Атамана Филимонова). Позднее — командиром 2-й казачьей бригады 1-й Кубанской казачьей дивизии генерала В.Л.Покровского в войсках Добровольческой армии генерала Деникина.

К его участию в Белом движении мы еще обратимся, но это будет ниже, а сейчас расскажем об его Георгиевской награде, полученой им в самом начаде Персидского похода, когда он не был еще командиром полка и полковником и воевал не в 3-м Черноморском, а в 1-м Запорожском полку. Именное золотое оружие с надписью «За храбрость» Дмитрий Григорьевич Галушко получил, будучи в чине войскового старшины 1-го Запорожского полка, где он командовал дивизионом. Награды на войне, как и представления к чинам, догоняли казаков, как правило, в походах или в госпиталях. Так было и с нашим земляком Галушкой (в разных документах мы видим разное написание его фамилии, однако по нормам русского языка Галушко и Галушка — это одно и то же). Награда, а заодно и полковничий чин достали его, когда он уже командовал полком.

Полным георгиевским кавалером, как уже говорилось, вернулся с Кавказского фронта казак станицы Староминской, хорунжий 3-го Запорожского полка Яков Елисеевич Сушко. Кавалерами орденов Святого Георгия 4-й степени прибыли домой еще восемнадцать казаков-староминчан нижних чинов и два казака станицы Канеловской из того же 3-го Запорожского полка (по 1-му Уманскому полку, где служили многие канеловчане, сведений о награждениях, за редким исключением, мы, к сожалению, не имеем). Что же до Якова Елисеевича, то все четыре ордена Святого Георгия были получены им еще в чине старшего урядника, то есть ещё до Персидского похода, в боях на Юго-Западном театре боевых действий, где фронт держал 7-й армейский корпус, в состав которого входил 3-й Запорожский полк. Расскажем обо всех его награждениях подробней.

Орден Святого Георгия 4-й степени старший урядник 3-го Запорожского полка ККВ Яков Елисеевич Сушко получал дважды. Вначале за № 115210, затем за № 221166. Такое на войне случалось, когда по независящим от казака обстоятельствам награда в боевой обстановке терялось, и по представлению командования Георгиевская дума принимала решение о повторном награждении.

Правда, сведениями о награждении Сушко Георгиевским крестом за № 115209 (во всяком случае, из числа крестов, выданных для награждения нижних чинов полка), наши архивы не располагают, а Георгиевский крест за № 221166 был вручен якобы не ему, а казаку станицы Староминской Петру Петровичу Сеннику. Ситуация, прямо скажем, запутанная, и мы не беремся ее распутать. На войне случались и не такие казусы, и не только в первую мировую.

Полным кавалером ордена Славы в Великую Отечественную войну стал староминчанин Петр Петрович Цыгикало (ныне уже покойный). Полный статут этой высокой награды (полные кавалеры ордена Славы приравнивались к Героям Советского Союза) — это три ордена — 1-й, 2-й и 3-й степеней, и Петр Петрович имел все три, однако орден 3-й степени (самый высокий статус этого ордена) у него отсутствовал, тогда как орден Славы 2-й степени был получен им дважды. Между тем, дважды ордена Славы одной и той же степени на войне не вручались. Это была ошибка штабистов, и к Петру Петровичу Цыгикало она никакого отношения не имела.

То же самое мы можем утверждать и в отношении Якова Елисеевича Сушко. Сведения о награждениях его Георгиевскими крестами всех четырех степеней с указанием номеров орденов Святого Георгия мы приводим по именному списку награжденных чинов 3-го Запорожского полка ККВ по состоянию на 1 января 1918 года, подписанному начальником Войскового штаба ККВ полковником Д.Г.Глушко. Награждения его орденами Святого Георгия 3-й, 2-й и 1-й степеней указанных в именном списке номеров подтверждается также данными Российского государственного военно-исторического архива (Ф.2192, оп.1, д.240, л.74, л.158, 159 об.). Это значит, что орден Святого Георгия 4-й степени (самый низкий статус этого ордена) должен был быть у него, что называется, по определению. И если, тем не менее, он не находится,  это вина врвсе не казака, а опять же штабистов.

По сведениям Российского государственного военно-исторического архива (Ф.2192, оп.1, д.240, л.74), приказом командующего войсками 7-го армейского корпуса от 20 апреля 1915 года за № 97 старший урядник 3-го Запорожского полка ККВ Яков Елисеевич Сушко был награжден Георгиевским крестом 3-й степени (№ 15217) за то, что «будучи послан с разъездом 16 и 18 ноября 1914 года для разведки противника, с явной личной опасностью добыл и доставил важные сведения о противнике» (в оригинале приказа имеется не совсем внятная запись: «То же 16 и 18 ноября 1914 года»: очевидно, речь шла еще о двух его назначениях в разъезды, но по ошибке были указаны те же даты).

Тем же приказом по 7-му армейскому корпусу старший урядник 3-го Запорожского полка ККВ Яков Елисеевич Сушко награждался Георгиевским крестом 2-й степени (№ 6000) за то, что «он и казак станицы Староминской Прокофий Яковлевич Мазняк 9 января с.г. [1915 года], вызвавшись [быть] охотниками в опасном и полезном предприятии, совершили оное с полным успехом».

Наконец, приказом по войскам 7-го армейского корпуса от 12 мая 1915 года за № 134 старший урядник 3-го Запорожского полка ККВ Яков Алексеев[-ич] Сушко (так в тексте архивного документа) был награжден Георгиевским крестом 1-й степени за № 2953 «за отличия, оказанные в делах против неприятеля 12 января с.г. [1915 года]». (РГВИА. Ф.2192, оп.1, д.240, л.158, 159 об.).

В феврале 1917 года З-й Запорожский полк прибудет с Кавказского фронта на отдых, да так и останется в Староминской до установления в ней Советской власти. Впрочем, пребывание Якова Елисеевича дома будет недолгим. В июле 1918 года у него родится еще одна дочь, Валентина, пятая по общему счету в его семье. В это же время мимо Староминской будут проходить части белого генерала Эрдели. И Яков Елисеевич, наскоро попрощавшись с молодой женой и детьми, уйдет вместе с белыми догонять свое военное счастье.

Хорунжий 2-го Запорожского полка Игнат Елисеевич Сушко и урядник 1-го Уманского полка Никита Елисеевич Сушко тоже придут с войны с Георгиями на груди. В живых останутся и другие братья Якова Елисеевича. А об Якове Елисеевиче останется в семье легенда. В 1919 году в Староминскую со стороны Шкуринской придет окровавленный конь. Придет издалека, настолько он будет усталый и истощавший. Придет один, без всадника, с запекшейся кровью на впалых боках, шатающийся от непосильного для коня многодневного перехода. От Святого Креста, что на Ставропольщине, проляжет его путь на Староминскую.

В доме матери Якова Елисеевича имелась фотография сына, на которой он был запечатлен на своем боевом коне при четырех Георгиях на груди. Снимок весьма выразительный: в белой смушковой кубанке и черной гимнастерке, при погонах прапорщика, с галуном в виде мишурной серебряной тесьмы на груди, с богато инкрустированным кинжалом и украшенной георгиевским темляком шашкой, Яков Елисеевич браво восседает на своем гнедом коне с белой звездой на лбу. Ноги в стременах, в правой руке держит поводья, лихо подбоченился левой. Одному Богу известно, сколько ему еще осталось жить.

Мать узнала зашедшего во двор коня и оплакала погибшего сына. Она бережно упрятала фотографию на дно сундука и долго ее не доставала. Позднее, уже перед самой войной, соседка, углядев спрятанную от лишних глаз фотографию, признала в верховом казаке живущего в Шкуринской Якова Елисеевича Сушко, скрывающегося, якобы, под другой фамилией. А потом началась война, и след его совсем затерялся. Так и осталась легенда легендой.

В последний свой приезд в Староминскую Андрей Александрович Гагай посетил наш музей уже военным пенсионером. Еще служивый, но выведенный за штат, он спешно решал вопросы своего увольнения (получение сертификата на приобретение жилья и оформление пенсии) и все же, несмотря на занятость, заглянул в музей, чтобы подарить нам еще одну фотографию — жены Якова Елисеевича Сушко, Ольги Алексеевны Сушко, в девичестве Корж, своей прабабушки (в книгах музейных поступлений пока не записана). На снимке она со своими дочерьми, Дарьей, Феодорой, Галиной и Марией. Фото приходится на 1916 год, и родившейся в 1918 году Валентины на нем, естественно, нет. Сделано оно было в знакомом нам по другим архивным снимкам интерьере Староминского одноклассного училища. Фотограф Иван Моисеевич Линец.

Пройдет десять лет, и Феодора Яковлевна Сушко выйдет замуж за гарного соседского хлопца Василия Дмитриевича Гагая, будущего деда нашего дарителя. Вот тогда-то, собственно, и станут сватами Кондрат Иванович Гагай и Елисей Иванович Сушко. Хотя, если говорить начистоту, поженить Васыля и Феодору они мечтали еще с их рождения. Жаль только, что ее отцу не довелось дожить до этого радостного события.

Самой младшенькой, Дашеньке, на этом семейном фото около двух лет. Из этого можно сделать вывод, что на первую мировую Яков Елисеевич был призван, уже отслуживши строевую и находясь в запасе. Действительно, согласно списку офицеров 3-го Запорожского полка, свою службу в полку он начинал в чине старшего урядника. Дослужился до чина сотника. До полного набора знаков отличия ордена Георгиевского креста.

Мы располагаем именными списками награжденных младших чинов 2-го и 3-го Запорожских полков, и по мере необходимости будем к ним периодически обращаться, но, к сожалению, не располагаем списком награжденных чинов 1-го Запорожского полка, а значит, и вообще более или менее полным списком служивших в этом полку староминчан, и будем черпать сведения о них совсех из иных источников.

Из многочисленной родни Андрея Александровича Гагая по мужской линии его рода только его прадед, Аврам Кондратьевич Гагай, которому, будь Аврам Кондратьевич жив, он доводился бы внучатым племянником, служил в 1-м Запорожском полку, то есть в части первой очереди призыва. Правда, в этом же полку служил и его прапрадед, Кондрат Иванович Гагай, однако полк тогда назывался совсем по-другому. Чтобы уяснить себе эту метаморфозу, остановимся на послужном списке полка, или, говоря на казачьем языке, его старшинстве. Основной разговор о полку будет у нас впереди.

К 1-му Запорожскому полку Кондрата Ивановича Гагая можно отнести исключительно по правоприемству полка, так как на деле он служил в 10-м трехкомплектном полку, сформированном в 1870 году из 9-го полка, 3-го и 6-го батальонов Кубанского казачьего войска и тогда же названном Ейским полком Кубанского казачьего войска. В 1882 году 10-й трехкомплектный был разделен на три полка соответственно очередности призыва. В 1894 году полк первой очереди получил название — 1-й Ейский полк Кубанского казачьего войска. А 8 августа 1910 года получил свое окончательное наименование — 1-й Запорожский Императрицы Екатерины Великой полк Кубанского казачьего войска.

Комплектовался 1-й Запорожский, в основном, из староминчан, как, собственно, и полки второй и третьей очередей призыва. Дислоцировался полк в местечке Кагызман Карской области. Организационно входил во 2-ю бригаду 2-й Кавказской казачьей дивизии 2-го Кавказского армейского корпуса Кавказского военного округа. В 1915-1918 годах в полном составе участвовал в походе в неблизкую Персию.

В музейных фондах имеется старинное фото на паспарту (без инвентарного номера), на котором запечатлена учебная команда 1-го Запорожского Императрицы Екатерины Великой полка в самом начале этого похода. На фото — 48 человек, в том числе казак станицы Староминской Николай Павлович Великоиваненко. Судя по тому, что почти восемьдесят лет фото пролежало спрятанное от чужих глаз в киоте иконы Пресвятой Богородицы, его владелец очень не хотел, чтобы его клад получил хоть какую-то огласку. И то сказать, история перехода 1-го Запорожского полка от красных к белым была тогда у всех на слуху, и красным эта история была, конечно, что кость в горле.

Случилось это в мае 1918 года, когда возвратившийся с Кавказского фронта полк был временно расквартирован в Староминской с перспективой пополнить красный гарнизон станицы. Осуществить задуманное красные не успели: сотник пулеметной роты 1-го Запорожского полка Иван Диомидович Павличенко в одиночку распропагандировал казаков и увел их на соединение с частями белого генерала Эрдели.

На снимке учебной команды полка мы видим Павличенко 4-м слева в третьем ряду, еще не сотником, а только хорунжим. 4-й справа в этом же ряду — полковой священник отец Ломиковский, получивший военное воспитание и бывший поначалу кадровым военным (в свое время он окончил Полтавский кадетский корпус). В центре снимка — начальник учебной команды полка, полковник Квицынский. Крайний справа в том же третьем ряду — казак станицы Староминской, заурядь-хорунжий Николай Романенко.

Об Иване Диомидовиче Павличенко следует рассказать подробнее. В Персидском походе, он имел еще звание хорунжего и служил младшим офицером партизанской сотни. Из других, важных для нас, сведений отметим окончание им в 1915 году, еще до Персидского похода, 1-й Тифлисской школы прапорщиков. Именно школа прапорщиков давала возможность регламентного продвижения по службе, и в 1917 году мы видим его уже в звании сотника, потом полковника, а вскоре и генерала. Вообще же свою службу в 1-м Запорожском полку он начинал рядовым казаком. В составе 1-го Запорожского полка попал на Кавказский фронт. За боевые отличия был произведен в офицеры.

На эпизоде, связанном с переходом сотника Павличенко вместе со своим полком от красных к белым, мы остановимся особо, а сейчас отметим, что уже через полгода после этого перехода, в начале 1919 года, он был произведен в полковники. В апреле того же 1919 года был назначен командиром 1-го Запорожского полка в составе Добровольческой армии генерала Деникина, а еще через месяц, в мае 1919 года, уже командовал 2-й бригадой 1-й Конной (Кубанской казачьей) дивизии. В июле 1919 года был произведен в генерал-майоры.

Послужному списку Ивана Диомидовича Павличенко, его стремительному карьерному росту можно только позавидовать, а начался этот рост во время знаменитого похода Экспедиционного корпуса генерала Баратова в Персию. По состоянию на конец 1916 года, согласно списку офицеров 1-го Запорожского полка, Иван Диомидович Павличенко значится младшим офицером партизанской сотни. Партизаны в составе Экспедиционного корпуса представляли собой наиболее мобильную и, пожалуй, наиболее смелую и дерзкую часть казачьих войск. О хорунжем Павличенко красноречиво говорит хотя бы такой боевой эпизод.

9-10 сентября он в составе конного взвода участвует в упорном, продолжительном бою с турками при выходе из Хамаданского ущелья. Противник, заняв укрепленные окопами позиции на высотах, запиравших выход из ущелья, косил спешенные цепи казаков ружейным, пулеметным и даже артиллерийским огнем. Партизанский взвод хорунжего Павличенко, атакуя противника, выскочил в конном строю на гору, настиг хвост убегающих сувари и захватил несколько турецких кавалеристов в плен. За этот бой хорунжий Павличенко был награжден именным георгиевским оружием.

К декабрю 1917 года русская армия на всех фронтах боевых действий оказалась практически полностью деморализованной, не способной сдерживать натиск врага, и только корпус Баратова, посланный в Персию на выручку попавшему в затруднительное положение английскому оккупационному корпусу генерала Таунсайда, демонстрировал успех за успехом, и не вина казаков, что командующий английским корпусом, несмотря на их помощь, неожиданно капитулировал в пользу курдов.

Персидский фронт прочно удерживал свои позиции, когда 19 января 1918 года поступил приказ Главнокомандующего Кавказским фронтом, которым исключалась какая бы то ни было потребность в какой бы то ни было оперативной войсковой группе в Персии и предписывалось немедленно вывести корпус в Россию, не оставив врагу ни единого патрона. С фронта вернулись все строевые части Кубанского и Терского казачьих войск за исключением трех казачьих дивизий Кубанского казачьего войска, двух партизанских отрядов, в том числе отряда Шкуро, нескольких конных батарей и отдельных сотен.

В состав еще остававшейся к тому времени за границей 1-й Кавказской казачьей дивизии входил также 1-й Запорожский полк. Из Персии части дивизии двинулись походным порядком, дошли до порта Энзели, что на юге Каспийского моря, и погрузились на пароходы. В Петровске выгрузились и эшелонами по железной дороге направились на Кубань. Было это в первых числах марта 1918 года, когда вся Кубань была уже во власти красных. Все основные железнодорожные узлы — Армавир, Кавказская, Тихорецкая — были заняты красными гарнизонами во главе с военно-революционными трибуналами, которые арестовывали офицеров и препровождали их в тюрьмы, а эшелоны отправляли дальше, для расформирования по своим станицам.

На станции Армавир силами красных пехотных солдат был арестован командир 1-го Запорожского полка, полковник Кравченко. Пулеметной команде полка во главе с сотником Павличенко удалось освободить командира, и эшелон благополучно двинулся на Староминскую. К несчастью, участь многих других офицеров оказалась куда трагичнее. На станции Ладожской были порублены подъесаулы Кобцев и Щербаков, прапорщик Карагичев, хорунжий Некрасов (все из 1-го Кубанского полка).

На этой же станции основную группу офицеров корпуса при пересылке их для суда из Армавира в Екатеринодар задержал 154-й Дербентский красный полк. Было расстреляно, зарублено и поднято на штыки 68 старших офицеров во главе с генерал-лейтенантом Раддацем. Вместе с ним погибли генерал-майор Перепеловский, полковник Суржиков, войсковые старшины Белявский, Доморацкий, Давыдов, хорунжие Бычков и Соболев. Имена и чины остальных офицеров остались для истории не известны.

И еще две групповые фотографии казаков 1-го Запорожского полка из музейных фондов. Первая относит нас в самое начало Персидского похода казаков в составе Экспедиционного корпуса генерала Баратова (в инвентарных книгах она не записана). Вторая — ко времени пребывания полка в Староминской после возвращения его из похода. (инв.номер 12679).

На первом снимке запечатлено 83 человека, в том числе полковник Квицынский. Наиболее характерные детали снимка: казачьи шапки (папахи) у многих казаков на горский манер больших размеров, а один казак среди лежащих на боку на переднем плане (с гармошкой в руках) и вообще одет по-персидски — в полосатую рубашку с воротником стойкой и в менее косматую, чем казачьи папахи, смушковую каракулевую шапочку котелком.

На втором снимке (фотограф И.М.Линец), сделанном после возвращения полка в Староминскую в уже знакомом нам по другим музейным снимкам интерьере Староминского одноклассного училища, казаки запечатлены в апогее комиссарского раздрая. Кто-то в шинели, но без погон, кто-то, тем не менее, еще при погонах, один с двумя Георгиевскими крестами на груди, другой с Георгиевской медалью, двое с наганами в руках, что свидетельствует о том, что казачьи части еще не разоружены, а если разоружены, то не полностью. 2-й слева в третьем сверху ряду — казак станицы Староминской, заурядь-хорунжий Иван Акимович Великоиваненко, который всю Гражданскую войну проведет под началом своего боевого сослуживца, Ивана Диомидовича Павличенко. И не один только Великоиваненко.

В августе 2008 года Староминский музей посетили двое молодых сербов — сестра и брат Кошкановы, Янка и Драга. По-русски ребята говорили неважно, однако утверждали, что понимают все, что им рассказывают. Янка представилась искусствоведом из Белграда. Драга работает таксистом в городе Нише. В Староминской проживает дальняя их родня, и основной их интерес в музее сводился к тому, чтобы разыскать здешние корни своего прадеда по матери — староминского казака Якова Петровича Мартыненко.

О прадеде им было известно совсем не многое. Родился он в 1892 году в станице Староминской Ейского отдела Кубанской области. Участник белого движения. Сражался в рядах Добровольческой армии генерала Деникина. В 1920 году в составе 1-го Запорожского полка под командой генерала Павличенко эмигрировал в Югославию. В 1921 году женился на сербиянке Тантине Сланке. В 1922 году у Якова и Тантины Мартыненко родился первенец — мальчик с сербским именем и русской фамилией — Збражич Мартыненко. У Збражича в 1943 году родилась дочь Мелана, вышедшая впоследствии замуж за серба Драгомила Кошканова. Янка и Драга — их дети.

Мы были рады хоть чем-то помочь своим гостям из Сербии, но, к сожалению, в фондохранилище музея в это время происходила замена стеллажей, и доступ к фондам по этой причине оказался временно затрудненным. Между тем, мы помнили, что в наших фондах имеется старинное фото на паспарту, посвященное проводам молодого казака на действительную службу. При записи фото в книгу музейных поступлений (инв.номер 8127) мы отнесли его предположительно к 1912 году, а казака-новобранца записали как Мартыненко (именно эта фамилия была написана мелом на стене амбара, возле которого был сделан снимок). Так и проинформировали новых своих друзей.

С фамилией казака, видимо, не ошиблись, а вот с датой проводов его в армию произошла неувязка. Действительную дату — 1914 год — удалось установить позднее, вторично атрибутировав фото после того как от староминчанки Ноны Васильевны Романенко, подарившей этот снимок музею, поступило несколько других снимков казачьей тематики, в том числе фото ее деда, приказного 2-го Запорожского полка, призывавщегося на службу в том же году, что и Мартыненко.

О молодом казаке-новобранце Нона Васильевна ничего сказать не смогла, но в числе провожающих его на службу назвала своего деда Ивана Васильевича Балюка (4-й справа во втором ряду), сидящую перед ним его жену, свою бабушку, с младенцем на коленях, справа от нее — ее сына Васю, пяти лет, будущего своего отца. Поскольку Василий родился в 1909 году, снимок следовало отнести к 1914 году, и тогда это были не проводы на службу, а проводы на войну. Да и по возрасту призываемый был не юнец, вполне мог сойти за 22-летнего резервиста.

На снимке он держит коня за повод, а другой принимает шашку из рук старого казака. В казачьих войсках было принято уходить на войну с дедовым оружием, и эта традиция свято блюлась. Считалось, что, овеянные славой былых боев, дедовы кинжал и шашка надежно предохранят казака от вражеской пули. Надо ли говорить, что у казака на войне к дедовому оружию было трепетное, прямо-таки сакраментальное отношение?

В числе других семейных фото Нона Васильевна Романенко сдала в музей портретный снимок своего прадеда, староминского казака, Василия Ивановича Балюка (инв.номер 8126). Снимок как снимок, ничем, пожалуй, не примечательный, если не считать того, что, как и групповое фото, как и вообще все староминские снимки той поры, делался он в мастерской фотографа-самоучки, казака Ивана Моисеевича Линца. На оборотной стороне паспарту имеется чернильный оттиск штампа мастерской с факсимиле фотографа. К сожалению, указывать дату изготовления снимков было тогда не принято.

Итак, прадед Ноны Васильевны, Василий Иванович Балюк, родил сына-первенца, будущего деда Ноны Васильевны, которого назвали Иваном. Родившийся предположительно в 1889 году, Иван Васильевич женился, как было тогда принято, еще до призыва на действительную службу, и в 1909 году у него родился сын Василий, которого назвали так в честь его деда, прадеда Ноны Васильевны. Говоря библейским слогом, Иоанн 1-й родил Василия 1-го, Василий 1-й родил Иоанна 2-го, Иоанн 2-й родил Василия 2-го, Василий 2-й родил Нону, в девичестве Балюк, в замужестве Романенко.

Своего деда Нона Васильевна, естественно, не помнит: в 1914 году он ушел на германскую и с войны не вернулся. Говорят, эмигрировал в 1920 году за границу. Приди дед домой, вполне мог оказаться расстрелянным в том же году на станичной базарной площади по нелепейшему обвинению в избиении совпартработников. Это была официальная версия самосуда над станичниками, и была она смехотворная. Вся станица знала, за что пустили в расход их земляков.

Восемьдесят трех человек взяли тогда красные в заложники за мнимое пособничество орудовавшему в окрестных плавнях отряду казачьего полковника Михаила Ивановича Дрофы. Доказать пособничество было нелегко, и тогда придумали версию с избиением. Восемьдесят человек из числа арестованных расстреляли. В том числе моего прадеда по матери, хорунжего 1-го Запорожского полка Ивана Петровича Гавриша и двух его кумовьев — двоюродных братьев, Михаила Лаврентьевича и Дмитрия Андреевича Романенко.

О своем отце, Михаиле Лаврентьевиче Романенко, нам рассказала староминчанка Дарья Михайловна Коробко. Арестовали отца сразу после Пасхи, а на Вознесение расстреляли на Базарной площади. Даша родилась уже после его смерти и узнала об отце из рассказов своей матери, Таисии Павловны Романенко, в девичестве Мацало, а во втором замужестве Фоменко.

Трагичным было не только первое, но и второе ее замужество. Она вышла замуж за вдовца Митрофана Фоменко, у которого в результате бандитского налета на его семью погибли его жена и двое малолетних детей (третий, рассказывали, находился в утробе матери). Отчим принял Дашу как родную, постарался заменить ей погибшего отца, но в 1937 году его арестовали и тут же расстреляли. Так она и не познала радости отцовского внимания и родительской ласки.

О своем свекре, Дмитрии Андреевиче Романенко, отце своего мужа, Александра Дмитриевича Романенко, нам поведала Нона Васильевна Романенко. От нее же я узнал о своей далекой родне. Женой Дмитрия Андреевича была Ульяна Афанасьевна Коваленко, родная сестра моей прабабушки, Евдокии Афанасьевны Гавриш (Коваленко).

У Дмитрия Андреевича и Ульяны Афанасьевны было два сына, одному из которых, Андрею, моя прабабушка, Евдокия Афанасьевна, стала крестной матерью, или, как тогда записывалось в церковных книгах, восприемницей, а ее брат, Григорий Афанасьевич Коваленко, восприемником. В 1927 году Андрей Дмитриевич умер от сибирской язвы (в просторечии называвшейся сибиркой). Александр Дмитриевич пережил своего брата на полвека. Перед войной Александр Дмитриевич женился на Ноне Васильевне Балюк. О своем свекре, и вообще о своей родне по мужу, Нона Васильевна знает со слов мужа.

Что же до её деда, Ивана Васильевича Балюка, то, хотя он и уходил на войну в один год со своим родственником Яковом Петровичем Мартыненко (в том, что групповое фото представляет собой семейный снимок, Нона Васильевна нисколько не сомневается), вместе воевать им не пришлось. Иван Васильевич Балюк служил во 2-м Запорожском полку и воевал на Юго-Западном театре боевых действий, тогда как Яков Петрович Мартыненко служил в 1-м Запорожском полку, вместе с которым эмигрировал в 1920 году в Югославию.

В городе Нише в Югославии, как мы узнали от посетивших музей молодых сербов, Яков Петрович завел себе новую семью (на Кубани осталась первая его жена с сыном). Здесь у него родились два сына и дочь, составившие сербскую ветвь его казачьего рода. Здесь он и преставился, похороненный на новой своей домовине.

По правде сказать, не многое мы узнали о нем от его сербских правнуков. Еще меньше нам удалось выведать о родственнике Якова Петровича Мартыненко, Иване Васильевиче Балюке, от его внучки Ноны Васильевны.. По спискам 2-го запорожского полка за 1916 год мы видим Балюка в числе награжденных орденом Святого Георгия 4-й степени. Все, что мы о нем узнали, мы добыли совсем из иных источников.

Было у них три года разницы в возрасте, службу первого призыва они уже отслужили, но для грянувшей вскоре Великой войны оба вполне сгодились. Великая война (в простонародье — просто война с германцем) вскоре переросла в братобийственную гражданскую, та, в свою очередь. закончилась массовым исходом казаков за рубеж. Большинство казаков оказалось на острове Лемнос (Греция), однако некоторые сразу же избрали местом своего пребывания на чужбине Югославию. И пусть сегодня даже государства такого — Югославия — больше не существует, поиск в этом направлении приносит все новые удачи, и мы намерены его непременно продолжать. Кто ищет, тот обязательно обрящет. Так, кажется, говорится в умной книге под названием Библия.

В марте 1918 года с фронтов Великой войны в Староминскую прибыли 1-й и 2-й Запорожские полки, 5-й пластунский батальон и артиллерийская батарея шестипушечного состава. Еще раньше, в феврале 1917 года, на отдых с Кавказского фронта прибыл 3-й Запорожский полк, да так и остался в Староминской до установления в ней Советской власти. Новая власть в станице, как и вообще на Кубани, устанавливалась, как известно, дважды. В первый раз — в марте 1918 года. Многое, если не все, при её утверждении зависело от позиции, которую занимали при этом вернувшиеся с фронта казачьи части.

В марте 1918 года на вершину власти в Староминской взошел амбициозный красный комиссар из местных казаков, прапорщик Яков Иванович Фоменко. Вчерашний полицейский урядник, он был избран председателем Староминского Совета, и уже первым своим решением Совет постановил разоружить казачьи части, казаков распустить по домам, а оружие раздать бойцам только что созданного красногвардейского отряда. Вообще-то регулярные части держали нейтралитет, но официально подчинялись действующей Кубанской Раде, и разоружить их было совсем не просто.

Начать решили с батареи, во что бы то ни стало захватить пушки, тогда, мол, легче будет разговаривать и с полками. Председатель Совета отдал приказ командирам полков и батареи явиться в Совет, а следом второй приказ — прибыть в Совет полковым комитетам со знаменами и денежными ящиками. Прибывшим командирам полков, полковникам Кравченко и Белому, а также командиру батареи Бородину, пригрозив наганом, объявил, что они арестованы. Потребовал сдать личное оружие.

Командиры подчинились, а вскоре в Совет прибыли и полковые комитеты, а во двор вкатили шесть орудий. Правда, без замков и зарядных ящиков. Фоменко снова взялся за наган: «Через сколько времени замки и зарядные ящики будут в Совете?» — «Через час», — последовал ответ. — «Предупреждаю, дело это серьезное, и шутить мы не собираемся».

Произволу председателя Совета воспротивилась пулеметная команда 1-го Запорожского полка, которую в Совет привел сотник Павличенко. Пулеметчики отказались разоружаться, и лишь после того, как председатель Совета заявил, что, если они не выполнят приказа, командира полка расстреляют, они были вынуждены сдать оружие, но командира полка от смерти уберегли. Впрочем, Советская власть в станице продержалась совсем недолго: в первых числах мая белые снова заняли Ейский отдел.

Окончательно новая власть в Староминской утвердилась только через два года, но и за короткое время правления в актив Совета и его председателя, безусловно, следует отнести разоружение казачьих частей: генерал Корнилов со своей армией был уже под Екатеринодаром, и если бы казачьи полки не были разоружены, это привело бы к дополнительным жертвам. Один полк, как мы теперь знаем, разоружить не удалось. Это был 1-й Запорожский полк, который силами пяти сотен казаков перешел на сторону белых. Из Староминской на Уманскую их повел сотник Иван Диомидович Павличенко.

Более десятка фамилий староминских казаков, воевавших в Гражданскую войну на стороне белых и обосновавшихся после 1920 года в Югославии, мы открыли по сборнику очерков «Из истории Кубанского казачьего хора» (Краснодар: Диапазон-В, 2006), в котором нас особенно заинтересовал материал о кубанских казачьих хорах в эмиграции. Из него мы узнали, что еще в 1919 году из казаков 1-го Запорожского полка был создан первый в Добровольческой армии генерала Деникина казачий певческий хор, которым руководил полковник Кубанского казачьего войска В.И.Рудько. В 20-е — 40-е годы в Югославии этот коллектив существовал уже как певческий хор с оркестром балалаечников, и первым тенором в нем значился казак станицы Староминской подхорунжий Петр Петрович Кошель.

Наибольшую известность хор получил в канун второй мировой войны, но уже при самой первой бомбардировке немцами Белграда руководитель хора Рудько был убит, и хор распался. И когда в Русском Корпусе на Балканах был создан хор запорожцев под руководством Кошеля, его лишь чисто формально можно было считать преемником хора Рудько, так как на деле это был самостоятельный коллектив, заслуга в создании которого полностью принадлежала староминскому казаку.

Ранее Кошель получил специальное музыкальное образование в городе Нише и долгие годы был помощником Рудько, пройдя при нем большую школу руководства таким сложным творческим коллективом, как певческий хор, да еще с оркестром балалаечников. В годы войны и почти шесть лет по ее окончании хор пел на различных торжествах и на всех богослужениях. Особенно он был популярен среди казаков в лагере «Келлерберг» (Австрия). Смеем думать, не только по причине суровости лагерного быта, но, прежде всего, в силу высокого профессионализма певчих и виртуозности музыкантов.

С первых же дней возникновения певческого хора запорожцев, когда он имел еще статус полкового хора, в нем пел казак станицы Староминской, хорунжий Никифор Тарасович Кияшко. Певцами полкового хора выступали казаки станицы Староминской Иван Балюк, Иван Огиенко, Федор Цигикало. Баритонами в хоре значились казак станицы Староминской Семен Черненко и казак станицы Старощербиновской Петр Макаренко. Они же составили костяк певческого хора в Югославии, прославив его своими выступлениями на гастролях по всему свету, в том числе в Бразилии, где помимо капельной группы хора искусство джигитовки и вольтижировки показывали казаки под руководством последнего командира 1-го Запорожского полка генерала Ивана Диомидовича Павличенко.

В одной из гастрольных поездок в бразильский штат Минайс-Жерайс в генерала влюбилась оперная дива Мария Винсентина де Андраде. Чувства оказались взаимными, и в 1935 году наш земляк обзавелся семьей. Какое-то время супруги проживали в Перу, а в 1946 году, уже в Бразилии, у четы Павличенко родился сын Иван (Ivan Pavlichenko Filho). Эти и другие бытовые подробности из жизни легендарного земляка мы получили от Павличенко-младшего. От него же получили более десятка снимков из семейного альбома, на которых мы остановимся ниже. А пока завершим свой рассказ о староминских казаках, начинавших свою певческую карьеру солистами полкового певческого хора в 1-м Запорожском полку и продолживших ее становление уже в зарубежье.

Вообще-то Петр Петрович Кошель начинал свою службу не в 1-м Запорожском, а во 2-м Запорожском полку, и не на Кавказском, а на Юго-Западном театре военных действий. Певческое искусство на войне, при всей его важности в плане эстетического воздействия на казаков, всегда было на втором плане, тогда как на первом было боевое искусство. Подхорунжий Кошель был храбрым казаком и за подвиги в боях с австрийцами был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени.

И все же даже в боевой обстановке певческие таланты не терялись из виду, и в 1919 году Кошель был переведен в 1-й Запорожский полк, которым командовал Павличенко и где создавался первый в Добровольческой армии полковой певческий хор. Вместе с ним из 2-го Запорожского в 1-й Запорожский был переведен также казак станицы Староминской, и тоже Георгиевский кавалер, старший урядник Балюк, и значит, следы своего деда, Ивана Васильевича Балюка, Ноне Васильевне Романенко надо искать в Югославии, где вскоре оказались эмигрировавшие за рубеж казаки 1-го Запорожского полка, а также в США, где они в большинстве своем обосновались позднее.

Кстати, во 2-м Запорожском полку начинал свою службу еще один староминский казак, активный участник Запорожского певческого хора в Югославии Матвей Митрофанович Пятак. Впервые мы узнали о нем из Интернета (позднее сведения из Интернета были подкреплены семейными разысканиями староминской казачки Лидии Михайловны Пятак). Несмотря на молодость (Матвей Митрофанович родился в 1901 году), он окончил школу подхорунжих и в звании хорунжего 2-го Запорожского полка успел повоевать под Луцком, награжденный за отвагу в боях с австрийцами орденом Святого Георгия 4-й степени.

В 1919 году мы видим его в составе полкового хора запорожцев 1-го Запорожского полка, а в 20-е — 40-е годы участником Запорожского хора за рубежом. Во второй мировой войне он унтер-офицер одной из частей Русского Корпуса, после войны — помощник ктитора Русской Православной Церкви в Лос-Анджелесе, запасной член правления Лос-Анджелесского отдела Союза Членов Русского Корпуса. Умер Матвей Митрофанович Пятак в 1975 году. Похоронен на Сербском кладбище в Лос-Анджелесе. После него остались жена, Тафина Михайловна Пятак, и дети, сын и дочка.

Летом 2001 года в Староминскую приезжал прямой потомок Матвея Митрофановича в третьем поколении, американец по паспорту, православный по вере и русский по воспитанию и фамилии, владелец небольшого свечного заводика в Калифорнии, Константин Пятак, внучатый племянник староминчанки Лидии Михайловны Пятак. Именно от нее мы узнали некоторые биографические сведения о Матвее Митрофановиче Пятаке, эмигрировавшем вместе с 1-м Запорожским полком в Югославию. Константин Пятак был гостем нашего музея, но, не владея в достаточной мере русским языком, много о своем прадеде рассказать, увы, не смог.

Однако завершим свой рассказ о регенте Запорожского хора в Югославии Петре Петровиче Кошеле, для чего нам понадобится снова вернуться в 1919 год, когда в составе 1-го Запорожского полка был создан полковой певческий хор и на этом событии сошлись боевые пути подхорунжего 2-го Запорожского полка Кошеля и командующего 1-м Запорожским полком генерал-майора Павличенко (а возможно, и старшего урядника 2-го Запорожского полка Балюка, фамилию которого мы видим в основном составе хора).

До ухода 1-го Запорожского полка в эмиграцию подхорунжий Кошель успеет вырасти в чине до сотника, а Павличенко до звания генерал-лейтенанта. Регентом Запорожского хора Кошель станет уже в Югославии, и слава о хоре перешагнет границы страны. Впрочем, в США, куда сотник Кошель переедет в начале 50-х годов, он всецело переключится на чисто казачьи дела, избранный председателем Лос-Анджелесского отдела Союза Чинов Русского Корпуса. Уйдет из жизни в 1987 году в Лос-Анджелесе. Будет похоронен на Сербском кладбище в штате Калифорния.

И опять совершим возврат во времени — из близкой нам по духу, но не существующей с недавнего времени на мировых картах Югославии переместимся в неблизкую к нам территориально Южную Америку, где в доступной по Интернету бразильской хронике 40-х годов можно найти упоминание о том, что 29 июля 1941 года в штате Сеара с большим успехом прошли гастроли кубанских и донских казаков (numerosos cossacos do Kuban e do Don) под руководством генерала Ивана Павличенко (general Ivan Pavlichenko). В Бразилии Павличенко обосновался еще в 1933 году. В эмиграции он пробовал организовать переселение казаков в Перу, однако это предприятие потерпело фиаско. Именно после этой неудачи он создал зарубежную трупу джигитов, организуя постоянные гастроли по странам Южной Америки. В 1956 году местопребыванием Павличенко мы видим город Сан-Пауло.

От сына Ивана Диомидовича, Ивана Ивановича Павличенко, проживающего в Бразилии (штат Рио-де-Жанейро) и до недавнего времени работавшего пилотом грузового самолета, нам известно, что отец его родился 24 июня 1889 года, что родителей отца звали Dimid и Olga (правильнее было бы писать Diomid, но Паваличенко-младший русским языком владеет плохо, и написанное им по-английски имя деда отражает бразильское произношение русского имени Диомид). Что же до отца-генерала, то, имея три или четыре грузовика, Иван Диомидович занимался автомобильными перевозками строительных грузов, а в свободное от основных своих обязанностей время — организацией показной джигитовки казаков — массовых соревнований в искусстве верховой езды и рубки лозы, в демонстрации казачьей удали и сноровки.

На одном из полученных из Бразилии снимков (это и все другие фото бразильской тематики из собственного архива автора) мы видим генерала Павличенко со своими джигитами. Снимок сделан на фоне рекламных щитов компании «Transogeanik», и в вывесках на английском мы видим упоминание о трансатлантических перевозках в Югославию, из чего можно сделать вывод, что связи с Югославией у него не прерывались, в отличие, скажем, от советской России, с которой все связи были оборваны, и, как оказалось, навсегда.

На другом снимке Павличенко и его казаки расположились на привале на фоне далеких гор. Все в косматых белых папахах, с кинжалами на поясах. Один из казаков на переднем плане демонстрирует искусное владение холодным оружием. Впрочем, работа с джигитами была у Павличенко для души, а главными и первостепенными оставались его общественные обязанности и пристрастия.

И после своего эмигрирования в Южную Америку Павличенко продолжал активную антикоммунистическую пропаганду, пытаясь привлечь к борьбе с коммунизмом местные правительства и католическую церковь. На одном из полученных от Павличенко-сына фото мы видим отца-генерала и членов кабинета правительства Бразилии, на другом (снимок 1937 года) — генерала и католическое духовенство. О чем велись столь высокие переговоры в кабинетах различных уровней, можно только гадать, но наверняка не о погоде.

Наконец, несколько портретных снимков генерал-лейтенанта Павличенко. На одном он в казачьей бурке, на другом — в черкеске, на третьем — в гимнастической рубахе. И на всех — с Кавказским крестом на колодке. В центре креста — накладной венок из лавровых листьев с императорской короной посередине. Это орден «За выдающиеся заслуги» (золотой крест, покрытый белой эмалью, в центре лавровый венок, покрытый зеленью, а в нем корона империи золотом на красной эмали), которым награждались за заслуги перед Антантой.

Орден был учрежден в 1886 году королевой Викторией. Давался обычно за службу в боевых условиях, однако между 1914 и 1916 годами им стали награждать при обстоятельствах, которые никак нельзя было назвать боевыми, к примеру, штабных офицеров, что только раздражало фронтовиков. После 1 января 1917 года представлять к этой награде стали только участвовавших в боях. Всего было награждено 8980 человек, и о каждом награждении писала «Лондонская газета».

Много достойных наград было у нашего земляка — Георгиевская медаль 4-й степени, орден Святой Анны 4-й степени, все ордена Святого Владимира — и как высшая степень признания его боевых заслуг — монарший орден «За выдающиеся заслуги», которым он очень гордился. Умер Иван Диомидович в городе Аракажу, штат Сержипи (Aracaju, Sergipi, Brasilia), навсегда вписав свое имя в культурное наследие бразильцев. Мы не знаем, какими были выступления генерала и его джигитов на подмостках сцены (допускаем, что на сцене они сопровождались песнями и плясками казаков, тогда как на природе, в основном, демонстрировалось мастерство джигитовки), но то, что выступления казаков были отмечены бразильскими хроникерами, говорит само за себя.

Всего в результате поражения Белого движения в зарубежье оказалось более тридцати тысяч казаков и беженцев, в том числе сотни староминчан. На одном из пароходов, оборудованных под мобильный военный госпиталь, на греческий остров Лемнос прибыли казак станицы Староминской, санитар 1-го Кубанского инфекционного госпиталя Даниил Алексеевич Бирюк, и служившая в этом же госпитале сестрой милосердия его дочь Дарья Данииловна Бирюк (в замужестве Тимашевская). После Лемноса Дарья Данииловна и ее муж, войсковой старшина Тимашевский, находились в эмиграции в Югославии и Болгарии, и в 1955 году семья Тимашевских переехала из Болгарии в СССР, где их следы потерялись. Даниил Алексеевич Бирюк умер на Лемносе 23 февраля 1921 года и был похоронен на мысе Пунда.

Об этом нам сообщил наш земляк, руководитель Уральского отделения Российского института стратегических исследований, кандидат юридических наук Дмитрий Сергеевич Попов. Удивительно перекликаются порой истории конкретной семьи, конкретной кубанской станицы, Кубани и всей России. Будучи этим летом в родной Староминской, Дмитрий Сергеевич приобрел только что вышедшую из печати мою книгу очерков по кубановедению «Наша малая родина», разузнал через свою родню мой адрес и вышел на меня своим письмом, в котором поблагодарил меня за книгу и пригласил к возможному сотрудничеству, сообщив, в частности, о том, что институт, в котором он работает, занимается экспертным сопровождением внешнеполитической деятельности России — готовит аналитические материалы для Администрации Президента РФ, МИДа РФ и других ведомств.

Есть у института, однако, еще одно не маловажное направление деятельности — по мере сил и возможностей бороться с фальсификацией истории, с раскручиванием очерняющих Россию исторических мифов. РИСИ вошел в Комиссию при Президенте РФ по борьбе с фальсификацией истории в ущерб интересам России, стоит на государственнических, традиционалистских, православных позициях. Одна из наиболее близких для РИСИ исторических тем — греческий остров Лемнос, где похоронено много наших земляков-кубанцев. Именно здесь Дмитрий Сергеевич видит поле для возможного нашего сотрудничества.

Директор института, доктор исторических наук Леонид Петрович Решетников, ранее работавший в Греции по линии МИДа и Службы внешней разведки, первым начал восстанавливать русские кладбища на Лемносе. Им издана книга «Русский Лемнос: исторический очерк», создан молодежный отряд, который помогает в обустройстве кладбищ. Одной из главных гуманитарных задач, стоящих сейчас перед РИСИ, является восстановление русских погребений на Лемносе. Сложностей в этом деле немало, и главная из них та, что на острове долгое время находилась военная база НАТО, в результате чего Лемносу нанесен непоправимый ущерб. И его инфраструктуре, и его ландшафту.

Дмитрий Сергеевич Попов предложил мне вместе поработать над темой Лемноса, а для начала пройтись по книге Решетникова, которую он мне выслал, на предмет определения по имеющемуся в ней мартирологу имен возможных староминчан. Так, были выявлены прибывшие в 1920 году на Лемнос отец и дочь Бирюки. Еще один казак из Староминской покоится на Лемносе под фамилией Колодезный (в фамилии может быть неточность). В мартирологе книги «Русский Лемнос» он идет как урядник Митрофан Колодцев, 1862 года рождения. Скорее всего, это видоизмененная фамилия Колодязный (или даже, согласно народной этимологии, Колодяжный). Умер урядник Кубанского беженского батальона Митрофан Колодяжный 9 декабря 1920 года.

Не много земляков нам удалось обнаружить упокоенными на Лемносе, если принять во внимание, что свой последний приют здесь нашли более трехсот казаков и офицеров Кубанского казачьего войска и Всевеликого войска Донского. Конечно, отрицательный результат это тоже результат, но в данном случае он меня не обрадовал, и свой дальнейший поиск я решил продолжать. В свою очередь, обратился к новому своему знакомому с просьбой узнать у своего научного руководителя, какими пароходами казаки переправлялись на Лемнос. Леонид Петрович Решетников упоминает в своей книге пароход «Владимир», но, думается, «Владимир» был не один. Куда направлялся, к примеру, транспорт «Херсон» — на Лемнос или прямиком в Югославию?

Почему я спрашивал его о «Херсоне»? Дело в том, что именно этим транспортом должен был эвакуироваться на Лемнос наш земляк полковник Дмитрий Григорьевич Галушко. Так говорят известные нам архивные документы. Однако дальнейшая его судьба, к сожалению, неизвестна.

Никого из его родственников Староминской не осталось, и имя его сохранилось только благодаря народной этимологии. «Школа Галушко» — так называли в станице старинное кирпичное здание на углу улиц Новоминская и Октябрьская, существовавшее до середины 60-х годов. В 40-е годы это был филиал неполной средней школы № 2, в котором я учился в начальных классах. В 60-е годы в нем размещался спальный корпус Староминского детского дома, директором которого работал мой отец. Вот и все, что известно нам о проживании в станице своего героического земляка. Может быть, Леониду Петровичу Решетникову известно больше?

Пароходов, прибывавших на Лемнос, действительно, было несколько. В книге «Русский Лемнос» мы нашли упоминания о пароходе «Астория» (подвозившем на Лемнос продукты питания и лекарства для раненых), плавучем госпитале «Владимир» (март-май 1920 года, рейсом из Новороссийска). 15 июля 1920 года пароход «Владимир» снова прибыл на Лемнос с тысячью ранеными. Именно этим рейсом на остров прибыли отец и дочь Бирюки.

Эвакуация на остров шла из Новороссийска, Одессы и Севастополя. Не все беженцы попадали на Лемнос непосредственно с территории России. В конце мая — июне 1920 года с турецкого острова Принкипо на Лемнос было переброшено около полутора тысяч беженцев, эвакуированных из Новороссийска еще в начале года. В октябре 1920 года три большие партии по 500-700 человек были отправлены на пароходах прямо в Сербию.

Что касается транспорта «Херсон», то 16 октября 1920 года он отплыл с Лемноса в Севастополь, и это был последний рейс с острова в Крым. На пароходе было свыше 440 генералов и офицеров, решивших после выздоровления продолжить борьбу с большевиками. В Севастополь пароход прибыл 19 октября 1920 года. Не успели офицеры выехать в назначенные им части, как красные прорвали фронт, и тут повторился кошмар новороссийской эвакуации, когда в результате давки в порту погибли сотни казаков и офицеров Русской Армии.

То была первая волна эвакуации на Лемнос (март 1920 года), когда среди отъезжающих было особенно много офицеров, дворян, их жен и детей. Вторая волна коснулась в большинстве своем казачьих частей, прежде всего донцов и кубанцев. Офицеры, напротив, после краткосрочной поправки в госпиталях снова начали рваться в Крым. Нет, не домой, а в действующую армию.

Ничего путного из этой затеи, увы, не получилось, и русские лемносцы, прибывшие в Севастополь на транспортном пароходе «Херсон», были спешно эвакуированы из Севастополя в Константинополь и далее в Галипполи. Был ли в это время среди них наш земляк, установить очень сложно, практически невозможно. И все же Дмитрий Сергеевич не теряет надежды: может, что-то ещё и прояснится.

НАШИ ЗА РУБЕЖОМ

В 2010 году журнал «Родная Кубань» опубликовал роман Федора Кубанского (Федора Ивановича Горба) «На привольных степях кубанских» — первую книгу из задуманной писателем сразу же после войны трилогии. Писать ее он начал еще в лагере для перемещенных лиц в Зальцбурге, заканчивал уже в США, опубликовал в 1955 году за собственный счет. Более полувека шла она к своему читателю на Кубани.

В 2012 году в «Родной Кубани» была опубликована вторая часть трилогии — роман «Орлы земли родной». Осталась пока неопубликованной третья часть — роман «Степи привольные, кровью залитые». Все три романа объединены одной темой, одними героями. Как признавался автор, закончив триологию, он не хотел больше встречаться со своими персонажами, однако «прошло несколько лет, и они сами о себе напомнили». Напомнили самым что ни на есть ... естественным образом.

Однажды он лежал на кровати и допоздна читал какую-то книгу. Постепенно сон стал его одолевать, и он выключил свет, как вдруг в окно заглянула луна, и в его голове вмиг всплыло то, что бывало с ним в далекой юности, и не только с ним, но и с его друзьями-станичниками, когда при немом свидетельстве луны парубки и девчата уединялись в июньской степи и любовно перешептывались до зари под неумолчные соловьиные трели. Ему стало грустно при мысли о невозвратно ушедшем времени, и он сердито отвернулся от окна и закрыл глаза. И тут один за одним стали проходить перед ним его былые герои, коря его за то, что он совсем их забыл и не хочет больше вспоминать, хотя прошел с ними и фронтами Великой войны и путями-дорогами Гражданской. Чередой прошли они перед ним, и нам не остается ничего другого, как перечислить их в том порядке, в каком они появились перед взором автора, кто с горьким укором, а кто озорно и с иронией.

Друг детства Петр Кияшко: «Ты с детства знал меня и многие годы не забывал. Вместе мы гуляли с тобой по станице, вместе бродили по привольной степи среди безбрежного моря ячменя и пшеницы, вместе слушали концерты жаворонков в голубом небе и перекличку перепелов на полях. Не забывал ты меня ни на Турецком фронте, ни на Гражданской войне. И вдруг запамятовал. Нехорошо, станичник. Рано нам с тобой расставаться навсегда...»

Жена Петра, Даша Кияшко: «Меня тоже знал с малых лет, в песнях своих воспел мою чистую девичью любовь к Петрусю. И на свадьбе нашей был, и после свадьбы навещал, а теперь так безжалостно вдруг забыл. Как же так можно? Навести нас еще хоть раз, пройдись с нами по житейской тропе. И с нами, и с детьми нашими...»

Никифор Кияшко: «А меня в чужую страну отправил и успокоился? Не слишком ли скоро вздумал забыть меня, станичник? Нашего брата заграницей очутилось тысячи, десятки тысяч, а ты поспешил про нас забыть. И про бедную мою Наталку забыл, и про детей наших. Грешно так делать, станичник. Христом Богом прошу, вспомни про нас еще хоть раз. Про скитальцев, на чужбине сущих...»

Николай Шевченко: «Да как же возможно нас забыть? Помните, станичник, как в ночь под Ивана Купала вы водили меня и Петра грешить в коноплю Кислого. Потом отправили меня в Закавказье, потом до Колчака, даже на дальний север до самоедов забросили, потом благополучно вернули домой. А теперь и вспоминать не хотите? Не хорошо это, станичник...»

Ефросинья Довбня: «И меня посмел забыть. Имя мне дал самое простое — Приська. С городовиком меня свел, потом с Гаврилой Довбней. До чужих детей меня приставил, а теперь, выходит, не нужна я тебе, как не нужна и детям моего Гаврила. Долюшка моя горькая век свой куковать вдали от станицы, на чайных плантациях в Грузии...»

Хохотунья Оксана Кислая, прозванная им в его книжках Дурносмишкой, просила не столько за себя, сколько за мужей своих, Токарева и Мищенко, ну, и конечно, за Петруся Кияшко, которого втайне любила. Старый казак-хлебороб Сафрон Капитонович Падалка печалился не столько о себе, сколько о своих соседях-станичниках — Тарасе Охримовиче Кияшко и его супруге Ольге Ивановне, о Трофиме Костенко с его Василисой Григорьевной, о стареющем вдовце Василии Николаевиче Шевченко. Про малых и сирых просил вспомнить — про Мишу — сына Петра и Даши, про Гришу Кияшко, про дочку Гаши и Николая Шевченко — маленькую Катю. Всех вспомнить, и старых, и малых, не оставлять их на распутье. «Иначе не будет вам спокою».

И тут, вконец было задремавший, он проснулся. Включил свет, а на полу лежит выпавшая из рук книга А.Толстого «Князь Серебряный», открытая на той самой странице, где к Ивану Грозному по ночам приходят мертвецы и с укоризной его приветствуют. Но ведь то были покойники, которых царь казнил, а перед автором предстали герои, которых он оставил в своих книгах еще живыми. Не внять их просьбам и тем самым обидеть было не в его «казацкой натуре». И Федор Иванович принялся еще за одну, пожалуй, самую трудную для себя книгу — «Сказание об орлах земли родной» — исторический роман в семи частях. Издал его уже перед самой своей смертью, в 1977 году, в Буэнос-Айресе, в Аргентине.

Ему так приглянулась придуманная им метафора — «орлы земли родной», что он, не мудрствуя, решил повторить ее и в заголовке новой книги. Так было, кстати, и с прошлыми его книгами — «На привольных степях кубанских» и «Степи привольные — кровью залитые». Не будем корить его за повторы. Перелистаем «Сказание об орлах земли родной», встретимся с его героями, выпишем из книги основные вехи их судеб, сверим их с имеющимися в наших руках архивными источниками. Запомним их, своих земляков, передадим свою память о них потомкам. Особенно о почивших в Бозе и похороненных на православных кладбищах дальнего зарубежья. И, конечно, о еще сущих на чужбине страстотерпцах. Люди живут, пока о них помнят.

Несколько слов о характере наших изысканий. Читатель, отмечал журналист и писатель Юрий Жуков, обычно быстро пресыщается формальными изысками, если обнаруживает, что за ними, в сущности, нет глубокой идеи, и они существуют как бы сами по себе (Ю.Жуков, Из боя в бой). Я пишу не научное исследование, а собираю биографические сведения о своих земляках, и поэтому, помимо выборочных сведений из книги писателя-эмигранта, намерен использовать пространные извлечения из нее, а также из других печатных источников, в том числе архивных, давая их в виде справок.

Первым этот метод использовал писатель Вересаев, создавший в двадцатых-тридцатых годах прошлого века ряд произведений на основе документальных и мемуарных источников. Позднее этот метод широко применял в своей практике писатель Владимир Солоухин. Работая, к примеру, над своей «Травой», он, где надо, прерывал свое повествование и выписывал из того или иного источника то, что или трудно поддавалось изложению, или просто иллюстрировало авторскую мысль, не требуя особого комментирования. Соревноваться с уже изложеным зачастую просто ни к чему. Особенно это касается длинных цитат, которые легче всего испортить своим пересказом.

Поскольку такой прием, как «Извлечение», в литературоведении уже использован, я намерен ввести в оборот «новый» литературоведческий термин «Выписка-извлечение из...», а также пользоваться общеизвестными, широко распространенными рубриками «Наша справка», «Наш комментарий» и просто ссылками на альтернативные источники, в том числе на собственные разработки. Что же до сведений из книги Ф.Кубанского, то излагать их буду в свободном пересказе, не выделяя тексты шрифтом, как это будет иметь место, скажем, в случае практически дословных «Выписок-извлечений».

В любом историческом повествовании все персонажи имеют свое лицо (вспомним гениальную строчку из Баратынского «...лица не общим выраженьем»), есть как героические, так и одиозные имена. Героические имена составляют цвет эпохи, одиозные, если хотите, её дурной запах. Но есть и такие, по которым мы составляем себе представление об обаянии эпохи. Они просты и негромки, и их большинство. По скудным и отрывочным данным о них реконструкцию душ и судеб нам, конечно, не произвести, но мы такой цели перед собой и не ставим. И все же последуем совету императрицы Екатерины Великой, которая рекомендовала судить о цветах по цветам, а не «яко слепые судят по запаху».

Итак, откроем роман Ф.Кубанского: заканчивается гражданская война, и уже дымятся на рейде трубы пароходов, готовящихся увезти десятки тысяч наших соотечественников на каменистый греческий остров Лемнос и далее в Галлиполи. Не всех, естественно, в Грецию. Кого-то в турецкий Константинополь, кого-то в болгарскую Варну. Десятки тысяч русских готовятся к отправке в русское зарубежье.

Но пока что они на своей земле. Из Новороссийска в страшной давке грузятся на транспорты, отправляющиеся в Крым. С Черноморского побережья Кубани, где белые потерпели жестокое поражение, от которого они уже никогда не оправятся, переправляются в пока еще русский Крым, где их ожидает окончательный крах.

В рядах кубанцев — полный раскол. Некоторые части Кубанского казачьего войска готовы продолжить борьбу и рвутся в Крым, надеясь на божью помощь и просто на чудо. Другие пробиваются берегом Черного моря к самостийной Грузии. И в тех, и в других частях сильны самостийнические настроения, которые раньше умело скрывались, но сейчас, когда котел чародейки-истории (метафора Карла Маркса) разгорелся так, что вот-вот взорвется, уже не скрываются, и брожение захватило практически всех, и офицеров, и рядовых.

Многие казаки разбрелись по родным станицам, но многие еще остаются в своих частях, верные присяге и долгу. Свидетельство этой верности — намертво вшитые в сукно гимнастических рубах погоны. Гимнастерки в казачьих частях с недавних пор заменили собой неудобные в боевой обстановке бешметы, шинели и полушубки заменили собой походные черкески, но казачий дух остался прежним: все думы у казаков о доме, о семье, о родине-нэньке. Одно непонятно: в разных казачьих войсках погоны своих цветов, у кубанцев — красного, у донцов — синего, у терцев — светло-голубого поля, а красные называют всех почему-то одинаково презрительно — белопогонниками.

Вот на палубе покидающего Новороссийск парохода грустно вглядывается в туманную дымку один из таких «белопогонников» — сотник Кубанского казачьего войска Никифор Кияшко. Не видит он, как томится на пирсе порта его четвероногий друг, его верный Гнедой, как глядит он на синие волны и плачет почти что по-человечьи. Много лет он носил своего хозяина на своей спине. Скакал с ним по горам Персии и Туретчины, по Кубанским и Донским степям, везде, где бушевала братоубийственная война, проливал вместе с ним и свою лошадиную кровь. Не его умом было понять, за что они воевали, и сейчас он не может понять, зачем он оставлен один на этом берегу, зачем его хозяин уплывает незнамо куда.

Осенью 1920 года к воротам родного дома Никифора Кияшко подошел шатающийся от усталости конь. Тихо заржал. Стоявший во дворе Петр сразу же узнал коня своего брата. На крик Петра сбежалась вся семья. Приковылял старый Тарас Охримович, обнял коня, как родного, за шею, впустил его во двор, где его накормили, обмыли, почистили. На другой день взяли Гнедого в степь, на «царыну», чтобы он отдохнул, оправился от истощения. А еще через день конь вдохнул усталой грудью родной воздух и испустил последний дух. Труп Гнедого закопали на своей земле, возле своего «коша». Со слезами и причитаниями всей семьи Кияшко.

Уплывал Никифор Кияшко не «незнамо куда», а в Крым, где из остатков сгруппировавшихся в Крыму частей Белой армии была создана Русская Армия, командование которой принял генерал барон Врангель. Практически все оказавшиеся к этому времени в Крыму добровольческие части белых представляли собой жалкое зрелище. А ведь еще совсем недавно это был цвет Белой гвардии.

Из остатков.1-го и 2-го Запорожских полков был наскоро сформирован единый полк под командованием полковника Золотаревского, который на добрую треть не дотягивал до штатной численности боевого казачьего полка. Вскоре полковника Золотаревского в должности командира полка сменил полковник Рудько, но замена эта мало что изменила к лучшему. Командиром одной из сотен полка был назначен сотник прежнего 1-го Запорожского полка Никифор Кияшко. В сотню Кияшко попал его одностаничник, бывший подхорунжий 2-го Запорожского полка Евдоким Ус.

В книге Федора Кубанского подхорунжий Евдоким Ус почему-то «понижен» в звании до вахмистра. Уж не потому ли, что, оказавшись в скором времени за границей, быстро разобрался, что к чему, и предпочел эмиграции возвращение на родину? Как бы то ни было, мы тоже будем называть его вахмистром. Дело не в чинах, дело в самих людях.

Разница в чинах не мешает вахмистру вести горячие споры с сотником о положении дел на фронтах, о незавидно складывающейся судьбе белого движения. Вахмистр Ус не может простить генералу Врангелю карательных методов, которые тот демонстрировал на Кубани, отдавая приказы без суда и следствия расстреливать не только пленных красноармейцев, но и мирных жителей-казаков, подозреваемых в симпатиях к красным. Однажды приказал расстрелять даже возниц, которые везли на своих подводах пленных.

Назвали армию Русской, горячится в споре с сотником вахмистр, а командует ею швед-барон. В казачьей форме любит щеголять, а сам вместе с Покровским вешал в Екатеринодаре одетых в черкески членов Кубанской Рады. Наших тоже красные не щадили, нехотя возражает вахмистру сотник. И тут же с ним соглашается: под горячую руку чего на войне не бывает, сам видел, как под Касторной генерал Губин чуть было не разжаловал полковника Елисеева за то, что тот, захватив в плен батальон красных, никого из них не расстрелял.

Ус упорствует и стоит на своем: и все же наши генералы, те, что из кубанцев, Науменко, Шкуро, Бабиев, Павличенко, почеловечнее будут. Ой ли, возражает ему Кияшко, генерал Слащев, кадысь, тоже из «наших», однако, много ли в нем святости. Известно: там, где появляется Слащев, виселицы не бездействуют.

Разговор станичников мы цитируем по книге Кубанского, и свое мнение о Слащеве автор книги подкрепляет ссылкой на свидетельства бывшего журналиста Белой армии Г.Раковского. Не подвергая сомнению свидетельства журналиста, скажем лишь, что генерал Слащев не был кубанцем, родился в Санкт-Петербурге, происходил из дворян.

Наша справка. Сын офицера, Яков Александрович Слащев окончил реальное училище в Санкт-Петербурге, Павловское военное училище, академию Генерального Штаба. С кубанскими казачьими частями в составе Добровольческой армии был связан исключительно службой в этих частях — начальником штаба в отряде Шкуро (июнь 1918 года), командиром Кубанской пластунской бригады (июль — ноябрь 1918 года), начальником 1-й Кубанской отдельной пластунской бригады (ноябрь 1918 года), начальником штаба 2-й Кубанской казачьей дивизии (с декабря 1918 года). С апреля 1919 года он генерал-майор, с марта 1920 года — генерал-лейтенант. Начиная с апреля 1919 года, уже в чине генерал-майора, командует пехотными дивизиями, сначала 5-й, а затем 4-й, с ноября 1919 года — 3-м армейским корпусом, с марта 1920 года — 2-м армейским корпусом. С августа 1920 года отзывается в распоряжение Главнокомандующего Русской Армией. С этого же времени значится в эмиграции. С 21 декабря 1920 года — в отставке. 3 ноября 1921 года вернулся в СССР и служил в Красной Армии. В 1929 году был убит при невыясненных обстоятельствах в Москве.

Примеры с расстрелом возниц, перевозивших на своих подводах пленных красноармейцев, и с полковником Елисеевым, чуть было не разжалованным генералом Губиным за то, что не расстрелял никого из красных, захваченных в плен, писатель подкрепляет ссылками на воспоминания бывшего командира 2-го Хоперского полка, полковника Ф.И.Елисеева «В храм войсковой славы» и «С хоперцами от Воронежа и до Кубани» Недавно опубликованные в нашей печати, они полностью подтверждают достоверность писательских ссылок, и это делает книгу Кубанского не просто художественным, но глубоко аргументированным документальным источником. Чем она для нас, собственно, и интересна.

Мы намерены и дальше обращать внимание на авторские сноски в книге, но в некоторых случаях, тем не менее, будем поправлять писателя, когда он бывает не прав. Когда, например, говоря о Покровском, обзывает его, устами своих героев, «нижегородским мужиком». Покровский, и впрямь, был одиозной личностью. Однако происходил он не из мужиков, а из дворян, то есть был «голубых кровей», какой бы уничижительный смысл мы не вкладывали в это понятие.

Наша справка. Видный кубанский военачальник, Виктор Леонидович Покровский не был кубанцем, и с Кубанью его связали исключительно привходящие обстоятельства. Он окончил Одесский кадетский корпус и Павловское военное училище. Службу начинал капитаном гренадерского полка, командиром армейского авиационного отряда. Волей случая оказался на Кубани, где в январе 1918 года начал формировать добровольческие отряды для борьбы с большевизмом. Именно с этого времени начинается его стремительный карьерный взлет.

С 24 января 1918 года он получает чин полковника и назначается командующим войсками Кубанского края. С февраля 1918 года — командующим Кубанской армией (с марта 1918 года в чине генерал-майора). С июня 1918 года он командир Кубанской конной бригады, с июля 1918 года по январь 1919 года — начальник 1-й конной дивизии.

Именно в это время мы видим командиром 2-й конной бригады 1-й конной дивизии староминчанина, полковника Дмитрия Григорьевича Галушко (основной наш рассказ о нем впереди). К этому же времени относим занятие покровцами наших станиц Староминской и Канеловской, где они оставили свой кровавый след, расстреляв в Староминской казаков Щербака и Хлопова, а в Канеловской — казака Соколенко. Всех троих за большевицкую агитацию, которая в случае с Георгиевским кавалером Герасимом Щербаком выразилась в том, что, стоя в строю, он усомнился в правильности приказа убивать таких же, как он, казаков.

С января по ноябрь девятнадцатого года Покровский — командир 1-го Кубанского корпуса. В ноябре в Екатеринодаре он принимает участие в разгоне Кубанской Рады, где по его приказу несколько членов Рады, в том числе священник Калабухов, были повешены, а двенадцать членов Рады арестованы и позднее принудительно высланы в Константинополь. На этом эпизоде мы остановимся чуть ниже, а в заключение справки о Покровском отметим, что в ноябре 1919 года он в звании генерал-лейтенанта назначается командующим Кавказской армией и находится в этой должности по март 1920 года. В мае 1920 года покидает Крым. В эмиграции находился в Болгарии. 9 ноября 1922 года был убит болгарской охранкой.

О сотнике Никифоре Кияшко основной разговор у нас тоже впереди, а вот о вахмистре Евдокиме Усе мы расскажем уже сейчас. Только не по книге Ф.Кубанского, а на основе собственных разысканий — музейных разработок по первичной научной атрибуции музейных фондов. Пройдемся по залам районного музея, ознакомимся с его экспозициями и фондами, и даже если вы не обладаете бурной фантазией, вам откроется бездна интересных фактов.

В первую мировую войну Евдоким Данилович Ус в чине подхорунжего воевал на Юго-Западном фронте. В фондах Староминского районного историко-краеведческого музея имеется немало казачьих фото на паспарту с этого театра боевых действия. На обороте одного из них читаем: «На долгую память о военной службе дорогому товарищу Никите (отчество неразборчиво) Кожушнему от Уса (имя неразборчиво) Даниловича. 16 апреля 1916 года».

Есть в музейных фондах также портретный снимок помощника атамана станицы Староминской, по состоянию на этот год, старшего урядника, Никиты Емельяновича Кожушнего, с орденом Святого Георгия 4-й степени на груди. Можно предположить, что фото на паспарту предназначалось для него. Тогда дарителем фото мог быть служивший вместе с ним в одном полку подхорунжий Евдоким Данилович Ус, так же, как и Кожушний, награжденный по спискам 2-го Запорожского полка за 1916 год Георгиевским крестом 4-й степени.

Почему Кожушний был к этому времени комиссован и отправлен домой, можно только гадать. Впрочем, в октябре этого года Ус тоже был уже дома, о чем свидетельствуют, пусть и косвенно, данные наших разысканий с использованием церковных источников. Работая в районном архивном отделе с книгой записей церковных треб Свято-Покровской церкви за 1917 год, мы установили, что 11 июня этого года в семье прапорщика Евдокима Даниловича Уса и его законной супруги Марии Андреевны Ус родилась дочка Лидия. Это значит, что как минимум девять месяцев тому назад военная служба для Уса закончилась. Как видим, не насовсем.

В книге Христо-Рождественской церкви за 1909 год мы нашли подобные записи также по семье атамана станицы Староминской, урядника Емельяна Ивановича Уса и его законной супруги Натальи Андреевны Ус (урожденной Подушкиной), у которых 12 января 1909 года родилась дочь София, и по семье писаря атаманского правления станицы Староминской, урядника Сергея Емельяновича Уса и его законной супруги Анастасии Федоровны, у которых 9 марта того же года родилась дочь Дарья.

В ходе более поздних разысканий установили, что Евдоким Данилович Ус, Емельян Иванович Ус и Сергей Емельянович Ус были двоюродными братьями, а супруги атамана Емельяна Ивановича Уса, Наталья Андреевна, и Евдокима Даниловича Уса, Мария Андреевна, — родными сестрами. Атаман Ус жил в доме, построенном им в 1909 году (дом дожил до наших дней, сейчас в нем размещается детский садик). Писарь атаманского правления Ус — в доме по улице Новоминской (после войны в нем размещался клуб колхоза «Комсомолец», до настоящего времени здание не сохранилось). Третий из братьев, вернувшийся из эмиграции Евдоким Данилович Ус, проживал по адресу ул.Пушкина, 140 (сейчас это частное домовладение), был раскулачен и выслан в село Дивное Ставропольского края и в станицу больше не вернулся.

По рассказу моего отца, работавшего в 60-е годы директором Староминского детского дома и проживавшего по соседству с домом Уса, по улице Пушкина, 138 (сейчас в отцовском доме проживаю я, получив его по наследству), в Староминскую, в бытность его директором, приезжал сын Евдокима Даниловича, Василий Евдокимович Ус. Побывал на своей отчине, осмотрел добротное еще строение, шалеванный дом с четырехскатной железной крышей, использовавшийся в то время под библиотеку и медпункт детского дома, поговорил с моим отцом о житье-бытье и укатил на свою Ставропольщину. Как видим, дома порой намного переживают своих владельцев.

Как мы не раз еще убедимся, книга Федора Кубанского «Сказание об орлах земли родной», интересующая нас, прежде всего, своей документальной основой, претендуя на объективность, в целом отвечает этому требованию. Во всяком случае, именно из нее мы узнали о вспыхнувшем в январе 1920 года в Крыму офицерском выступлении против тылового разврата в Русской Армии Врангеля, так называемом Орловском Движении, и поскольку в нашей печати об этом Движении не говорится ни слова, остановимся на нем подробней.

Капитан Николай Орлов жил в Симферополе, был известным в городе спортсменом. Большинство его единомышленников тоже были жителями Симферополя и его окрестностей. Прибыв с фронта в Симферополь на праздник Рождества Христова, молодые воины, в большинстве своем имевшие уже офицерские чины, были крайне возмущены непрерывным пьянством и расхлябанностью, царившими в штабе генерала Шатилова. Почти все чины штаба каждый день проводили время в пьяных и развратных оргиях, ничуть не заботясь о положении солдат на фронте. Жители Симферополя группами приходили к офицерам-фронтовикам, прося их обуздать забывших честь и совесть штабистов.

В один из январских дней, в пять часов утра, группа молодых «орловцев» ворвалась в гостиницу «Петербургская», где арестовала находившийся там почти весь штаб генерала Шатилова, погрузила пьяных штабистов вместе с проститутками на извозчичьи повозки, отвезла их на гауптвахту, поставив там свой караул. Капитану Орлову поручили сообщить об этом событии в Джанкой генералу Слащеву. Тот ответил телеграммой: «Поймаю — повешу. Слащев».

Получив такой ответ, все «орловцы», около тысячи человек, пошли на Марковскую улицу и открыли цейхгауз, где хранились тысячи новых белых овчинных полушубков, в то время как на фронте многие мерзли в старых шинелях. Там же в цейхгаузе они оделись в одинаковую форму, забрали все пулеметы и другое оружие, какое только нашлось в городе, и на следующий день строем, по улице Пущкинской, а затем по Воронцовской, вышли из города и двинулись в направлении перевала на Алушту и Ялту. Остановились в лесистых горах, где их было трудно достать.

Через некоторое время генерал Врангель пообещал им прощение, если они выступят на Перекоп, займут часть линии фронта и в боях «искупят свою вину». Хотя и с недоверием, но орловцы все же послушались Врангеля, спустились с гор и направились было на фронт. Одновременно Орлов послал в штаб Слащева своего адъютанта, капитана Дубинина, с донесением о движении отряда. Генерал Слащев не только не принял Дубинина, но приказал повесить его на вокзале в Джанкое и неделю не снимать. Узнав об этом, Орлов повернул отряд обратно. За отрядом, вдогонку, послали части Дикой дивизии...

Выше мы говорили о белом генерале, а позднее военспеце Красной Армии, Якове Александровиче Слащеве, пользуясь отечественными биографическими источниками. Тем интереснее было прочитать о нем в эмигрантском источнике, каким является исторический роман Ф.Кубанского. Недолго Слащев отдавал свой опыт и свои знания новой России, преподавая военное дело и обучая красных командиров. Однажды среди бела дня, принародно, прямо на улице Москвы, его застрелил рабочий, отомстив за своего отца, повешенного Слащевым на севере Таврии. Хотя заграницей, пишет Федор Кубанский, время от времени появлялись «слащавые» статьи о Слащеве, на деле никто, «ни на Родине, ни в белых эмигрантских кругах», о его смерти не жалел, и «в ненаписанную историю» он вошел, как «генерал-вешатель».

В августе 1920 года в Крыму начал готовиться десант под командой генерала Улагая для высадки его на Кубани, в районе станицы Приморско-Ахтарской. Для десанта было назначено три дивизии: генералов Бабиева, Казанова и Шифнер-Маркевича, особая бригада генерала Науменко и несколько отдельных воинских подразделений и воинских частей. Возглавил десант боевой генерал, из кавказцев, Улагай. Никифор Кияшко с подъемом встретил весть о десанте, намереваясь, в случае его успеха, остаться в родной Староминской, и его сотня была включена в бригаду Науменко.

Вахмистр Евдоким Ус, напротив, в триумф намечающейся операции не верил: горько было видеть, как на их баржу грузились горы чемоданов, шкафов, зеркал и даже клеток с живыми канарейками. Это возвращались домой атаманы станиц Таманского и Екатеринодарского отделов. Возвращались с женами, с детьми, с богатым домашним скарбом. И все же, в большинстве своем, десантники были настроены по-боевому.

Ходили слухи, что между Славянской и Гривенской против красных действует большой отряд есаула Скакуна. Что в пределах Черномории, от Крымской до Майкопа, орудует Армия Возрождения (или, как её еще называли, «Передвижная» армия генерала Фостикова), что у него уже собралось до семи тысяч казаков и офицеров, и не только из тех, кто не сдался красным вместе со всей Кубанской армией под Туапсе,, но и беспрерывно прибывающих к нему со всех станиц добровольцев. Вместе с улагаевцами это была большая сила.

Слухи, мягко говоря, оказались сильно преувеличены. Никакого отряда есаула Скакуна улагаевцы возле Гривенской не нашли, а с небольшими, разрозненными отрядами генерала Фостикова объединиться не смогли. Из мирных казаков почти никто к ним не присоединился. Хлебом-солью и колокольным звоном их встречали только в двух или трех станицах. Кстати, таким же звоном встречали в этих станицах через несколько дней ... красных.

Ни сотник Кияшко, ни вахмистр Ус в родную станицу тогда не попали. Евдоким Ус был тяжело ранен в плечо, в нижнюю часть позвоночника и в ногу, и его в бессознательном состоянии отправили в лазарет. Никифору Кияшко один осколок снаряда угодил в плечо, другой в ягодицу, и хотя обе раны были сравнительно легкие, он выбыл из строя и тоже был помещен в лазарет. Трагически закончилась для них, и вообще для всех участников десанта, эта операция — последняя попытка Врангеля переломить военную ситуацию в свою пользу. Не помог и богатый воинский опыт боевого генерала Улагая.

Наша справка. Сын офицера, Сергей Георгиевич Улагай был кадровым военным, окончил Воронежский кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище, в первую мировую войну в звании полковника командовал на Юго-Западном фронте 2-м Запорожским полком, в гражданскую войну участвовал в первом походе генерала Корнилова, в Добровольческой армии генерала Деникина командовал 2-й Кубанской казачьей дивизией, 2-м Кубанским корпусом. С ноября 1919 года в звании генерал-майора находился в резерве Главнокомандующего. В марте 1920 года, в звании генерал-лейтенанта, был назначен командующим Кубанской армией, в июле 1920 года — командующим Группой войск особого назначения. Это был, несомненно, храбрый и удачливый военачальник. Тем не менее, в организации десанта на Кубань эти качества ему не помогли.

Талантливым военачальником был, несомненно, и генерал барон Петр Николаевич Врангель, и его шведские корни, которые автор романа ставит ему в вину, объясняя причины поражения белых в Крыму, были здесь совсем непричем, да и просматривались эти корни у него только в четвертом колене. Происходил он из дворян Санкт-Петербургской губернии, родом был из Ростова-на-Дону. Окончил Ростовское реальное училище, Санкт-Петербургский Горный институт, сдав офицерский экзамен при Николаевском кавалерийском училище, поступил в академию Генерального штаба.

В первую мировую войну, в звании генерал-майора, командовал конным корпусом. С августа 1918 года — в Добровольческой армии генерала Деникина: командир бригады 1-й конной дивизии, начальник 1-й конной дивизии, командир 1-го конного корпуса. В ноябре 1918 года был произведен в генерал-лейтенанты. С декабря 1918 года — командующий Добровольческой армией. С марта 1920 года — Главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России и Русской Армии. С 1924 года, уже в эмиграции, начальник образованного из Русской Армии Русского Обще-Воинского Союза. Так что критические стрелы Кубанского по адресу его генеалогии — не более чем дань самостийничеству, которым, так или иначе, переболели на чужбине все эмигранты с Кубани.

Врангелю в Крыму вначале даже сопутствовала удача. Заняв всю Таврию, войска белых продвинулись на север до Днепра и Донецкого бассейна. Успехи эти во многом объяснялись тем, что основные силы Красной Армии находились на Польском фронте. С войсками Врангеля вели военные действия только Латышская дивизия и две Кавказские дивизии красных. Хотя фронт белых еще держался и о поражении Белого движения никто всерьез не думал, красное командование прекрасно понимало, что, сними оно войска с Польского фронта и направь их против Врангеля, и победа красных будет обеспечена. Так оно и произошло.

В конце августа 1920 года 18-я армия красных начала организованное наступление на Перекоп. Свежих пополнений у белых почти не было, а личный состав врангелевских войск таял не по дням, а по часам. Большие потери наблюдались не только среди рядовых и младших офицеров, но и среди старшего и высшего командования белых войск. 30 сентября возле села Шолохова был убит лучший врангелевский военачальник, начальник 1-й Кубанской дивизии генерал Бабиев. Назначенный на его место генерал Павличенко продержался совсем недолго: у Перекопа получил очередное, 24-е по счету, тяжелое ранение и на английском миноносце был отправлен в Константинополь. Выбыл из строя по ранению и командир Конного корпуса генерал Науменко

Участь белых была решена. К концу октября 1920 года потерявшие боеспособность войска начали спешно двигаться на юг, где в портах Севастополя, Евпатории и Ялты наготове стояли корабли, заблаговременно присланные Англией и Францией для эвакуации остатков армии старой России. Всего было эвакуировано около ста пятидесяти тысяч человек. Естественно, не только военного люда, но и аристократической знати.

Практически в полном составе оказались на греческом острове Лемносе казаки 1-го Запорожского полка, укомплектованного, в основном, староминчанами. Среди них — сотник полка Никифор Тарасович Кияшко, вахмистр Евдоким Данилович Ус, кавалер четырех Георгиевских крестов и медалей Михаил Иванович Хайло, кавалер трех орденов Святого Георгия Георгий Бондарь, Денис Кривич, Павел Булатецкий, Петр Кошель, Николай Дмитренко, Иван Скубак, Георгий Романенко, Радченко, Шавлач, Пятак, Цесарский, Корогод и другие.

Вскоре часть казаков, поверя агитации советских представителей из дипмиссии в Афинах, уехала на родину. В их числе были Ус, Корогод и другие. Остальные были вывезены в Сербию, некоторые при этом были повышены в чинах. К примеру, сотник Кияшко был произведен в есаулы. Кошель, бывший до этого вахмистром, стал хорунжим. Однако все, без исключения, и произведенные из урядников в офицеры, и те, что были офицерами еще в Русской Армии генерала Врангеля, одинаково долбили кирками и ломами каменистую почву на строительстве железных и шоссейных дорог, чтобы заработать себе на жизнь...

Судя по тому, что Ф.Кубанский еще не раз обратится по ходу своего повествования к списку казачьей диаспоры своих станичников, и этот список не изменится даже по переселению казаков из Югославии в США, лица в этом перечне не вымышленные, о чем говорят и данные наших разысканий. Впрочем, некоторых из действующих лиц все же не станет. Трагически оборвется жизнь казака станицы Староминской Николая Макаровича Дмитренко.

В Белграде Кияшко жил с Дмитренко в одной комнате и в разговорах с ним не раз имел возможность убедиться в его самостийнических настроениях. Почему, мол, на Лемносе наши генералы, к примеру, тот же Науменко, уговаривали казаков не возвращаться на Родину? Боялись за нашу судьбу в совдепии? Как бы ни так. Белоручки наши генералы. Русские генералы — те и вообще все из князей и баронов, дворянская «голубая кровь», а здесь мы им нужны только для того, чтобы кормить белоручек, потому что живут они исключительно за счет отчислений от нашего заработка.

Объединяться нам надо, убеждал Николай Дмитренко своего старшего товарища, чтобы даже вдали от нэньки Кубани организованно бороться за свою государственную независимость, за самостийность казачьего народа, за казачье самоуправление на своей казачьей земле. В Праге, мол, казаки уже организовались в самостоятельную независимую казачью общину. Верховодят ею видные деятели бывшей Кубанской Рады Игнат Билый, Пухальский, Макаренко.

Да-да, тот самый Петр Леонтьевич Макаренко, который долгие годы учительствовал в нашей станице, а потом был избран членом Кубанской Рады. Тот самый Макаренко, которого еще в девятнадцатом году выслали по распоряжению Деникина в числе двенадцати членов Кубанской Рады за границу, и теперь он, как образованнейший кубанский казак, пишет правдивую историю о трагедии казачества при Деникине. Она так и называется «Трагедия казачества», и лучшей истории о казачестве мы пока не имеем.

Здесь мы несколько отвлечемся от содержания бесед, которые ведут наши земляки долгими зимними вечерами, поселенные за неимением лучшего жилья в рабочем общежитии в Белграде. Поселили их на время, да только ведь время понятие растяжимое. Тоскуют казаки по покинутой родине, но тоскуют по-разному. У Никифора Тарасовича дома остались жена Наталка, стареющие родители, отец Тарас Охримович и мать Ольга Ивановна. О них болит у него душа.

У Николая Макаровича Дмитренко дома никого не осталось, умерли его родители, а жениться он не успел, и сердце его болит за родную Кубань, за Страну Казакию, он весь, с головой, в политике. Спорят друг с другом казаки, думая, что только в споре рождается истина. Действительно, рождается, только, увы, далеко не всегда.

В споре казаков прозвучало имя бывшего староминского учителя Петра Леонтьевича Макаренко. Впервые о нем мы узнали из архивных свидетельств другого нашего земляка красного комиссара Филиппа Артемовича Поддубного. В Краснодарском Государственном архиве есть собственноручно написанная Поддубным автобиография (фонд Р-780, опись 1, дело 206), из которой следует, что происходил он из простых казаков, в первую мировую войну служил в 5-м Кубанском пластунском батальоне, участвовал в походе казаков в Персию. И несколько строчек о том, как пересеклась его судьба с судьбой бывшего его станичного учителя.

В январе 1918 года Поддубный появляется в «красной» на то время Староминской и сразу же активно включается в политическую жизнь станицы: участвует в организации 2-го Староминского революционного батальона, избирается комиссаром социального обеспечения Ейского отдела, а спустя месяц и вообще становится настоящим красным героем — лично участвует в аресте в туапсинском порту депутата Кубанской Рады Петра Леонтьевича Макаренко, намеревавшегося уйти с группой свих сторонников в горы. Тут же препроводил Макаренко в туапсинскую тюрьму.

Свой арест красным комиссаром Поддубным член Рады Макаренко пережил без особых осложнений: всего два месяца провел в туапсинской тюрьме, и его отпустили. Сильнее он пострадал от «своих», когда 7 ноября 1919 года он и еще одиннадцать членов Рады, в том числе его брат Иван Леонтьевич, по указанию атамана Филимонова были арестованы и распоряжением генерала Деникина высланы в Константинополь.

С большими затруднениями Петр Леонтьевич и его семья переехали через Грецию и Италию сначала в Прагу, а затем в Париж, где Макаренко много и плодотворно работал как историк, став автором большого исторического труда «Трагедия казачества» в 5-ти томах, который был издан в Праге и Париже в 1933-1939 годах. Как видим, ко времени пребывания казаков-станичников Кияшко и Дмитренко в Белграде «Трагедия казачества» еще не была написана, хотя слух о том, что он над ней работает, мог, конечно, до Белграда уже дойти.

В фондах Староминского районного музея имеется американское издание «Трагедии казачества» в 2-х томах, однако к труду Макаренко, на наш взгляд, оно отношения не имеет, так как книга была издана в 1984 году Американским национальным казачьим Союзом (Провиденс, Род Айланд, США), и все права по этому изданию были объявлены за Казачьим Союзом. Мы не располагаем книгами Макаренко и не знаем, насколько объективным получилось исследование этой темы у него, но к американскому изданию «Трагедии казачества» у нас имеются существенные претензии.

Ниже мы их изложим, а пока обратимся к имеющемуся в нашем распоряжении письму Петра Леонтьевича Макаренко, написанному им в 1970 году, незадолго до своей смерти, в котором он касается некоторых деталей своего ареста в Екатеринодаре в ноябре 1919 года.

Выдержка-извлечение из письма П.Л.Макаренко (из фондов СИКМ):

«...Бурная, мучительная, бессонная ночь подходила к концу. Краевая Рада прекратила заседания после 4-х часов утра, и ее члены с тяжелым чувством расходились в ночном мраке по домам. Новое заседание должно было начаться в 9 часов утра. Атаман Филимонов своим честным словом обязался хранить нерушимость Кубанской Конституции, и члены Рады наивно полагали, что без его согласия генерал Покровский не сможет распоряжаться воинскими частями в пределах Кубани и поэтому никакого переворота совершить не посмеет. Как показал дальнейший ход событий, эти предположения членов Рады оказались ошибочными: в правительстве Филимонова уже был заготовлен список подлежащих аресту членов Рады и вызывавшихся для этого в Атаманский дворец.

Когда после бессонной ночи члены Рады собрались на утреннее заседание, к зданию Рады начали подтягиваться военные училища и казаки бригады Буряка. Получив слово, я взошел на трибуну и заявил о готовности отправить делегатов в Атаманский дворец: «Дабы не быть инициаторами кровопролития на Кубани, отправимся во дворец, пусть берут наши головы, если они им нужны...» В Атаманском дворце нас тут же арестовали и через полчаса в закрытом автомобиле перевезли в штаб генерала Покровского...»

Высылкой членов Кубанской Рады в принудительную эмиграцию Деникин предполагал раз и навсегда покончить с самостийными настроениями в кубанском обществе, однако, как показал дальнейший ход событий, его попытки оказались тщетными. В ноябре же 19-го года страсти вокруг собственной Конституции Кубанского края и вообще бурлили, как вода в кипящем котле. Члены Кубанской Рады (группировка самостийников была в ней главенствующей) понимали, что их позиция может привести к кровопролитию на Кубани, но остановиться уже не могли. Отсюда этот клич отчаянья: берите наши головы, раз уж они вам так нужны.

Между тем, авторы американского издания «Трагедии казачества» пытаются оспорить тезис о роковой роли самостийничества кубанцев и делают это, что называется, от противного. Вот логика их «доказательств». В 1918-1919 годах, читаем в самых первых главах этого объемного исторического труда, все казачество, как неоднократно утверждали белые, шло вместе с Россией, и только небольшая группа Кубанских самостийников мешала русско-казачьему единению. В то время Кубанский Казачий Парламент, Атаман и Правительство находились еще на родной земле, и у белых был формальный повод обвинять их в самостийнических настроениях. Однако к апрелю 1920 года руководителей Кубанского самостийнического движения в крае практически не осталось (часть из них находилась в Париже, часть пребывала в Константинополе), а отношения между кубанцами и добровольцами окончательно испортились. Дело здесь, по мнению авторов американского издания «Трагедии казачества», было совсем не в кубанцах.

Дело было не в кубанцах, утверждают американские казачьи историки кубанских корней, и это с головой выдает их намерение обелить поведение самостийников перед лицом истории. Отношения между кубанцами и добровольцами испортились вовсе не в конце этих самых отношений, ибо гармоничного сотрудничества между ними не существовало изначально, и о единении не приходилось даже мечтать.

Вспомним, к примеру, как обстояло дело, когда белые взяли Екатеринодар и генерал Деникин вместе с Войсковым Атаманом Филимоновым с триумфом въехали в город. Понадобилось приступать к устройству государственного управления в крае, и добровольцы тут же столкнулись с кубанцами на выработке «Проекта государственной власти». Позицию кубанской стороны выражал один мы самых крайних представителей самостийной группировки член Кубанской Рады Манжула: «Чтобы у нас были свои законы, чтобы была своя экономическая политика, чтобы была своя армия, чтобы не было чужих чиновников».

С того времени прошло без малого два года, однако мало что изменилось в позиции кубанской казачьей верхушки. Доблестные казачьи генералы Улагай, Бабиев, Науменко храбро сражались за общее дело (этот список мог бы быть намного большим, но дело, думается, совсем не в фамилиях), а в это же самое время члены Кубанской Рады Воропинов, Горбушин, Налетов и другие (этот список мог бы быть тоже намного большим, однако он все равно был бы далеко не полным) вели сепаратные переговоры с Грузией, создав в Тифлисе «Союз освобождения Кубани», главной задачей которого было объявлено образование самостоятельного Кубанского государства. Где уж тут было понять друг друга кубанцам-самостийникам и стоявшим на принципах великой и неделимой России добровольцам, или, как любили подчеркивать кубанские лидеры, кубанцам и русским?

К августу 1920 года, времени последней попытки выправить катастрофическое положение белых высадкой на Кубани крымского десанта генерала Улагая, недовольство Советской властью на Кубани, утверждают авторы «Трагедии казачества», достигло крайних пределов напряжения, и уже не только горы и предгорья, но и вся равнинная часть Кубани была покрыта повстанческими отрядами. В качестве доказательства мощи отрядов сопротивления авторы приводили большевистские данные, которые, впрочем, доказывали обратное. По данным большевиков, отряды повстанцев насчитывали не более двух тысяч человек, и существенной помощи десанту генерала Улагая оказать не могли. А Кубанская армия была вконец деморализована и спешно отступала черноморским побережьем по направлению к Сочи.

Самым многочисленным из отрядов сопротивления в «Трагедии казачества» называется отряд полковника Сухенко, действовавший к этому времени в районе станицы Привольной, около лиманов Горький и Сладкий, и насчитывавший 800 человек. Называлось еще несколько разрозненных отрядов, в частности, отряд полковника Поддубного численностью 500 человек. Слабость этих очагов сопротивления была именно в их разрозненности, в отсутствии какой-либо координации их действий. Не случайно большевики без особых затруднений прошли через занятые этими отрядами территории и в течение 2-го и 3-го августа 1920 года успели подтянуть к району распространения десанта Улагая мощные пешие и конные части.

Так, Приуральская бригада красных походным порядком вышла из района станицы Староминской в район станицы Каневской и, не встретив особого сопротивления в плавнях, тем же порядком направилась одним полком с батареей и кавалерийским дивизионом (в общей сложности это составляло 1500 штыков, 400 шашек и 4 орудия) на станицу Бриньковскую, а двумя полками с двумя батареями (3000 штыков и 8 орудий) на станицу Чепигинскую.

Что мог противопоставить этой силе полковник Сухенко, располагавший всего лишь двумя пулеметами и одним траншейным орудием? Однако повстанцы сражались до последнего патрона, и в одном из боев смертельно раненный полковник, дабы не попасться в руки красных, послал в себя пулю, проявив себя как настоящий герой.

Упомянутый выше казачий полковник Поддубный никакого отношения к красному комиссару Поддубному, «большому агитатору против казачества», как характеризовали его в своих справках-подтверждениях на имя районной партизанской комиссии староминские красные партизаны Федор Иванович Рыбальченко, Еремей Павлович Григоров и другие, естественно, не имел. Об «агитаторе против казачества» следует рассказать подробней. О нем и проведенной в Туапсе с его участием карательной акции против братов-казаков.

В фондах районного музея имеется фотография Филиппа Поддубного в буденовке со звездой, в шинели с портупеей и лычками младшего командирского состава на воротнике. Относится она, по всей видимости, ко времени его участия в аресте в феврале 1918 года члена Кубанской Рады Петра Леонтьевича Макаренко. Вместе с ним тогда были арестованы видный казачий деятель, инициатор создания на Кубани отрядов Верных Казаков для вооруженного сопротивления большевизму, подъесаул Кондрат Лукич Бардиж, два его сына-офицера и полковник Зозуля. Революционный суд, в составе которого был комиссар из станицы Староминской Филипп Полдубный, был скорым и неправедным. Петра Леонтьевича Макаренко отправили в тюрьму. Остальных арестованных пустили в расход.

О трагической смерти Кондрата Лукича Бардижа мы впервые узнали из эмигрантского Казачьего словаря-справочника, издававшегося в 60-х — 80-х годах в США. Об участии земляка Поддубного в кровавой расправе над известным кубанским общественным и политическим деятелем — от самого Поддубного. Из эмигрантских источников нам известны и другие факты неблаговидных действий наших земляков в отношении Кондрата Лукича Бардижа, и именно эти факты послужили основанием для казачьих историков в зарубежье прочно записать староминских казаков в нейтралисты. Что же это за факты?

Прежде всего, отметим, что фигура этого казачьего деятеля была весьма противоречивой. Кондрат Лукич Бардиж был депутатом Государственной Думы всех четырех ее созывов, но как крупный землевладелец, представлял интересы казачьей верхушки, защищая их в стенах и с трибуны этого высокого государственного собрания. После Февральской революции он занимал пост комиссара Временного правительства на Кубани, но сложил свои полномочия после того, как Казачье Народное Собрание (Кубанская Рада) приняло первую Конституцию Кубанского края, в которой четко обозначился курс на отделение Кубани от России. Какое-то время Бардиж был представителем Кубани при Временном правительстве, однако долго занимать этот пост ему не пришлось, так как вскоре произошел большевистский переворот и Временное правительство было низложено. Бардиж стал министром в правительстве Войскового Атамана Филимонова и членом Кубанской Казачьей Рады.

Самым больным и трудноразрешимым вопросом на Кубани были отношения между казаками и иногородними. Не было единодушия в этом вопросе даже среди самих казаков. Прошедшие фронт казаки находились в оппозиции к консервативному тылу, а молодые и необученные в своей массе доверяли лозунгам новой власти, не разделяя опасения отцов, видевших в ней угрозу не только благосостоянию, но и вообще казачьему бытию. Не случайно вопрос казачьего единения был вынесен в повестку декабрьской сессии Краевой Рады — последней сессии рокового 1917 года.

Призывные речи атамана Филимонова не производили на членов Рады никакого впечатления, и тогда слово взял Кондрат Лукич Бардиж, который образно, понятно и красочно обрисовал картину будущего Кубани, если ею овладеют большевики. Они заберут хлеб и скот, осквернят веру и храмы, заставят изменить казачьи нравы и обычаи, запретят и обесславят само казачье имя. Противостоять этому можно было только военной силой. Бардиж призвал казаков к вооруженной борьбе. Рада наградила оратора бурными аплодисментами. Зал запел «Ты — Кубань, ты наша Родина», и эта известная кубанская патриотическая песня впервые получила статус Кубанского гимна.

Решить вопрос казачьего единения одними только речами, пусть даже пламенными, было нереальной задачей, и Бардиж взялся за дело, признанное им главным делом всей своей жизни: создание казачьих вооруженных сил, использовав для своих добровольцев старинный термин «Вольные Казаки». Вскоре его отряды очистили от большевиков всю Кубано-Черноморскую железную дорогу и двинулись на соединение с партизанами Дона. И здесь широким планам подъесаула Бардижа воспротивились казачьи нейтралисты из Староминской. Вспомнили, как посланный по делам в Петербург бывший станичный атаман Анисим Вакулович Сердюк не смог добиться приема представителем Кубанской области и вернулся домой, не выполнив поручения станичного общества. А теперь, мол, мы им понадобились. Поздно, господа хорошие. Идите туда, откуда пришли. Нам с вами не по дорози.

Станичный сход не поддержал просьбу эмиссаров Бардижа пропустить эшелон с добровольцами на Дон, а недавно вернувшиеся с фронта батарейцы и казаки 5-го пластунского батальона потребовали удаления Вольных Казаков из района. По станице прошел слух, что ее обстреляют из пушек, которыми был оснащен поезд с добровольцами Бардижа. Население станицы взволновалось, но обстрела, по счастью, не последовало. Бардиж и его сподвижники не захотели выступать против своих же казаков, план прорыва к Батайску для связи с донскими партизанами не удался, и отряды Вольных Казаков начали распадаться.

Что же до нашего «агитатора против казачества» Филиппа Артёмовича Поддубного, то, чтобы не возвращаться в дальнейшем к его к личности, приведем в заключение два архивных документа — характеристику Поддубного от 8 апреля 1935 года и справку о его судимости от того же числа. Поддубный, говорится в характеристике, «работает в колхозе имени Шевченко на должности качественника, все требования партии и правительства, а также распоряжения правления колхоза, выполняет добросовестно, добиваясь общего подъема массы колхозников на борьбу за своевременное и качественное проведение весеннего сева и получение высокого урожая с колхозных полей». Подписал характеристику председатель колхоза имени Шевченко (подпись неразборчива). Справкой за той же неразборчивой подписью, заверенной колхозной печатью, подтверждалось, что в 1933 году Поддубный был осужден по статье 109 к одному году принудительных работ.

Что ему инкриминировалось этой статьей, мы не знаем, однако ровно через два года, в апреле 1937 года, Филипп Артемович Поддубный был избран председателем колхоза, в котором он работал до этого качественником, и о былой судимости ему больше не напоминали. Что означала должность качественника, которую занимал до этого Поддубный, мы тоже не знаем, однако видим, что должность послужила ему верной площадкой для служебного взлёта. Впрочем, почему только должность? Стартовой площадкой для карьерного роста могло стать личное участие Поддубного в ликвидации командира отрядов Верных Казаков подъесаула Бардижа, другие его деяния за короткое, в общем-то, время службы в Красной гвардии.

В июле 1918 года, при оставлении красными Ейского отдела, Поддубный был отрезан белой разведкой от «своих» и предстал перед чрезвычайным военно-полевым судом, приговорившим его к высшей мере наказания через повешение. Атаман Филимонов заменил эту меру наказания 15 годами каторжных работ. В тюрьме он находился до прихода красных, то есть до окончательного установления советской власти на Кубани в марте 1920 года. Далее его жизнь героическими деяниями не блистала.

В фондах Староминского районного музея имеется две фотографии Поддубного в бытность его работы председателем колхоза имени Шевченко, и на обоих снимках бывший агитатор против казачества запечатлен в казачьей кубанке с красным верхом. Ничто казачье не было ему чуждо.

Идея казачьей самостийности взросла на Кубани не на пустом месте. Она питалась неприязненностью отношений между казаками и иногородними, или, как их еще называли, «городовиками», которых тянуло на Кубань, как пчел на мед. К примеру, к началу царствования Александра II на Кубани насчитывалось не многим более 3 тысяч «городовиков», а к концу его царствования было уже более 180 тысяч.

В свою очередь, неприязненность отношений во многом проистекала из-за стесненности казаков в земельном отношении. Принимая во внимание это обстоятельство, император Александр III закрепил в 1869 году за Кубанским войском в вечное пользование земли, которыми оно располагало согласно Положению об устройстве Кубанской области, утвержденному в царствование Александра II в 1862 году. Грамота Александра III стала главным документом кубанского казачества на право владения землей. И — основным камнем преткновения при решении земельного вопроса в дальнейшем. Покажем это на примере всего лишь нескольких событий, хронологически последовавших в 1918 году одно за другим. Во всех этих событиях, пусть и не на первых ролях, участвовали наши земляки.

Первое событие пришлось на февраль 1918 года. Это приснопамятное совещание при Войсковом атамане Филимонове, в котором участвовал член Технического совета Кубанской Рады (по другим сведениям, начальник отдела контрразведки в правительства Атамана Филимонова) нащ земляк, полковник Дмитрий Григорьевич Галушко. На совещании было принято роковое решение об оставлении города Екатеринодара, сдаче его наступающим на город красным частям. Шедшая на помощь кубанцам Добровольческая армия генерала Корнилова находилась в нескольких десятках верст от города, и начальник контрразведки, в числе немногих участников совещания, высказал сильные сомнения в правильности сдачи города большевикам. К сожалению, его голос не был услышан.

Наша справка. Родился Дмитрий Григорьевич Галушко в станице Староминской. Окончил курс Ейского реального училища и Ставропольское казачье юнкерское училище. В чин хорунжего был произведен в 1888 году лично императором Александром III. В 1892 году производится в сотники, в 1901 году — в подъесаулы, в 1908 году — в есаулы, в 1914 году — в войсковые старшины. В 1916 году, уже в чине полковника, он командует 3-м Черноморским полком и награждается командующим Кавказской армией георгиевским золотым оружием с надписью «За храбрость».

В представлении к награде отмечалось, что награждался Галушко за личный подвиг, совершенный 3 мая 1915 года, когда, находясь еще в звании воскового старшины и действуя в составе дивизиона тогда еще 1-го Запорожского полка, он силами полуроты ополченцев при двух горных орудиях «до конца боя удерживал отнятую у турок гору, лежащую на юге от хребта Языл-Таш, отбив несколько контратак неприятеля, выступавшего против него силами двух рот турецкой пехоты и около сотни курдов при двух орудиях и двух пулеметах».

Без сомнения, у нас есть все основания гордиться своим земляком, его прямо-таки государственной прозорливостью. Кубанские части оставляли тогда не просто свою столицу, но фактически военную базу, взять которую красным стоило бы немалого труда. Таким образом, они не только не оказали частям Корнилова должной поддержки, но фактически отказали в ней Корнилову. По логике войны требовалось объединиться, чтобы противостоять красным, однако об объединении не было и речи. Вернее, речь велась, но на каких условиях?

В марте 1918 года в станице Ново-Дмитриевской, на квартире генерала Корнилова, по инициативе командующего проводится встреча Кубанского правительства с руководителями Добрармии, на которой ставится вопрос о вхождении всех кубанских частей в Добрармию, но кубанцы упрямятся, пытаются сохранить эти части за собой, и только ультиматум Корнилова, пригрозившего, что он уведет добровольцев в горы, заставляет их уступить здравому смыслу. А как быть с Кубанским правительством? Здесь переговорщики непреклонны: Кубанская Законодательная Рада, Войсковое правительство и Войсковой атаман должны продолжать свою работу. Слово в слово излагают идеи Казачьего Присуда.

На природе термина — Казачий Присуд — стоит остановиться особо. Понятие это зародилось среди донских казаков, которые отождествляли его с данным им Господом Богом правом владеть Старым Полем, берегами Дона и Донца «С верху до низу» и «С низу до верху». Однако эту идею надо понимать шире — не случайно за нее боролись не только Донские, но и Кубанские, Уральские, Семиреченские казаки.

Мы не знаем, насколько был заражен идеями самостийничества наш земляк полковник Дмитрий Григорьевич Галушко, однако знаем, что с 1918 года он воевал в Добровольческой армии генерала Деникина, и воевал геройски, оставив на потом идеологические разногласия с вождями Белого движения, если они, конечно, у него были. Во всяком случае, в открытую о них в войсках в то время не рассуждали.

В январе 1918 года мы видим полковника Галушко в должности начальника Войскового штаба Кубанского казачьего войска. Именно его подпись стоит на именном списке казаков 3-го Запорожского полка, представленных в январе 1918 года к награждению Георгиевской Думой орденами Святого Георгия. В числе награждаемых — пятнадцать казаков станицы Староминской, два казака из станицы Канеловской, пять из станицы Новоясенской.

В 1919 году полковник Галушко воюет в составе Добрармии в должности начальника 2-й бригады 1-й казачьей дивизии под началом генерала Покровского. В 1920 году, согласно архивным источникам, подлежал эвакуации на транспорте «Херсон» на Лемнос, однако ушел ли в эмиграцию, мы тоже не знаем, так как дальнейшая его судьба не прослеживается. Известны лишь все награды этого боевого казачьего офицера: ордена Святого Станислава III и II степеней, Святого Станислава и Святой Анны II степени с мечами, равноапостольного князя Владимира IV степени с мечами и бантом. Ну, и золотое георгиевское оружие с надписью «За храбрость».

Храбрых казаков поставляла на поля сражений станица Староминская, и касалось это не только офицеров, но и рядовых казачьих чинов. Сведения о нашем земляке, Николае Макаровиче Дмитренко, во всяком случае, о кубанском периоде его общественной деятельности, к сожалению, очень скудны, однако и того, что мы о нем знаем, оказывается достаточно, чтобы представить его яркой, незаурядной личностью. Родился он 6 декабря 1900 года в станице Староминской, рано остался без отца, а потом и без матери, воспитывался у родственников в Ростове-на-Дону, окончил здесь учительское училище. Служил в 1-м Запорожском казачьем полку, вместе с которым ушел в эмиграцию. Целиком и полностью разделяя идеи казачьей самостийности, не изменил им и за рубежом. В Югославии одним из первых примкнул к Вольно-казачьему движению, до конца оставаясь жертвенным энтузиастом его идеалов.

Вольно-казачье движение представляло из себя эмигрантское политическое движение казачества за право не только на самостоятельное культурное развитие, но и политическую независимость в стране, которая бы объединила всех казаков и называлась бы Казакией. Не будем судить об исторической обоснованности этой идеи, скажем лишь, что питалась она памятью о былой независимости, сознанием этнической и бытовой особенности казаков, стихийным влечением разрешить все насущные общественно-политические вопросы самостоятельной казачьей волей.

Старинный термин «Вольные Казаки» был заимствован сторонниками этой идеи из древних актов, где им обозначались те из казаков, которые не были связаны никакими служебными обязательствами перед властями. Вольно-казачье движение основывало свою деятельность на пропаганде особых корней казачества, которую вело с помощью журналов «Казакия», «Вольное казачество», газеты «Казачий Вестник». По свидетельству очевидцев, живая, талантливая проповедь идей, скрытых в глубине казачьих душ, воспринималась во многих случаях, как откровение свыше.

И все же движение имело как своих сторонников, так и противников, и в результате провокации со стороны политических противников Дмитренко перенес жестокие истязания в белградской полиции и в начале 1939 года был выселен в Польшу. Во время войны он находился в Германии, откуда в 1947 году эмигрировал в Аргентину. Здесь он участвовал в создании Казачьего Союза и много лет был его атаманом. Активно сотрудничал в журнале «Казачья жизнь — Казаче Життя». Умер в 1961 году. Похоронен в городе Берасатеги (Аргентина).

Судя по характеру разногласий в Вольно-казачьем движении, Дмитренко примыкал к его радикальному крылу, оппозиционному основному ядру движения. Не случайно вскоре движение распалось на несколько самостоятельных групп. И хотя после окончания второй мировой войны группы удалось объединить, единодушия хватило ненадолго, и старые противники вновь разошлись. На этот раз окончательно.

Еще в большей степени Дмитренко противостоял сторонникам единой и неделимой России, которые, как утверждали лидеры Вольно-казачьего движения, «не брезговали никакими провокациями, привлекая на помощь даже агентов национальной полиции». Это были внутренние противоречия между нашими соотечественниками за рубежом, и мы им не судьи. Что же до националистических устремлений таких, как Дмитренко, то они были окрашены кровью поражения казаков в борьбе за Казачий Присуд, и поэтому оставим эти устремления на их совести.

КАК УБИВАЛИ КАЗАКОВ

И снова обратимся к роману Ф.Кубанского. На этот раз к тем его частям, в которых рассказывается о жизни казачьих станиц после установления в них советской власти. Известно, что в Староминской, как и вообще во всех кубанских станицах, советская власть устанавливалась дважды. В первый раз она продержалась совсем недолго. Во второй раз, казалось, пришла навсегда.

Итак, в конце февраля 1920 года в станицу Староминскую вступил передовой красноармейский отряд во главе с известным в станице казаком Акимом Ивановичем Бирюком. До этого в ней два дня не было никакой власти: белые спешно отступили, а красные еще не пришли. И вот на звонницах всех трех станичных церквей празднично зазвенели колокола. На высокое парадное крыльцо бывшего атаманского правления вышли седобородые казаки, хлебом-солью встречая красных конников. Сколько их прошло через Староминскую, воинских частей, и красных, и белых, и бело-зеленых, наверное, и не сосчитать.

В восемнадцатом году на выручку «красному» Ейску, попавшему в кольцо мятежных «белых» станиц, Старощербиновской, Камышеватской и Ясенской, через Староминскую маршем прошли части красного главкома Сорокина. В девятнадцатом году станицу заняли и несколько дней в ней бесчинствовали части белого генерала Покровского. Народная молва свидетельствует, что в августе 1920 года через Староминскую проходил со своей частью даже будущий Маршал Победы Георгий Константинович Жуков. Тогда, естественно, маршалом он еще не был.

Но тут в станицу вошел красноармейский отряд, полностью укомплектованный казаками-станичниками, и привел его домой свой казак, хотя и красный, Аким Бирюк. До первой мировой войны Бирюк состоял в членах правления товарищества коллективной общественной запащки земли. В первую мировую храбро воевал против австрийцев на Юго-Западном фронте, где был удостоен ордена Святого Георгия IV степени. Но в семнадцатом году, неожиданно для многих служивших вместе с ним станичников, он примкнул к большевикам и, оставив свой 2-й Запорожский полк, самовольно прибыл в Староминскую.

Участвовал в комплектовании 2-го Староминского революционного батальона (в некоторых документах той поры его именуют «летучим отрядом»). При приближении белых, весной восемнадцатого года, он со своим отрядом покинул Староминскую, и его два года кидало по городам и весям, занося то под Царицын на Волге, то под Воронеж на реке Воронеже. И вот он опять — в Староминской, во главе своего отряда, верхом на своем вороном. Вместе с ним — его боевые друзья, свои казаки, из местных — Демид Бондарь, Яценко, Савченко, Огиенко, Кривонос, Дрючко, братья Иван и Гавриил Неженцы. Четверо братьев Неженцев уходили с ним два года назад из станицы. Двое были убиты в боях под Манычем. Двое вернулись с отрядом.

Вернулись, да не надолго. Даже командир отряда не успел домой заглянуть, обнять своих деток. Нагнувшись от седла, поцеловал у ворот своего дома ненаглядную Параскеву Павловну, наскоро попрощался с ней и повел свой отряд дальше — довершать мировую революцию. То было время революционного порыва, время спорных идей и броских лозунгов. Даже патриархальных в своем большинстве кубанцев захватили эти идеи и лозунги. Для начала надо было только раздуть мировой пожар. И тогда, мол, неминуемо придет на нашу грешную землю всеобщее счастье.

Отряд Бирюка из станицы ушел, а на другой день её наводнили воинские части. Из Ейска прибыли представители отдельского ревкома, стали формировать станичный ревком. Председателем ревкома станицы Староминской был назначен «некий» Кубышкин (здесь писатель допускает неточность, что и немудрено, если учесть, что в ту пору он был еще подростком: согласно архивным источникам, первым председателем Староминского ревкома и одновременно председателем Совета, или, по терминологии того времени, комиссаром станицы Староминской, был назначен исполнявший уже два года назад обязанности председателя Совета, в прошлом прапорщик и полицейский урядник в своей станице, Яков Иванович Фоменко, а Кубышкин возглавил в ревкоме важнейший в структуре новой власти продовольственный отдел и впоследствии, до самой своей гибели, был руководителем продовольственной конторы Староминской волости).

На ближайшее воскресенье ревком наметил провести всеобщий митинг, или, как тогда говорили, «сходку», по выборам комиссара станицы вместо «сбежавшего атамана Уса» (и здесь допущена неточность: Емельян Иванович Ус никуда не сбегал, а, как утверждали очевидцы, отсиживался в это смутное для него время дома). Ради точности изложения, цитировать Ф.Кубанского следовало бы дословно, но в изложении им событий, к сожалению, много неточностей, так что прибегнем к методу выписок-извлечений с обязательным комментированием неточностей в скобках.

Выписка-извлечение из Ф.Кубанского (с.54-55):

Во дворе бывшего правления станицы собрались почти все казаки станицы (явная гипербола: во дворе атаманского правления все казачье население станицы, более двадцати тысяч человек, было бы не собрать). К ним вышел предревкома Кубышкин, в сопровождении нескольких военных лиц, открыл митинг и сказал краткую речь о новой власти. Затем, обращаясь ко всем собравшимся, добавил:

— Нам надо избрать комиссара станицы на место сбежавшего атамана Уса. И вообще время атаманов кончилось. Кого бы вы хотели иметь своим станичным комиссаром?

Заметив стоявшего недалеко от Кубышкина бывшего комиссара Фоменко, станичники стали перешептываться. Послышались голоса:

— Яков Иванович Фоменко нехай опять будет у нас комиссаром!

— Смешно такое слушать от вас, станичники. Шо, еще раз хотите мой зад почесать шомполами? — гневно сказал стоявший возле трибуны Фоменко. — Забыли, как при Покровском за мое комиссарство вы же пороли меня шомполами?

— Не бойсь, товарищ Фоменко, — сказал стоявший на трибуне Кубышкин, — и упрекать всех стоящих здесь казаков в телесном вас наказании при белых не надо. Бояться вам шомполов теперь нечего, ибо беляки сюда больше не вернутся и старые порядки никогда не воскреснут.

— Я не боюсь и верю в нерушимость новой власти, но мне как-то даже смешно, что опять рекомендуют меня в комиссары те самые служаки, которые при генерале Покровском сняли мне штаны и немилосердно влепили по голому заду двадцать пять шомполов...

Ни подтвердить, ни опровергнуть этот факт мы не можем, хотя и знаем, что после свержения в станице советской власти Фоменко был мобилизован белыми и служил командиром сотни одной из частей генерала Покровского. Но вот и жена Акима Ивановича Бирюка, Параскева Павловна Бирюк, успела пожаловать мужу при минутной встрече с ним у ворот своего дома, как измывались над нею белые каратели, сорвиголовы Покровского, как били ее шомполами и даже хотели повесить, да, спасибо, заступились соседи. Могло перепасть шомполов, естественно, и Фоменко. Кому тогда их не доставалось?

«Сходка» единогласно избрала Якова Ивановича Фоменко комиссаром станицы Староминской (думается, все же не за исполосованный шомполами зад). Согласно решению съезда военкомов Ейского отдела, он назначался одновременно военным комиссаром трех станиц — Староминской, Канеловской и Шкуринской. Согласно разъяснению подотдела социального обеспечения Ейского отдела, он назначался также заведующим отделом собеса в своей станице. Согласно решению съезда начальников милиции Ейского отдела, должен был возглавить местную милицию. В руках председателя ревкома сосредоточивалась огромная власть, в одном лице он был и прокурором, и судьей, вершителем людских судеб. Но ведь и задачи перед новой властью ставились преогромные. Главной в их числе было осуществление продразверстки.

Продразверстка — практически неограниченная нормами сдача государству всех излишков хлебного зерна — явила собой новое слово в теории социалистического строительства, больно ударив по крестьянству, в первую очередь, по зажиточной его части. Менее чем за год из одной лишь Староминской и прилегающих к ней хуторов было изъято и вывезено полтора миллиона пудов зерна. Казаки встали на дыбы, и не только зажиточные, но и среднего достатка, стали десятками и сотнями уходить в плавни, формироваться в антисоветские отряды. Трудностей с вооружением не было: почти все казаки, бросившие в свое время фронт, возвратились домой с оружием, а белые, отступая, оставляли в станицах не только винтовки и пулеметы, но иногда даже пушки.

Выписка-извлечение из Ф.Кубанского (с.58):

— Мы им покажем продразверстку! Мы им покажем, как хлеб казачий забирать, потрясая плеткой, грозил бывший есаул Мозуль, командир небольшого повстанческого отряда, орудовавшего между станицами Староминской и Старощербиновской.

Другой отряд, под командой сотника Дрофы, действовал в районе Копийчиной балки, между Староминской и Уманской.

Однажды Кубышкин верхом на коне, в сопровождении троих конных красноармейцев, отправился из Староминской в Уманскую. Ехать степной полуглухой дорогой надо было больше тридцати верст. Примерно на полпути, не доезжая до Копийчиной балки, по ним раздались с двух сторон винтовочные выстрелы. Два красноармейца были сразу же убиты, а Кубышкина и третьего бойца окружило больше десятка вооруженных казаков. Не дав им опомниться, они вмиг стянули их с коней и разоружили.

— Ха! Смотрите, хлопцы, кто к нам пожаловал в гости! — злорадно улыбнувшись, сказал Дрофа. — Сколько ж тебе треба продразверстки, товарищ Кубышкин. У нас тут мабуть сейчас не найдется столько пшенички, чтоб до верха насыпать в твой зад.

— Найдется, господин сотник, сказал один высокий казак и начал отвязывать от седла своего коня небольшой мешок с зерном...

Расправа над председателем волостной продовольственной конторы Кубышкиным была воистину зверской, и мы не будем ее пересказывать, скажем лишь, что она, действительно, имела место, но, согласно архивным данным, не на полпути до Уманской, а под Канеловской, и записать ее надо не в актив отряда Дрофы, а в актив отряда хорунжего Ивченко.

В книге писателя Бориса Крамаренко «Плавни», ставшей заметным литературным явлением конца 30-х годов, упоминаются и Ивченко, и Дрофа, но Дрофа выведен одним из основных ее персонажей. Он показан храбрым офицером, часто наведывавшимся из плавней в станицу и терпеливо ожидавшим, когда казаки покинут, наконец, «свои ревкомы». К чести писателя, он нигде не называет его бандитом, а только по имени-отчеству — Марк Сергеевич Дрофа. Но настоящее его имя, тем не менее, было не Марк, а Михаил, и отчеством он был не Сергеевич, а Иванович. Как и чином не полковник, а сотник.

Здесь мы подходим к самому сложному для нас месту в романе Федора Кубанского, где рассказывается о расстреле в станице Староминской казаков-заложников, арестованных в отместку за расправу над продкомиссаром Кубышкиным, Сложным потому, что речь в этом эпизоде идет о расстреле моего прадеда по материнской линии, Ивана Петровича Гавриша, и комментировать этот эпизод мне, естественно, очень трудно.

Все, что я знал до сих пор о своем предке, я знал исключительно со слов своей прабабушки Евдокии Афанасьевны Гавриш и бабушки Натальи Ивановны Великой (в девичестве Гавриш), услышал от них еще в детстве. Озабоченный трагической судьбой своего прадеда, описал ее в ряде своих разработок, посвятил этой теме несколько очерков в книге «Наша малая родина» (Краснодар, издательство «Книга», 2012 год). Но нигде, ни в архивных, ни в печатных источниках, не мог найти ни единого слова в подтверждение семейной легенды. А тут не легенда, а подробное описание трагического события.

Выписка-извлечение из Ф.Кубанского (с.62-63):

После гибели Кубышкина предревкомом станицы стал присланный откуда-то Минько, который фактически распоряжался всей жизнью в станице (и снова писателем допущена неточность: к этому времени произошло разделение функций Ревкома и Совета и «присланный откуда-то» Минько был назначен председателем Совета, его исполнительного комитета, а председателем ревкома стал бывший красный партизан Тит Иванович Краснопольский, заменившие в этих должностях Фоменко, который был назначен военкомом 5-го района Ейского отдела, что было понижением в должности, хотя 5-й район и включал в себя целый ряд станиц, в том числе Староминскую).

А вскоре в станицу прибыла Чрезвычайная тройка по борьбе с контрреволюцией, во главе с неким Авраамом Закидальским. Говорили, что он старый революционер-большевик, еврей-коммунист, что для борьбы с контрреволюционным казачеством его направил сам Троцкий, его старый приятель. Но точно никто не знал, а спрашивать просто боялись.

С первых же дней прибытия Чрезвычайной тройки началась суровая расправа с населением. По приказу Закидальского было арестовано несколько заложников из числа знатных казаков старшего возраста, обвиненных в укрывательстве бандитов.

Через несколько дней после этого двоих казаков из числа заложников — Самойла Костенко и Ивана Гавриша — тройка приговорила к расстрелу. Обоих осужденных вывели из арестантского помещения ревкома, привели на Христо-Рождественскую площадь и поставили возле ограды у «глухой» кирпичной, без окон, стены церковного дома.

— Братцы, братцы! Дозвольте мне сказать последнее слово! — выкрикнул прерывающимся голосом Костенко.

— Что ж ты хочешь сказать, казачья контра? Ну, ладно, говори! — зло оскалившись, согласился Закидальский, сидевший на коне, возле спешенного взвода красноармейцев.

— Братцы, я абсолютно неповинен в тех обвинениях, за что осужден тройкой, начал Костенко. — В моем доме никто из бандитов не скрывался. Хотя я и принадлежу к зажиточным казакам, но я ни разу против новой власти не выступал. В Белой армии служил по мобилизации, а не добровольно. Под Воронежем моя сотня одна из первых бросила фронт и отказалась воевать против красных, когда стало известно, что Покровский в Екатеринодаре вешал членов Рады, наших выборных народных представителей. Мы тогда же оставили фронт и вернулись в свою станицу...

При этих словах казака Закидальский злобно заскрежетал зубами и выкрикнул:

— Отставить лживую пропаганду! Посмотреть на вас, то вы все невинные ягненки. Чрезвычайная тройка точно установила вашу виновность в поддержке бандитов и вашу антисоветскую деятельность.

— Шо ж, так тому и быть, обратился к станичникам Гавриш, пусть наши жертвы послужат уроком для других. Призываем станичников прекратить бесполезное сопротивление и вернуться к мирной жизни. Прощайте, станичники, не поминайте лихом.

Повернувшись к церкви, казаки хотели было перекреститься, но руки их были связаны.

— Господи, прости нам все наши грехи, вольные и невольные, успел произнести кто-то из казаков.

— По врагам революции — огонь! — зычно скомандовал Закидальский.

Раздался нестройный залп, и оба осужденных упали и забились в предсмертной агонии

Комментировать это место романа я не буду. Скажу лишь, что до сего времени я относил расстрел своего прадеда к массовой расправе над земляками на Базарной площади станицы Староминской. Оказывается, расстрел производился в ограде Христо-Рождественской церкви, и этот факт хотя бы немного греет мне мою душу: расстреливаемые красными страстотерпцы были под сенью Церкви, а значит, под дланью Бога.

Со слов своей прабабушки Евдокии Афанасьевны Гавриш (в девичестве Коваленко), я знаю, что родился Иван Петрович в 1871 году, а расстреляли его в 1920 году, обвинив в пособничестве действовавшей в окрестных плавнях «банде» полковника Дрофы. В чем выражалось это пособничество, бабуся не разумела, да и я таким вопросом тогда, естественно, не задавался. Плавни в детстве почему-то ассоциировались у меня с балкой, в которую упирался наш огород, и я никак не мог взять в толк, как полковник мог скрываться в редких, как «лиска» нашего дворового нужника, зарослях камыша.

В старших классах мне попала в руки повесть писателя Бориса Алексеевича Крамаренко «Плавни», и мои взгляды на историю противоборства белых и красных обрели хоть какую-то ясность. Как-то, работая всем классом на сборе хлопка, я уговорил нескольких своих однокашников пройтись сухими камышами до впадения Сосыки в Ею, и далее Еей до самого Ей-Укрепления, чтобы отыскать по возможности в бескрайних плавнях бывшую стоянку полковника Дрофы. Стоянку мы не нашли, а плавни увидели во всей их могучей красе.

Что такое наши плавни? Это топкие болота, большие и малые бочаги среди саженных зарослей рогоза, зыбучие трясины, покрытые зеленой ряской. И — камыш, камыш, камыш на десятки верст кругом. Почему именно плавни дали название повести Крамаренко? Мне с той поры этот вопрос не кажется риторическим.

Семья моего прадеда и впрямь была зажиточной, да и сама бабуся была не из бедного рода: по списку торгово-промышленных предприятий Кубанской области, согласно Кубанскому календарю на 1916 год, крупным рыботорговцем в станице Староминской значился мой прапрадед по маминой линии, отец моей прабабушки, Афанасий Федорович Коваленко. Ничего больше о своем далеком пращуре я не знаю, но многое знаю про свою прабабушку, и сейчас мой рассказ пойдет о ней.

Никогда не любил схоластического спора о том, что чему предшествовало — курица или яйцо, считал его абсолютно бесплодным занятием, и когда в пятом классе учительница биологии Полина Михеевна Стукало попросила меня ответить, что, по моему разумению, было в начале — курица или яйцо, я ответил словами, услышанными как-то от своей прабабушки: «В начале было Слово...».

Многим я обязан в своей жизни нашей бабусе, и, прежде всего, неожиданным проявлением в себе интереса к истории своей семьи, своего рода, своей малой родины. Случилось это, правда, много позже, а тогда я был еще пионером, и был больше неверующим, чем верующим, но бабусе поверил безоговорочно. От кого прослышала о Слове неграмотная бабуся, можно было только гадать, но сказки Пушкина она знала наизусть, хотя и не знала, кем они были написаны, и мой младший брат Володька безбожно врал всей улице, что бабуся у нас учительница.

Полину Михеевну мой ответ про «слово», по всему было видно, озадачил, но двойку она мне не поставила. Итак, в начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Позднее я для себя уяснил, что история — это тоже Слово. Божественное Слово, когда она понимается как направляемый волей провидения процесс. Однако написанная, она перестает быть божьей милостью или божьей карой, превращается в чисто человеческий продукт. И хотя у историка всегда есть возможность всесторонне осмыслить описываемое явление, не впасть в субъективизм, остаться до конца честным в трактовке тех или иных исторических фактов и событий, честности в истории зачастую как раз и не хватает.

Не от того ли в ней так много белых пятен? Не от того ли столь живуча в ней пресловутая фигура умолчания? К примеру, про своего прадеда Ивана Петровича Гавриша, расстрелянного красными спустя всего два месяца после установления в станице советской власти, когда новая власть в ней еще даже не оперилась, я больше ничего не знал, и именно трагическая судьба предка подтолкнула меня к поиску сведений о нем и других своих родственниках в архивных и прочих источниках.

В 20-м году прабабушка лишилась своего мужа, а в 30-м и своего дома, реквизированного у нее для общественных нужд станичной властью. Оставшись без собственного угла, более того, кинутая своими родными детьми, Евдокия Афанасьевна пошла по чужим людям, пока в 1939 году её не приютила моя мама, её внучка, Екатерина Антоновна Широкобородова, уговорившая мужа взять её в няньки мне и моему младшему брату. В общей сложности она прожила в нашей семье ровно двадцать лет, и мы по праву считали её полноправным членом семьи.

От прабабушки я больше знал о женской ветви нашего рода, да и то, к сожалению, не многое. У Евдокии Афанасьевны были брат Григорий Афанасьевич и сестра Ульяна Афанасьевна, но о них я узнал уже в наши дни, ознакомившись с метрическими книгами Христо-Рождественской церкви в нашем районном архиве. В книге за 1877 год обнаружил запись о том, что в этом году Ульяна Афанасьевна Коваленко вышла замуж за Андрея Ивановича Романенко, а в книге за 1897 год запись о том, что у четы Романенко, Андрея Ивановича и Ульяны Афанасьевны, родился сын Дмитрий, крестной матерью которого, по-церковному восприемницей, стала сестра Ульяны Афанасьевны, Евдокия Афанасьевна Гавриш (Коваленко), а крестным отцом (восприемником) их брат, Григорий Афанасьевич Коваленко. Так породнились казачьи роды Романенко и Коваленко.

По всему видать, крепко породнились: из другой церковной книги, за 1893 год, я узнал, что 8 января 1893 года казак Иван Петрович Гавриш венчался на казачке Евдокии Афанасьевне Коваленко и поручителями по линии жениха выступили казаки Герасим Меркурьевич Кириленко и Федор Анисимович Карлаш, а поручителями со стороны невесты — казак Петр Авакумович Цыгикало и урядник Андрей Иванович Романенко. И опять мы видим рядом фамилии Коваленко и Романенко.

Об Андрее Ивановиче Романенко я знал не намного больше, чем о своем прапрадеде Коваленко. Только то, что в чине старшего урядника он участвовал в русско-турецкой войне на Балканах в 1877-1878 годах и был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. Его социальный статус на конец девятнадцатого — начало двадцатого века мне был не известен, и было так до поры, пока в руки мне не попала изданная за рубежом повесть Федора Кубанского (Федора Ивановича Горба) «На привольных степях кубанских». В ней описывается жизнь кубанской станицы Староминской в мирное десятилетие перед первой мировой войной, и один из эпизодов в книге посвящен станичному сбору, пришедшемуся на середину февраля 1914 года.

Зима в том году выдалась мягкая, и сход было решено провести прямо на улице. В обширном дворе нового атаманского правления (ныне в здании бывшей атаманской управы размещаются детская музыкальная школа и районный музей), рядом с длинной кирпичной конюшней для войсковых лошадей (ныне это здание детско-юношеской спортивной школы), собрались седобородые и совсем еще молодые казаки. Общим числом — более восьмисот человек.

За поставленными в ряд столами — атаман станицы Староминской Емельян Иванович Ус, помощники атамана — Гавриш и Якименко, доверенные станичного общества Кириленко, Цыгикало, Романенко, Дмитренко, Шавлач, Карлаш, Дрофа, Мазняк, Костенко и другие. Всего более тридцати казаков.

Не буду пересказывать хода казачьего сбора, скажу лишь, что решались на нем животрепещущие вопросы станичного самоуправления. Моя задача — заострить внимание на том, кому было доверено служить станичному обществу.

В 1920 году их арестовали всех разом, Ивана Петровича Гавриша и Емельяна Демьяновича Якименко, Герасима Меркурьевича Кириленко и Петра Авакумовича Цыгикало, Андрея Ивановича Романенко и Сергея Климовича Дмитренко, Василия Яковлевича Шавлача и Федора Анисимовича Карлаша, одновременно 83 человека. Взяли всех по смехотворному обвинению в избиении совпартработников. Доказать пособничество бело-зеленым было, очевидно, не просто, вот и возникла версия с избиением.

В числе арестованных были также мой дед по матери, Антон Зиновьевич Великий, и его теща, моя прабабушка Евдокия Афанасьевна (Дуська Гавришиха с грудным пацаном на руках, как баяли старики). Бывшего атамана станицы Староминской, Сергея Климовича Дмитренко, избиравшегося атаманом два срока подряд, с 1904 года по 1909 год, в последнюю минуту помиловали: за него ходатайствовала депутация казаков, собравшая 99 подписей в его защиту.

Отпустили также казака Великого, у которого не было сыновей, а было шесть дочерей, земля на которых не выделялась, и поэтому записать его в зажиточные не представлялось возможным, и его тещу, Евдокию Афанасьевну, на руках у которой был не только годовалый сын Олексий, но и трехлетняя дочка Ганна. Вот уж, действительно, верхом благоглупости было обвинить в избиении представителей власти женщину. Остальных арестованных всех расстреляли. В первой партии — казаков Костенко и Гавриша.

Для борьбы с отрядами бело-зеленых в Староминской был сформирован добровольческий отряд, из иногородних и казаков, командиром которого стал Тит Иванович Краснопольский, несколько месяцев просидевший в кресле предревкома станицы Староминской. О кресле я говорю не для красного словца. В фондах нашего музея есть несколько фотографий той поры, на которых запечатлен Тит Краснопольский «со товарищи». По снимкам наглядно видно, какое это было разгульное время. Вальяжно разместились в расслабленных позах ревкомовцы за председательским столом. Кто восседает на венских стульях, кто-то развалился в плетенном буржуйском кресле.

А вот и портретный снимок самого Краснопольского в полный рост. В громадной белой косматой папахе на горский манер. В черкеске с широкими, до пол-локтя отвернутыми рукавами. С богато инкрустированными серебром кинжалом и шашкой. Краснопольский не был казаком, и холодное оружие у него отнюдь не дедовское, наверняка реквизировано у кого-то из староминской казачьей старшины. А может быть, добыто в боях? Может, и так, только в боях не с внешними врагами, а со своими станичниками.

Впрочем, боевые действия Особого отряда Краснопольского желаемого успеха не имели, потому что в его отряде было немало казаков, имевших прямых родственников, и даже братьев, в отрядах Мозуля, Сидельникова, Дрофы и Ивченко. Серьезных боевых стычек между отрядами не происходило. Надо заметить, что были в антисоветских отрядах и настоящие бандиты, без всяких «кавычек», вливавшиеся в отряды «с целью разгульной жизни и грабежей». Однако таких в них было меньшинство..

В романе Ф.Кубанского описываются случаи воистину изуверской расправы бандитов над своими жертвами. Однажды возле сторожевой будки железной дороги близ Новоминской бандиты поймали двух активистов-комсомольцев, обстрелявших отряд из винтовок. Одного из них они связали и бросили вниз головой в глубокий колодец. Другого казнили еще суровее: разорвали на две части с помощью пригнутых к земле стволов двух росших рядом осокорей.

Нечто похожее, и впрямь, имело место. В станице Новодеревянковской, входившей в то время в Староминскую волость, бандиты удушили веревкой селькора Конона Якименко, а труп сбросили в колодец. В станице Елизаветовской, также входившей в Староминскую волость, жестоко расправились с селькором Илларионом Куприком, разоблачавшим в печати недругов советского строя. Правда, убийцами оказались не бандиты, а так называемые перерожденцы — бывший председатель Елизаветовского сельского Совета Иосиф Бережной и его сын Сергей, секретарь комсомольской ячейки.

А вот слухи о зверствах бело-зеленых были явно преувеличены. Не случайно, как рассказывали старики, тот же Дрофа, безбоязненно наведывался в станицу, но не для разбоя и грабежа, а чтобы уговорить своих земляков идти к нему в плавни. Об одном из таких визитов рассказывается в эпизоде, когда Петр Кияшко встречается на подворье своего дома с Дрофой и двумя его сподвижниками, Сергеем Волошко и Федором Цигикало, бывшими раньше в друзьях Кияшко.

Дрофа напомнил Петру про его Георгиевские кресты, полученные им еще при царе (двумя орденами Святого Георгия 4-й и 3-й степеней были отмечены подвиги хорунжего 1-го Запорожского полка в походе полка в Персию). Напомнил, что брат Петра, Никифор, ушел с «нашими» за границу. Что хозяйство у Петра не бедняцкое, и голытьба была бы не прочь «загарбать» его себе. «Что делать, спрашиваешь? Бороться надо, Петро Тарасович. Бороться за свои права, за прежние казачьи порядки».

Не очень-то внял тогда Кияшко призывам полковника. Тихо произнес, опустив голову: «Подумаю». Только «гости» скрылись за межой соседней усадьбы, как во двор заглянул его закадычный друг Николай Шевченко: «К тебе наведался Дрофа, а ко мне на днях заглянули Яценко и Бондарь, предлагают записаться в отряд Тита Краснопольского. Вот ведь интересная получится картина, если ты с отрядом Дрофы, а я с отрядом Краснопольского помчимся с шашками на голо друг против друга». Друзья поклялись, что «никогда этому не бывать».

Интересные встречи случаются иногда на нашем станичном базаре. Петр Кияшко купил себе на базаре сорочку за пятнадцать миллионов рублей, «да еще и в кармане десять миллионов осталось». Идет по базару — улыбается, а навстречу ему — бывший учитель Александр Петрович Кудрявцев, сын священника Свято-Покровской церкви Петра Петровича Кудрявцева «Что ты, Петр Тарасович, улыбаешься?» — спрашивает. «Ну, как же не улыбаться, если я стал миллионером? — отвечает ему Петр. — Вот рубашку себе купил за пятнадцать миллионов рублей».

«Это что, — смеется Кудрявцев. — Помнишь, в тринадцатом году при ссудо-сберегательном товариществе была открыта сберегательная касса с хорошими процентами по вкладам? Петр Петрович возьми да и положи на хранение десять тысяч рублей, золотыми пятерками и десятками. В восемнадцатом году советская власть то кредитное товарищество прикрыла, а на его базе открыла так называемый народный банк. Недавно получил отец из банка уведомление о том, что прежние вкладчики кредитного товарищества могут получить назад все свои вклады.

Пошел я в банк, предъявил нужные документы, расписался, где следует, а мне выдают небольшую такую коричневую бумажку — чек на 10000 рублей. Ходил-ходил сейчас по базару: что бы такое купить на десять тысяч рублей? Вот коробку спичек купил, да и то из-под полы». — «Я бы тоже купил коробку спичек за такую цену, но никак не могу найти. Подскажите, где найти спички на нашем базаре».

Сноска в романе Ф.Кубанского (с.72):

У священника Покровской церкви в Староминской Петра Кудрявцева было два сына: старший, имея офицерский чин, отправился в восемнадцатом году на фронт с воинскими частями генерала Покровского и назад не вернулся. Другой сын все время оставался в станице и до 1928 года учительствовал в местных школах.

Наш комментарий. И здесь закралась неточность. Отец Петр Петрович Кудрявцев вместе с матушкой Софией воспитали семерых детей. Старшие их сыновья, Евгений, Владимир, Александр и Михаил, с началом первой мировой войны доблестно служили в действующей армии. Дочь Лидия закончила Екатеринодарское учительское училище и работала учительницей в Староминской народной гимназии. Младшие, Анна и Петр, пошли по духовной стезе отца, учились в Екатеринодарских духовных училищах. В 1920 году Александр Петрович Кудрявцев мог, конечно, учительствовать в своей станице, но после 1922 года это было уже проблематично. И вот — почему.

В моем домашнем архиве имеется старинная фотография на паспарту — коллективный снимок выпускников 2-го Староминского двухклассного Алексеевского училища за 1914 год, на которой запечатлен законоучитель казачьего училища, священник Свято-Покровской церкви станицы Староминской отец Петр Петрович Кудрявцев. В широкополой шляпе, в плаще-пыльнике, застегнутом на все пуговицы, с зонтом в коленях. С редкой благообразной бородкой. На снимке ему немногим за пятьдесят.

Бывшее Алексеевское училище — это средняя школа № 2, которую в народе до сих пор называют школой Шамрая, по имени построившего на этом месте в конце девятнадцатого века три корпуса казачьего училища (одно здание сохранилось до наших дней) и ставшего вскоре директором-попечителем этого учебного заведения казака Алексея Алексеевича Шамрая. В фондах районного музея имеется портретный снимок Алексея Алексеевича, на котором он запечатлен с супругой Анной Афанасьевной Шамрай (урожденной Горб). На коллективном фото 1913 года мы видим его в кругу преподавателей и молодцеватых выпускников-казачат.

По одну сторону от Шамрая сидит учитель пения Алексей Матвеевич Борисовский, которому спустя два года предстоит возглавить Староминское ссудо-сберегательное товарищество. По другую — отец Петр Петрович Кудрявцев. Святой отец — в центре группы преподавателей. Всего лишь одна фотография, а сколько она открывает нам воистину знаковых для нас фигур!

Земной путь отца Петра Кудрявцева трагически завершится, когда ему не будет еще шестидесяти. 25 мая 1922 года его расстреляют в числе 35 заложников на Базарной площади станицы Староминской. Когда его расстреливали, рассказывали старики, он успел прочитать молитву и благословить крестным знамением стоявших рядом с ним казаков в белых исподних рубахах, а заодно и тех, что строчили по ним из пулемета. Пуля сразила его одним из первых, но он не упал подкошенным колосом, а только стал перед стрелявшими на колени. Над головою старца люди увидели нимб.

Еще одна удивительная встреча произошла тогда на базаре, когда Петр Кияшко нос к носу столкнулся со своей тайной любовью из Отрадовки Оксаной Токаревой (урожденной Кислой). При расстреле казаков Костенко и Гавриша ему показалось знакомым лицо главного чекиста Староминской, руководителя Особой тройки трибунала Авраама Закидальского, однако, сколько он не силился вспомнить, где и при каких обстоятельствах он мог с ним повстречаться, так и не смог ничего припомнить. А тут его словно осенило: да это же муж его Оксаны, его Дурносмишки, белый полковник Токарев. Не эмигрировавший, как все говорили, за границу, а пересидевший какое-то время в Албашах. После чего, как стало известно позже, он нечестным путем справил себе в Ейске документы на имя члена РКП (б) Авраама Закидальского, работника Чека, и вскоре был направлен во главе Особой тройки в Староминскую.

Хуже всего в этой истории было то, что Токарев тоже узнал тогда Кияшко. Его и его закадычного друга Николая Шевченко. Хвалился, выпивши, Оксане, что приложит все силы, чтобы «немедленно их сплавить». Мол, попляшут они теперь передо мной, эти твои офицеры-станичники. Кияшко вроде бы и не перепугался, а все же, как говорится, береженого бог бережет, и он решил самолично встретиться с Дрофой, чтобы посоветоваться с ним, как ему надлежит себя вести в этой непростой для него ситуации.

Дрофа посоветовал ему записаться ... в отряд Краснопольского, чтобы в очередном из боев с «белобандитами» или самому расквитаться с переметнувшимся к красным белым полковником Токаревым, или помочь в этом своим друзья Сергею Волошко и Федору Цыгикало. Краснопольский хоть и возглавлял отряд особого назначения, фактически его «возглавителем» был Закидальский.

Помимо отряда полковника Дрофы, действовавшего в плавнях по реке Сосыке, между станицами Староминской и Уманской, в округе действовали также отряды есаула Мозуля (между Староминской и Старощербиновской), полковника Сидельникова (близ Ейского лимана), полковника Сухенко (в Копанских плавнях близ Ханского озера), хорунжего Ивченко (в плавнях по реке Ее между Каневской и Шкуринской), сотника Лубенца (между станицами Кущевской и Шкуринской).

Социальный статус руководителей повстанческих отрядов был различным. К примеру, Лубенец при старом строе был станичным атаманом. Ивченко вместе с отцом владел крупной, по годовому обороту капитала, водяной вальцевой мельницей в станице Канеловской и имел сеть торговых лавок в округе, в том числе в станице Староминской. Дрофа происходил из обедневшей казачьей семьи, рано осиротел, воспитывался в семье своего крестного, но благодаря природным способностям выдвинулся в доверенные станичного общества при атамане Усе. В памяти земляков остался беспредельно храбрым, крутым в отношении равных по чину, требовательным к себе и подчиненным, добрым и справедливым в отношении рядовых казаков.

В романе Ф.Кубанского Дрофа выступает в чине сотника, по имени-отчеству ни разу не называется, зато несколько раз к нему и членам его отряда приклеивается ярлык бандитов. В повести Б.Крамаренко «Плавни», напротив, бандитом он не называется, а выведен «равным по силе духа» главному красному герою, предревкома станицы Староминской Титу Трофимовичу Семенному, с которым не на жизнь, а на смерть столкнется в последней для себя схватке в октябре 1920 года, где и погибнет, сознавая, что погибнет, а значит, как герой. Честную, правдивую книгу написал писатель Борис Крамаренко. Недаром её высоко оценила литературная критика 30-х годов.

Наша справка. Борис Алексеевич Крамаренко — автор книг «Пути-дороги» и «Плавни» (обе книги имеются в фондах нашего районного музея) — родился в 1906 году в станице Челбасской Каневского района — родине главного персонажа повести «Плавни» Тита Трофимовича Семенного. Активный участник Гражданской войны. В годы Великой Отечественной войны служил заместителем начальника политотдела кавалерийского корпуса. Погиб в Крыму 25 февраля 1944 года.

Книга «Плавни» имеется во многих личных библиотеках староминчан, есть она и у меня, однако сейчас я пользуюсь экземпляром, подаренным музею Титом Трофимовичем Семенным, посетившим Староминскую в 1986 году. До приезда в нашу станицу он вел оживленную переписку со следопытами из Староминского Дома пионеров и в сохранившихся с той поры письмах охотно рассказывает о живых прототипах героев «Плавней», подтверждая достоверность описанных в книге людей и событий. И все же, кое в чем, нам придется его поправить.

Время гибели полковника Дрофы до сих пор остается загадкой. В книге «Найти и обезвредить» (Краснодарское книжное издательство, 1985 год) его гибель записана в актив известного чекиста Григория Галатона, который в начале 1921 года с мандатом Губчека был командирован в Ейский отдел с поручением обезвредить действовавшие в округе «банды» бело-зеленых и вскоре отчитался перед начальством о разгроме «банды Дрофы».

Нет, он не гонялся за белыми по плавням, а с помощью «надежных» помощников — сдавшихся или просто вернувшихся из плавней казаков — выявлял места нахождения отрядов, их численность, а потом посылал для их разгрома части особого назначения, предотвращая тем самым «бандитские» набеги на станичные ревкомы. В Ейском отделе в это время были особенно активны две крупные «банды» — отряд Лубенца (более 150 сабель при 10 пулеметах) и отряд Сидельникова (в 25 сабель). Не много, если верить храброму чекисту и его добровольным помощникам.

Отряды Мозуля, Дрофы и Ивченко в числе крупных бандформирований в книге не называются, тем не менее, о разгроме «банды Дрофы» говорится как о крупной победе над «бандитами». По разведданным Галатона, отряд красноармейцев (возможно даже — отряд Семенного) окружил «банду Дрофы» на хуторе Ляха между Староминской и Уманской (месторасположение этого хутора нами не установлено), где и произошел последний для полковника смертный бой.

Согласно реконструкции этого боя по книге «Плавни», красные сотни бывшего комбрига, назначенного председателем Староминского ревкома, Семенного и заметно поредевший к этому времени отряд полковника Дрофы сошлись для боя в открытой степи, и Дрофа, полагая, что, приметив его, Семенной обязательно вырвется из общей свалки и помчится к нему, намерено стал в стороне, на вершине небольшого кургана. И не ошибся: Семенной тут же направил своего коня в сторону кургана.

Кто знает, чем бы обернулось это противостояние «равных по силе духа» воинов, если бы полковнику, «попадавшему за сто метров в копейку», не помешал выстрелить его ординарец Тимка, пылко влюбленный в красавицу Наталку, сестру красного командира Хмеля. Об этом в книге про Галатона мы, естественно, не прочитаем, да и говорится в ней совсем о другом времени победного боя с «бандой Дрофы». Писатель Федор Кубанский о времени и месте гибели Дрофы вообще ни словом не упоминает. Вот и получается, что действительные обстоятельства гибели Дрофы до сих пор окутаны тайной.

Я вознамерился разгадать эту тайну и начать ее разгадку решил с посещения гражданского кладбища в Чапаях, как называют в народе северную часть станицы Староминской, во многом не похожую ни на центр, ни на юг, ни на запад (с востока станица примыкает к реке Сосыке). Нет, я не рассчитывал найти здесь могилу Дрофы, но на кладбище упокоены многие его родственники, с могил которых я и начал свой поиск.

Вот могила Василия Михайловича Дрофы (1907-1973) — сына полковника Дрофы, и значит, полковника звали не Марк, а Михаил. Василий Михайлович Дрофа был участником Великой Отечественной войны, служил в разведке. С войны пришел с наградами и в майорском звании. После войны работал бригадиром в колхозе «1 Мая». Рядом с его могилой — могила Акулины Ивановны Дрофы (1910-1991), его жены, невестки полковника Дрофы.

В небольшом удалении от их могил расположено захоронение Ульяны Михайловны Сизонец (1914-1994), дочери полковника Дрофы, сестры Василия Михайловича Дрофы. Ее сын, Илья Васильевич Сизонец, 1935 года рождения, приходившийся полковнику Дрофе внуком, умер в 1978 году. Прямой наследницей полковника Дрофы являлась также Клавдия Васильевна Августович (в девичестве Дрофа, дочь Василия Михайловича и Акулины Ивановны), 1927 года рождения, внучка полковника, но в 1992 году она тоже умерла, и на этом ветвь Дрофы практически полностью истаяла.

Клавдия Васильевна Августович была замужем за Василием Афанасьевичем Августовичем, 1926 года рождения, ушедшим из жизни в 1977 году. Есть, правда, еще одна ветвь Августовичей — старшего брата Василия Афанасьевича, Ивана Афанасьевича Августовича, однако по этой линии прямых потомков полковника, естественно, нет.

Кумом Михаила Дрофы был казак станицы Староминской, подхорунжий 3-го Запорожского полка Прокофий Яковлевич Мазняк, предположительно 1887 года рождения (умер в 1973 году), кавалер орденов Святого Георгия 4-й, 3-й и 2-й степеней. Первую из наград, как отмечалось в приказе по 7-му армейскому корпусу от 20 апреля 1915 года за № 97, он получил еще в казачьем звании, когда 9 января этого года, вместе с казаком станицы Староминской, старшим урядником 3-го Запорожского полка Яковом Елисеевичем Сушко, вызвался быть охотником в особо опасном и полезном предприятии, «совершив оное с полным успехом».

На портретном снимке, находящемся в собственности его внука по матери, Виктора Александровича Зацаринного (ул.Трудовая, 218), Прокофий Яковлевич Мазняк запечатлен с одним Георгием и двумя Георгиевскими медалями. Почему так, Виктор Александрович сказать не может, однако Георгиевские кресты деда, как утверждает, он видел своими глазами. Хорошо помнит дедовы рассказы про своего коня Барвинка, который не раз спасал его от неминуемой гибели в ходе боя. Был у деда в 60-е годы конь под таким же именем, но это был уже другой Барвинок, своего боевого друга он потерял южнее Ванского озера.

Как рассказывал дед, один из Георгиевских крестов он заслужил, лично зарубив в бою Пашу 1-го. В Армении турки творили беспощадный геноцид, и пример своим соотечественникам показывад этот кровавый изверг. Во дворце Паши бил фонтан, чаша которого была до краев наполнена кровью безвинных армян, и в этой крови Паша совершал свои ежевечерние омовения. Дрались турки, не ведая страха, но была у личных гвардейцев Паши пагубная страсть демонстрировать удаль виртуозного владения пиками. Достать казака пикой было, в общем-то, не сложно, но когда пика оказывалась отбита, янычар представал перед казаком практически безоружным. Много турок уложили в том бою казаки. А когда пробились сквозь строй гвардейцев к Паше, лицо владыки исказила гримаса животного страха.

Еще на одном портретном снимке в доме Виктора Александровича Зацаринного мы увидели жену Прокофия Яковлевича Мазняка, бабушку Виктора Александровича, донскую казачку, выпускницу Института благородных девиц в Смольном (Санкт-Петербург) Еадокию Петровну Мазняк (урожденную Ткаченко). Родословия своей бабушки внук не знает, однако от нее он был много наслышан о жизни её родни на Дону, о Петербуржском периоде её жизни. От нее же узнал, почему на портретном снимке её мужа погоны казака не выдают в Прокофии Яковлевиче подхорунжего. Поскольку портрет делался уже в советское время, погоны на черкеске были как нарисованные, не имея ни узкой продольной нашивки на них, ни звездочки на этой полоске, что означало бы звание подхорунжего.

В казачьих войсках это звание было идентично званию подпрапорщика в не казачьих, то есть было еще не офицерское, и вообще присваивалось только в военное время. Тем не менее, фон на погонах казака был серебряный, и по настоянию родственников было решено сделать его нейтральным, совершенно чистым, белого цвета, чтобы было невозможно распознать, какое звание было у казака на самом деле. И то сказать, портреты в то время на видных местах не вывешивались, не было казаку никакого повода кичиться своим казачьим званием.

В детские годы Виктор Александрович Зацаринный воспитывался у деда, успевшего отбыть свой срок как раскулаченный в селе Дивном Ставропольского края, а после ссылки — еще и в Печорлаге на Севере. По свидетельству внука, дед был строгого нрава, кристальной честности, исключительной храбрости и природной доброты. На Кавказском фронте он служил вместе с Дрофой, но в звании выше подхорунжего не продвинулся, тогда как Дрофа дорос до звания сотника. Дрофу дед считал смелым офицером, справедливым казачьим деятелем, авторитетным среди своих земляков казаком.

Кумовьями Дрофа и Мазняк сделались уже тогда, когда Дрофа находился в плавнях. Кому был Дрофа крестным отцом, Виктор Александрович точно не знает, но считает, что, по всей видимости, его матери, урожденной Мазняк. Жил Дрофа на той же улице, что и его кум. Дом Дрофы сохранился до наших дней, но в прошлом саманный, шалеванный, он обложен нынче кирпичом и не походит на прежний, сохраняя лишь былую свою планировку.

Дом же кума Дрофы сохраняется практически без переделки, но, будучи таким же старым, как и развесистая шелковица в два обхвата во дворе бывшего подворья Мазняка, сильно обветшал и доживает свой век. Сейчас в этом доме живет двоюродный брат Виктора Александровича Зацаринного по матери, сохраняя родовую фамилию Мазняков. Впрочем, наследников у него нет, и род Мазняков на нем прервется.

На одном из островов в устье реки Сосыки, при впадении её в реку Ею, дед Прокофий, когда был еще живой, показывал внуку стан полковника Дрофы. Он же якобы утверждал, что это не основная его стоянка, а основная размещалась на хуторе Деркачихи. Где находился этот хутор, где следует искать могилу полковника и при каких обстоятельствах он погиб, дед не знал (или просто не говорил об этом внуку). И здесь нам Виктор Александрович не помощник.

По улице Краснощербиновской проживает старший брат покойного Василия Афанасьевича Августочича, участник Великой Отечественной войны, родственник полковника Дрофы через свою невестку Клавдию Васильевну Августович (урожденную Дрофу), Иван Афанасьевич Августович, В 1997 году он передал в дар музею портретный снимок молодого еще Дрофы, увеличенную копию с группового казачьего снимка. Где находится оригинал снимка, он не уточнил. По всей вероятности — у его племянника Александра Васильевича Августовича, проживающего по той же улице Трудовой, рядом с былым подворьем полковника. Эту версию, разумеется, требуется еще уточнить.

В бою Особого отряда Краснопольского с отрядом Дрофы, который описывает Ф.Кубанский, Дрофа останется жив, и вообще этот бой будет совсем не бой, так как обернется всеобщим братанием станичников. Тем не менее, с самозваным чекистом Закидальским, в которого перевоплотился бывший белый полковник Токарев, удастся расквитаться. Убил его казак из отряда Дрофы, друг Петра Кияшко, Сергей Волошко. И хотя Закидальский был разоблачен, Волошко, как бывшего «бандита» из отряда Дрофы, отправили в Ейскую тюрьму, откуда он больше не вернулся. Не помогли ему ни комиссар из местных Фоменко, ни председатель ревкома из присланных «некий» Минько.

Председателем ревкома Минько называет Ф.Кубанский, и мы даже готовы с этим утверждением писателя согласиться, поскольку должности в то, сжатое как пружина, время менялись столь же стремительно, как стремительно сменялись события. На бой с казаками отряда Дрофы красноармейцев-чоновцев (от ЧОН — часть особого назначения) выводил командир Особого отряда Тит Иванович Краснопольский, который еще совсем недавно, в августе 1920 года, короткое время возглавлял Староминский ревком. Именно в этой должности, по свидетельству покойного краеведа-историка Петра Григорьевича Кононенко, он сопровождал в августе 1920 года прибывшего в Староминскую на агитпоезде «Октябрьская Революция» председателя ВЦИКа Михаила Ивановича Калинина при посещении им детского приюта и ряда других станичных учреждений (газета «Степная новь», 1989 год).

Мог побывать в этой должности и Минько, однако в августе 1920 года, когда Минько вместе с Краснопольским сопровождал Всесоюзного старосту по Староминской, он уже не был предревкома, а значился председателем исполкома Староминского Совета. Недолог век кумиров: не пройдет и полгода, и Краснопольского в должности предревкома сменит присланный из Каневской в Староминскую бывший красный комбриг Семенной. И вообще, если верить свидетельству Ф.Кубанского, а у нас нет никаких оснований им не доверять, после боя, о котором мы рассказываем, решительной роли в борьбе с антисоветскими отрядами Особый отряд Краснопольского уже не играл.

Наш комментарий. Чтобы не возвращаться больше к этой теме, расскажем о Краснопольском на основе своих музейных разысканий. Тит Иванович, хотя и не был казаком, будучи коренным жителем станицы, неплохо разбирался в людях и вообще в станичных делах. Родился он в 1888 году. В 1910 году был призван на действительную службу. Прослужил до 1913 года, но с началом войны был снова мобилизован и служил до февраля 1917 года в 1-м Запорожском полку. Дезертировав из полка, присоединился к большевикам. Было это в ноябре 1917 года. А уже в декабре, командуя отдельной батареей, принял свой первый бой против белых.

27 января 1918 года штаб большевиков послал ударный отряд красногвардейцев в направлении на Георгиевскую, где Краснопольский в первый раз встретился с бывшим своим сослуживцем сотником 1-го Запорожского полка Иваном Павличенко. Краснопольский был назначен командиром 1-го артиллерийского дивизиона и начальником группы бронепоездов ударного отряда. Из Георгиевской на Армавир один за другим шли эшелоны со снятыми с Кавказского фронта полками, и Краснопольский получил распоряжение действовать своими бронепоездами в направлении Армавира.

Остановившемуся на станции эшелону с командой запорожцев было приказано развернуться против белых. Командир полка не выполнил директивы большевистского штаба, и тогда было приказано взять его под арест. Против эшелона с казаками был направлен один из бронепоездов Краснопольского. Положение разрядила пулеметная рота полка во главе с сотником Павличенко, которая не только не отдала своего командира на растерзание красным, но и настояла на отправке эшелона по месту назначения, каким была определена для полка станица Староминская.

В Староминской полк расквартировали в конце февраля 1918 года, а в начале марта Краснопольский получил распоряжение отбыть в ту же самую станицу. Ему предложили на выбор несколько крупных станиц. Он выбрал Староминскую. В своей станице пробыл до отступления из нее в июне 1918 года, когда белые опять восстановили свою власть. Накануне сотник 1-го Запорожского полка Иван Павличенко увел свой полк от красных к белым, но еще раньше, когда Советская власть в станице еще только устанавливалась, он вторично спас командира полка от расправы красными, подвигнув пулеметную роту на непослушание.

Станичный комиссар Фоменко решил разоружить расквартированные в станице казачьи части — 1-й и 2-й Запорожские полки, 5-й Кубанский пластунский батальон и батарею шестипушечного состава, для чего арестовал командиров частей, пригрозив им расстрелом. Сотник Павличенко, со своими пулеметчиками, в ультимативной форме потребовал освободить командира 1-го Запорожского полка, и, чтобы не накалять страсти, расстреливать того не стали. Но в обмен на его жизнь пулеметчики разобрали гашетки своих пулеметов и согласились с разоружением артиллерийской батареи.

В мае сотник 1-го Запорожского полка Павличенко, приняв командование полком, увел его на воссоединение с частями белого генерала Эрдели, а в июне артдивизион Краснопольского с остальными отрядами красногвардейцев ушел из Староминской через Армавир на Георгиевскую, где опять, в третий раз, пересеклись пути Краснопольского и Павличенко. И опять фатальным образом под Георгиевской, где красные потеряли практически всю свою Минераловодческую группу и только отдельным разрозненным их частям удалось уйти на Моздок, пробиваясь оттуда через Черный рынок и зыбучие пески Прикаспия к губернскому городу Астрахани. После этого боя Павличенко повысили в звании, и он стал есаулом. А Краснопольский как перекати-поле катился по барханам до самой Астрахани.

В Астрахань он прибыл 27 февраля 1919 года, и ему, а вместе с ним и остальным командирам изрядно потрепанных красных частей, была проведена тщательная проверка на благонадежность. Формировалась 33-я Кубанская стрелковая дивизия, и Краснопольского направили в нее командиром конной полевой батареи. 24 апреля дивизия выехала по Волге до Царицына, в Царицыне ее погрузили в поезда и отправили на Лиски. От Лисок дивизия двинулась на Новочеркасск и Ростов.

И были отдельные тактические успехи, и были новые жестокие поражения. После одного из удачных прорывов красные 18 дней отступали назад до Лисок. Потом были сильные бои в Верхнем, Среднем и Нижнем Карце и в городе Боброве, в которых участвовала батарея Краснопольского. И снова вроде бы обозначился успех, однако в это время в тыл красным прорвались части генерала Шкуро, и красным пришлось опять отступить, на этот раз до Воронежа.

Под Воронежем красный командир Краснопольский мог бы еще раз повстречаться с Павличенко, который к этому времени был уже генералом. Правда, не с реальным белым генералом, а с его книжным двойником, красным генералом Павличенко, которого вывел в своей «Конармии» писатель Исаак Бабель. Своего героя Бабель выбрал из гущи народных масс, из батраков, явно наслышанный о белом генерале из простых казаков, и даже фамилию ему дал ту же самую — Павличенко. Именно в это время Краснопольский вместе со своей батареей был временно прикреплен к 1-й Конной армии Буденного, где начдивом шесть служил, если верить писателю Бабелю, красный генерал Павличенко. Но об этой встрече, ежели она и состоялась, нам ничего неизвестно.

В марте 1920 года Краснопольский, уже в составе 15-й Инзенской дивизии, мимоходом попадает в Староминскую, и с разрешения вышестоящего начальства его оставляют в родных местах начальником гарнизона сразу на три станицы — Староминскую, Канеловскую и Шкуринскую. Вскоре он назначается предревкома станицы Староминской, затем командиром отряда при Военном Совещании Ейского Военного комитета, и с этого времени начинается его борьба с орудовавшими окрест отрядами бело-зеленых. Именно Краснопольскому принадлежит «честь» уничтожения последнего очага сопротивления красным, действовавшего, по злой иронии истории, на разъезде имени героического казачьего офицера последних лет кровопролитной Кавказской войны, сотника Горбатко.

В мае 1922 года, после расформирования частей особого назначения, Краснопольский переводится командиром эскадрона в 22-ю Краснодарскую стрелковую дивизию. Служит он в ней совсем недолго и уже в августе 1922 года увольняется приказом Реввоенсовета Республики в бессрочный отпуск, имея при себе, согласно арматурному списку, одну шинель, одну гимнастерку, одни шаровары, одну фуражку и одну пару нательного белья — рубаху и кальсоны.

БЕЗ ВИНЫ ВИНОВАТЫЕ

После окончательного разгрома антисоветских повстанческих отрядов жизнь в станице в целом, и в семье Тараса Охримовича Кияшко, в частности, вошла в спокойную житейскую колею. Подрастали внуки. Сын Петра и Даши, десятилетний Миша, учился в начальной школе. Сын Никифора и Наталки, четырнадцатилетний Гриша, — в Школе Крестьянской Молодежи (ШКМ), помещавшейся в здании бывшей гимназии. По главным предметам учебная программа ШКМ равнялась гимназической, и Тарас Охримович не мог не нарадоваться тому, что внук получает вполне приличное образование.

Десятилетняя Клава, дочка Никифора и Наталки, ходила в начальную школу, что тоже было неплохо, если учесть, что в прежнее время девочек в школу вообще не пускали. Вот только от Никифора не было ни слуху ни духу, и это Тараса Охримовича печалило. И лишь когда из Югославии пришло письмо, в котором сын написал, что не верит больше заверениям атамана Науменко о скором падении советской власти на Кубани и намерен действовать сам, чтобы ускорить свое возвращение на родину, несколько успокоился. Но вскоре все пошло прахом.

Его хозяйство числилось в разряде середняцких, и это Тараса Охримовича вполне устраивало. Он нимало не завидовал соседям Линцу и Кундусу, имевшим по десятку лошадей, засевавшим до ста гектаров земли, вон паровую молотилку недавно приобрели, потому что знал, от чего они разбогатели: нещадно эксплуатируют батраков, бессовестно обманывают бедняков, у которых арендуют землю. Однако, когда началось раскулачивание и его хозяйство тоже попало в список раскулачиваемых, дать этому факту разумное объяснение он не смог.

Между тем, объяснение было: спускаемый центральными органами план выселения кулаков превосходил все разумные пределы, и чтобы его выполнить, в кулаки записывали и середняков, и даже бедняков, если на них кто-то доносил, что они занимаются, скажем, перепродажей сельскохозяйственной продукции.

Выписка-извлечение из Ф.Кубанского (с.115-118):

Внеочередное заседание президиума станичного совета проводил его председатель Иван Котельников. На нем было новое, с каракулевым воротником, пальто, которое он редко снимал в общественном месте, вероятно, боясь, чтобы его не украли. Пальто было расстегнуто и свисало с плеч, обнажая толстую шею. Маленький, вздернутый нос и наклоненная над столом голова создавали впечатление, что он все время к чему-то принюхивается. Слегка раскосыми глазами он водил по лежавшему перед ним большому листу исписанной бумаги, делал на нем красным карандашом какие-то пометки и, изредка поднимая голову, говорил:

— В нашем списке одобрено к выселению только двести семейств, а это далеко недостаточно. Называйте еще казаков, подлежащих выселению! Я вот, например, вписал сейчас Кияшко Тараса Охримовича с его семьей. Этого, конечно, и обсуждать не будем, настоящий кулак, да еще и сын его ушел с белыми за границу.

— Если будем так либеральничать, поддержал Котельникова секретарь партъячейки Луганский, мы и до весны не составим полного списка к выселению. Крайисполком прислал нам точный план: «В феврале выселить из Староминской триста кулацких семейств». Прошла почти половина февраля, а мы все топчемся на месте и едва определили двести семей.

— А не лишенных избирательных прав можно включать в списки выселяемых? — спросил у секретаря партъячейки один из присутствующих.

— Нет, выселяемый должен быть лишенцем.

— А разве Тарас Охримович Кияшко лишенец?

Котельников вопросительно посмотрел на своего секретаря Мацало, и тот, бегло просмотрев лежащие перед ним списки, ответил Котельникову, а заодно и любопытствующему казаку:

— В списках лишенцев Кияшко не значится.

— Как так! привстав, воскликнул Котельников. Такой зажиточный и до сих пор не лишенец.

— Не знаю. Возможно, потому, что хоть и зажиточный, но чужой земли не арендует, батраков не имеет, все хозяйство содержит только своим трудом. По какой же статье нам лишать его избирательных прав?

— Надо найти такую статью. Не может быть, чтобы никто из вас не знал ничего компрометирующего его семью.

— Я знаю, поднялся со скамейки от группы актива бедноты Иван Цесарский. — В прошлое воскресенье я був в Ростове и своими очима бачив, як Петро Кияшко продавав на базаре штук двадцать обделанных курей и яйца. Може вин не свое продавав, а спекулировал?

— Вот оно что! Спекуляция сельскохозяйственными продуктами! Вот и нашлось законное основание, привстал из-за своего стола Котельников. Товарищ Мацало, запиши в другом протоколе: «Граждан Кияшко Тараса и Кияшко Петра, всех взрослых членов его семьи лишить избирательных прав по статье 15, пункт 3 Инструкции ВЦИКа РСФСР за перепродажу сельскохозяйственных продуктов».

Тон собранию был задан, и присутствующие стали одного за другим называть все новых кандидатов на лишение избирательных прав. Например, Василий Шевченко и его сын Николай. Вроде бы середняки, а своей земли им, видите ли, не хватает, в прошлом году взяли в аренду еще пять гектаров. Григорий Бардак сапожничает, да только не один, в течение года имел ученика-подмастерье. Федор Бирюк до двадцать пятого года занимался перекупкой скота, шабайством, но по социальному положению — бедняк. И еще десятка два набралось таких казаков.

Но тут из своего угла встал казачок в поношенном кожушке и, покручивая большие рыжие усы, сказал:

— Товарищ председатель! Чем напрасно нас всех задерживать, взяли бы списки всех станичников, отсчитали «скильки вам треба», та й заполнили список выселяемых. Разве можно погублять таких хлеборобов, як Тарас Кияшко та Васыль Шевченко? Какие ж они кулаки? Кого они чем обидели, кого эксплуатировали, у кого шо отняли? Воны свое хозяйство собственным трудом укрепляют, трудятся «як волы», тодди як многие из нас, «бедняков», в холодочку лежат, та в подкидного шпарят...

— Подкулачник! Подкулачник! — послышалось по рядам.

— Под кулацкую дудку пляшешь? — сердито заметил ему Котельников. Не к лицу активисту такие высказывания. Чтобы ничего подобного мы не слышали в этих стенах, а то не посмотрим, что ты бедняк.

Хлебороб молча опустился на скамейку и больше не проронил ни слова. А секретарь стансовета дописал списки лишенцев и выселяемых, и получилось, что план даже перевыполнили: триста пять семейств вместо трехсот...

Это заседание, как пишет Ф.Кубанский, имело место быть в станице Староминской Донского округа, Северо-Кавказского края, 12 февраля 1930 года и запротоколировано им с документальной точностью. Так, в списке на выселение оказалась многодетная семья Тараса Кияшко. Три года назад Наталка отделилась было от семейства Тараса Охримовича, вышла жить на свою усадьбу, надеясь на скорое возвращение Никифора, но только год прожила вместе с детьми в своей хатенке, отдав на это время свою землю в аренду семье Шевченко, и снова вернулась в дом Тараса Охримовича, стала членом его семьи. В результате и сама стала лишенкой, и арендовавшие у нее землю Василий Николаевич Шевченко и его сын Николай тоже подпали под выселение как кулаки.

Через два дня в дом Тараса Охримовича заявилась целая группа активистов, во главе с «бывшим бандитом», а ныне секретарем РИКа Муцким, и потребовала от хозяина освободить дом, перешедший в собственность колхоза «Ленинский шлях». Ольга Ивановна повалилась Муцкому в ноги: «Голубчик, в Cовете произошла ошибка: мы не кулаки, и никогда ими не были. Мы собственными руками строили эту хату. За шо ж вы нас из нее гоните? Неужели так может позволять советская власть?» — «Что, советская власть не нравится? — ехидно заметил Алексей Муцкий. — Напишите заявление, может, поставят вам другую власть. Мы здесь — Советская власть. И нечего разводить антимонии».

Всех мужчин из семейств, подлежащих выселению, более трехсот человек, арестовали и заключили в общественную конюшню во дворе станичного совета, а семьи их привели на станцию и стали грузить, как скот, в товарные вагоны. Состав оцепили войска ОГПУ. Потом привели арестованных взрослых мужчин. Петр Кияшко и Николай Шевченко были рады, что семьи их оказались в одном вагоне.

У станционных зданий и на привокзальной площади стояла разношерстная толпа станичников, пришедших проститься со своими близкими и знакомыми. К вагонам никого не подпускали. И все же Ефросинье Довбне, сестре Даши Кияшко, удалось увидеться с сестрой и перемолвиться с ней парой фраз. «Мой Гаврило бригадиром теперь в колхозе «Ленинский шлях». Говорит, будет хлопотать и за вашу семью, и за семью Шевченко, за всех неправильно высланных. Уже написал жалобы в Ростов и в Москву». — «Пусть хлопочет, может, и разберутся, обратят внимание на его заявления».

В инстанциях «разобрались», да так, что и Ефросинья Довбня, и ее муж Гаврила оказались в заключении. Случилось это, правда, только через два года, и мы к этому эпизоду обязательно обратимся. А пока пройдемся мысленно вдоль состава с выселяемыми, стоящего на запасном пути железнодорожной станции Староминская-Ейская. То здесь, то там слышатся душераздирающие вопли, прощальные возгласы, крики охраны. Все сливается в общий страшный гул, как будто он исходит из преисподней. Фыркая, как мерин, паровоз выпускает излишки пара, колеса его какое-то время пробуксовывают, но затем вагоны медленно трогаются с места, и, еще не набрав, как следует, скорость, поезд скрывается за «канеловским» бугром Впереди — длинная дорога в неизвестность с конечным пунктом в северных отрогах седого Урала.

Всех староминчан определили в Надеждинский район Свердловской области. Женщин и детей временно разместили в рабочих бараках Богословского плавильного завода. Мужчинам вручили топоры и пилы, отвели пешком по глубокому снегу за десять-пятнадцать километров вглубь векового хвойного леса: «Если не хотите замерзнуть и заморозить свои семьи, валите лес, стройте себе бараки. Другого жилья для вас нет и не будет. Гвозди и другой необходимый материал получите завтра».

На завтра они, конечно, ничего не получили, но через несколько дней, когда выложили венцы первых срубов, материалы им все же подвезли. А еще через несколько дней староминчане уже вселялись с семьями в новенькие бараки. Посреди бараков круглые сутки горели в железных печках дрова, и в жилье было сравнительно тепло. Вечерами, после работы, вели нескончаемые разговоры «про жизнь».

«Вы думаете случайно все беды обрушились именно на кубанцев? — горячился в разговоре богатый казак Устим Фомич Белозор. — Да я своими очма бачив, як в предпоследнюю ночь перед вступлением в станицу красных в доме бывшего станичного атамана Сердюка ночевало шесть офицеров Добровольческой армии. Всю ночь бражничали, и всю ночь можно было слышать грозные заклинания: «Не будет кубанцам пощады!». Всю вину за поражение Белого движения деникинцы свалили тогда на казаков. А в чем она была, эта вина? Находясь у белых, казаки не знали, за что они воюют, и поэтому многие пошли до красных. Главком же все штабы свои заполнил разной разложившейся сволочью. Вот почему фронт рухнул, и вместо Москвы белые очутились в Черном море».

«Все правда, Устим Фомич, — соглашался с Белозором Тарас Охримович. — Только есть ведь в нашем деле и другая причина. Я много слышал в стансовете о социализме, который советская власть решила провести среди хлеборобов. Это — чтобы все было обобществлено, чтобы все вошли в колхозы, где и планы посевных площадей будут всем известны, и о будущем урожае люди будут знать заранее. Да и разные там трактора, другие большие машины легче использовать в колхозах, чем в единоличных хозяйствах. С нами же, богатыми хлеборобами, это сделать трудно. Обросли мы своими крепкими хозяйствами и ни в каком социализме не нуждаемся».

«Знаем мы про их социализм, — встревал в разговор брат Устима Фомича, Михаил Фомич Белозор. — Чув я, шо в нашем «Ленинском шляхе» шьют большие одеяла, по сорок метров в ширину. и все мужчины и женщины будут спать под одним одеялом». — «Ото ж и будэ вам социализм, Тарас Охримович! — продолжал Устим Фомич. — Попробуй под таким одеялом добраться до своей Горпыны». Все хохотали, а Тарас Охримович, сердито махнув рукой, удалялся в свой угол.

Всех высланных из Староминской казаков, и богатых, и не очень богатых (братья Белозоры были из богатых, то есть из кулаков), определили кого на лесоповал, кого на Богословский завод. Петру Кияшко и Николаю Шевченко удалось устроиться среди вольнонаемных. Они получали на руки половину заработной платы (другую половину завод отдавал администрации лагеря), имели лучший паек, кроме того, могли прикупать продукты частным порядком. Работа на заводе давала им возможность более свободно передвигаться по району, но после работы они должны были обязательно возвращаться в свои бараки, а раз в неделю отмечаться у администрации лагеря.

Через год после выселения Тарас Охримович неожиданно занедужил и, прохворав совсем недолго, преставился. Было казаку всего 74 года. Похоронили его на отведенном для выселенцев участке кладбища, зарыли в чужую мерзлую землю без церковного отпевания и вообще без какого бы то ни было обряда и почета. Его многолетняя спутница жизни, Ольга Ивановна, не вынесла удара и через месяц была похоронена там же, рядом с Тарасом Охримовичем. Резкая перемена климата, отсутствие медицинской помощи, недостаточное снабжение продуктами питания способствовали увеличению смертности, прежде всего, среди стариков. Молодые и здоровые переносили лишения намного легче.

А в Староминской продолжал вершить свой неправедный суд над правыми и неправыми сын Должанского судовладельца Иван Котельников. Вернувшийся из армии красный командир Николай Трофимович Костенко, старший брат Дарьи Кияшко, добился пересмотра дела о лишении избирательных прав и выселении семей Тараса Охримовича Кияшко и Василия Ивановича Шевченко. Прокурор района опротестовал решение по ним и направил свой протест в Крайисполком. Президиум Крайисполкома восстановил их в избирательных правах, но дальше кабинета Котельникова бумага об их реабилитации не пошла: бригадир Довбня. своими глазами видел, как Котельников разорвал выписку из решения Крайисполкома и выбросил её в мусорную корзину.

Видя столь вопиющее самоуправство Котельникова, Костенко поехал в Ростов, где ему вторично дали выписку из постановления о реабилитации и пообещали провести расследование действий Котельникова. Дома Костенко снял восемь копий с выписки, пошел к секретарю Совета Мацало, с которым в двадцать седьмом году служил в Ейске в 26-м Ленинградском полку, и тот заверил копии стансоветовской печатью. Николай Трофимович разослал копии куда только было можно. Из Таганрогского отделения НКВД получил ответ, что семьи Тараса Кияшко и Василия Шевченко в ближайшее время возвратятся в станицу...

Каждое время, как известно, имеет своих кумиров, однако в то время, о котором мы сейчас говорим, почему-то все кумиры были на одно лицо, и лицо это было щербатым. Первым председателем Староминского Совета был Яков Фоменко, во власти находился совсем недолго, а в памяти земляков остался честолюбивым и мстительным. Столько горя принес своими деяниями, что рассказу о них хватило бы не то, что на очерк, но на целую книгу.

Тем не менее, я отправляю читателя к своему очерку «Две судьбы» в газете «Криница» за 1999 год, в котором на примере нашего «героя» рассказывается о неизлечимой болезни национал-радикализма, которой были заражены уже самые первые совдеповские вожаки, о незавидном финале жизни первого красного комиссара станицы Якова Ивановича Фоменко, покончившего с собой в приступе белой горячки. Было бы, наверное, лучше, если бы причиной смерти было не беспробудное пьянство, а угрызение совести за содеянные им злодейства, только ведь угрызениями совести стукачи, как известно, не страдают.

Далее мы будем называть наших калифов на час в ускоренном темпе. Якова Фоменко в должности председателя Совета сменил «некий» Минько. Совсем недолго комиссарил он в станице, но оставил после себя горы трупов. Именно при нем начались в станице первые массовые расстрелы казаков, к сожалению, на нем не закончившиеся. После Минько председателем был назначен Тит Краснопольский. Не казак, хотя ничто казачье не было ему чуждо. Именно при нем массовые репрессии против земляков приобрели эпидемический характер.

На время правления станицей посланца Ейской большевистской организации Ивана Котельникова пришлась первая волна раскулачивания, накрывшая не только богатых казаков, но и середняков, и даже бедняков: так рьяно исполняли на местах планы по раскулачиванию красные комиссары. Заменили сына бывшего Ейского судовладельца Котельникова казаком из местных, Георгием Грицуном, но он оказался из видных белых офицеров, вроде бы и казак, да только не из своих. Так перекрасился в партийца, что не сразу было и распознать. Что удивительно, все, кто попадал в номенклатурную обойму, были абсолютно непотопляемы. Бывало, головы летели с плеч, однако те, кого репрессии обходили стороной, оставались на плаву до последнего часа своей жизни.

Перед нами — групповой снимок сотрудников Староминского отделения Госбанка СССР. По тому, что вывеска над входом в здание банка сделана на украинском языке, мы относим фото к 1931 году — началу кампании по украинизации языка и быта кубанцев (все колхозы в районе имели в ту пору украинские названия: «Червонный пахарь», «Червонный прапор», «Герой працi»). Государственный банк (Державный банк) размещался в здании бывшего Староминского ссудо-сберегательного товарищества — первого и единственного на ту пору в станице финансового кооператива, разогнанного по прихоти комиссара Якова Фоменко, когда тот с упорством, достойным лучшего применения, до победного боролся с бывшим станичным атаманом, а ко времени вхождения Фоменко во власть — рядовым членом правления кооператива Емельяном Усом. В центре снимка — управляющий отделением Госбанка Иван Александрович Котельников.

В числе сотрудников Госбанка мы видим много известных в районе лиц. Консультантами в банке служили Иван Игнатович Синчуров и Иван Васильевич Пятак. Старшими бухгалтерами работали Дмитрий Венедиктович Назаренко и Яков Демьянович Перлик. Помощником главного бухгалтера — Георгий Авксентьевич Руднев. Я перечисляю только тех запечатленных на фото сотрудников Госбанка, сведения о которых можно найти в Староминском районном музее. О помощнике старшего кассира банка Николае Федотовиче Кияшко, которого мы тоже видим на снимке, сведений в музее нет, однако такая же фотография была подарена мне в конце 90-х годов моей двоюродной тетей Ниной Ивановной Кияшко (урожденной Никитенко), и от неё я доподлинно знаю, что Николай Федотович Кияшко был её свекром, отцом её покойного мужа.

Такую же фотографию я получил недавно от четы староминчан, Надежды Васильевны и Владимира Алексеевича Салий, с которыми познакомился на презентации своей книги «Наша малая родина» в сентябре 2012 года. На презентации супруги попросили у меня автограф. Я подписал им книгу, а через какое-то время Надежда Васильевна позвонила мне по телефону и, извиняясь, попросила еще два экземпляра в подарок своим дядьям, Анатолию Афанасьевичу и Федору Афанасьевичу Кияшко, сыновьям староминского казака, ветерана 9-й гвардейской Кубанской казачьей кавалерийской дивизии 4-го гвардейского Кубанского казачьего кавалерийского корпуса, ее деда по матери, покойного Афанасия Андреевича Кияшко.

Книги она получила и, растроганная, передала мне хранившийся у нее все эти годы список ветеранов дивизии, а вместе с ним — несколько раритетных снимков. На одном снимке запечатлена многочисленная семья её деда во главе с прародителями рода Харитиной Лукиничной и Андреем Степановичем Кияшко. На другом (снимок 1913 года) — выпускники 2-го Староминского мужского начального казачьего училища, так называемой школы Коробко, вместе с преподавателем (он же попечитель училища) Николаем Михайловичем Коробко и его женой, классной дамой, Евгенией Федоровной, и атаманом станицы Староминской (в центре снимка) Емельяном Ивановичем Усом, в казачьем мундире, со всеми своими регалиями, с серебряным басоном, кинжалом и шашкой, с булавой в руках — символом атаманской власти.

Афоне Кияшко (он крайний слева в верхнем ряду) в 1913 году исполнилось десять лет. В школу Афоня пошел семи лет. При трехлетнем сроке обучения ученики одноклассного училища выпускались из училища в десятилетнем возрасте. Были среди них, конечно, и переростки. Во всяком случае, некоторых из них мы увидим вскоре, вмиг повзрослевшими, на фронтах Великой войны, какой вошла в казачью историю первая мировая война. С Георгиевской медалью и орденом Святого Георгия IV степени придет с войны Николай Мироненко (третий справа в том же ряду), воевавший против австрийцев на Юго-Западном фронте. Георгиевским кавалером станет, воюя против турок на Кавказском фронте, Петр Черненко (третий слева в среднем ряду).

А теперь перенесемся на семьдесят лет вперед и обратимся к списку ветеранов 9-й гвардейской Кубанской казачьей кавалерийской дивизии, полученному нами из семейного архива Афанасия Андреевича Кияшко. Две войны пережил старый казак, и обе они вошли в мировую историю как Великие и как Мировые. Мировые — не от слова мир. Мировые — от поистине мирового их масштаба.

В первой мировой войне Афанасий Андреевич, по своему малолетству, участия не принимал, но в ней участвовали дальние его родственники, его двоюродные дядья Петр Тарасович и Никифор Тарасович Кияшко, внучатые племянники Андрея Степановича, двоюродного брата Тараса Охримовича. Будущий родитель помощника старшего кассира банка Николая Федотовича Кияшко, приходился Афанасию Андреевичу двоюродным братом (Андрей Степанович и Федот Степанович Кияшко были родными братьями).

Наводя справки о многочисленной родне Кияшко (только в Староминской в настоящее время проживает 28 семей этого единого когда-то казачьего рода, но мало кто из них, к сожалению, роднится между собой), я вышел, с подсказки Надежды Васильевны Салий, на сына запечатленного на снимке в группе сотрудников Староминского отделения Госбанка Николая Федотовича Кияшко, Юрия Николаевича Кияшко, который подтвердил родство с моей родственницей Ниной Ивановной Кияшко, являвшейся ему невесткой. а значит, пусть и не прямое родство со мной, являвшемся Нине Ивановне внучатым племянником. К сожалению, о Нине Ивановне Кияшко, урожденной Никитенко, приходится говорить в прошедшем времени: четыре года назад она умерла. И хотя она на четверть века пережила своего мужа Василия Николаевича Кияшко, родного брата Юрия Николаевича, разница с нею в возрасте у меня была совсем небольшая, и поэтому смерть её явилась для меня скоропостижной и преждевременной.

Я не называл свою тетю по отчеству, звал её просто по имени, держал её за свою «сестру». На всю жизнь запомнил, как в пятнадцатилетнем возрасте работал со взрослыми на толоке — на строительстве хаты для только что поженившихся Нины и Васи, и мне с почетом повязали на руку платок, как принимавшему участие в самой важной, как считалось, операции — в затаскивании на верх хаты потолочных балок — сволоков. За своего родственника Юрий Николаевич меня «признал», а вот в возможном родстве с Надеждой Васильевной Салий сильно сомневается: «Какие же мы можем быть с нею родственники, если она урожденная Скубак, а я прирожденный Кияшко?» Между тем, именно по этой ветви её рода и обнаруживается их родство. Чтобы уяснить это, обратимся к прямой родне её деда по матери Афанасия Андреевича Кияшко.

На двух снимках из его домашнего альбома мы видим супругов Кияшко, Афанасия Андреевича и Агафью Семеновну (снимок 1953 года), и портретное фото Афанасия Андреевича за тот же год, в полный рост, в шапке, в кирзовых сапогах и полупальто с каракулевым воротником. Оба снимка наглядно передают колорит того послевоенного времени: в одежде ни малейшего изыска, в позах, в общем виде фотографирующихся — ни одной характерной детали, которая бы выдавала в них представителей казачьего рода. А ведь это портретные снимки участника войны, казака-гвардейца, служившего в гвардейской казачьей дивизии, прошедшего с ней дорогами войны от Кубани до поверженного Берлина,

Еще более колористичным выглядит коллективное фото семьи Кияшко за 1949 год. Женщины на нем — в большинстве, а это значит, что многие среди них — вдовы. Все женщины зрелого и пожилого возраста — в белых кофтах свободного покроя, черных юбках — спидныцях и белых платочках. Девушки-молодицы — без платочков и в пестрых, хотя и дешевых платьицах. Мужчины — без головных уборов. Ребятня, примерно десятилетнего возраста и меньше, в модных в ту пору картузах.

Фотографироваться в то время шли как на праздник. Процедура фотографирования занимала довольно много времени. Снимок тщательно режиссировался, фотограф рассаживал всех по ранжиру и обязательно в «значащем» порядке, и, даже не видя снимка, по одному только перечислению запечатленных на снимке лиц, можно без труда определить брачные узы и родственные связи фотографирующихся. Тем не менее, перечисляя всех участников этого праздничного действа, я позволю себе сделать некоторые пояснения. Естественно, со слов моей дарительницы.

Все родственники на снимке разместились в три ряда. Нижний ряд занимают пацаны. Средний ряд цементируют старейшины рода и его продолжатели. Слева — направо в верхнем ряду сфотографированы: Ирина Андреевна Клименко (в девичестве Кияшко), сестра деда дарительницы, Афанасия Андреевича Кияшко; Любовь Евменовна Клименко (её дочь); Мария Афанасьевна Кияшко, дочь деда нашей дарительницы, на снимке еще незамужняя, в замужестве она будет носить фамилию Тремиля; Василий Сафронович Скубак, зять Афанасия Андреевича Кияшко, отец нашей дарительницы; Прасковья Афанасьевна Скубак (в девичестве Кияшко), дочь Афанасия Андреевича Кияшко; жена Василия Сафроновича, мать Надежды Васильевны Салий (урожденной Скубак); Ефимия Семеновна Глушко, родная сестра бабушки нашей дарительницы, Агафьи Семеновны Кияшко (в девичестве Деркач); Галина Семеновна Деркач, еще одна родная сестра бабушки Гаши,

Крайней слева в среднем ряду мы видим Харитину Лукиничну Кияшко, прародительницу рода, мать Афанасия Андреевича Кияшко, прабабушку нашей дарительницы. Рядом с ней — её муж, старейшина рода, отец Афанасия Андреевича Кияшко, Андрей Степанович, прадед нашей дарительницы. В центре снимка — Афанасий Андреевич Кияшко, его старший сын, наследник семейных традиций и продолжатель рода Александр Афанасьевич Кияшко и его мать, супруга Афанасия Андреевича, бабушка нашей дарительницы, Агафья Семеновна. Далее в этом ряду идут Екатерина Андреевна Иванская, сестра Афанасия Андреевича Кияшко, и Александра Семеновна Радчевская, сестра Агафьи Семеновны.

В нижнем ряду — будущие дядья нашей дарительницы, сыновья Афанасия Андреевича Кияшко, Анатолий Афанасьевич (в настоящее время проживает в Ростове) и Федор Афанасьевич (проживает в Краснодаре), а также двоюродный дядя дарительницы Николай Евменович Клименко, сын Ирины Андреевны Клименко и брат Любови Евменовны, которыми мы открыли перечисление этой дружной и многочисленной родни.

Групповой снимок учащихся мужского казачьего одноклассного училища мы уже разбирали и поэтому останавливаться на нем не будем. Скажем лишь, что в числе выпускников третьего года обучения (1913 год) запечатлены два брата Василий Куприянович Скубак (крайний справа в верхнем ряду) и Никифор Куприянович Скубак (пятый справа в переднем ряду), а также Николай Николаевич Клименко (крайний справа, сидящий на стуле). Это единственные из учеников, названные в надписи на обороте снимка с указанием отчеств.

Снимок атрибутировал сам Афанасий Андреевич (во всяком случае, все надписи на нем сделаны, как утверждает дарительница, его рукой), и это дает нам основание предположить, что уже в начале двадцатого века Скубаки и Клименко в какой-то степени роднились с родом Кияшко, или породнились с ним впоследствии. В таком случае малолетний Николай Клименко (крайний слева в переднем ряду группового семейного снимка Кияшко) мог быть двоюродным братом Любови Евменовны Клименко и внучатым племянником Ирины Андревны Клименко (в девичестве Кияшко), вышедшей замуж за Николая Николаевича Клименко, однокашника своего брата Афанасия Андреевича.

Родство запечатленных на снимке 1913 года братьев Скубак с зятем Афанасия Андреевича Киящко, Василием Сафроновичем Скубаком (снимок 1949 года), дарительницей снимков не подтверждается, однако Надежда Васильевна допускает, что оно вполне могло было быть, точно так же, как и родство ее мужа, Владимира Андреевича Салия, не так уж и важно в каком колене, с запечатленным на снимке 1913 года выпускником одноклассного училища Никифором Салий (третий слева в верхнем ряду). И впрямь — все мы одна семья: только начни разбирать свое родословие, и тут же обнаружишь такое хитросплетение родственных связей, что просто дух захватывает.

От книжных Кияшко, сквозных героев исторических повествований Федора Кубанского, Юрий Николаевич Кияшко и вообще открещивается: не было, мол, в нашем роду никого за рубежом, потому что, если б были, существовала б в семье Николая Федотовича об этом хотя бы какая-то легенда. Без мифов, выходит, нет и истории. Между тем, волей писателя его герои были даже поселены в том же самом куту, где проживает сегодня Юрий Николаевич Кияшко. Только он живёт по одну сторону парка имени 30-летия Победы, бывшей Церковной площади, по улице Пушкина, на которой, в частности, живу и я. А герои Федора Кубанского жили по другую сторону площади, в советское время получившей громкое имя — Красной.

В 30-е годы застройка в станице, даже в ее центре, была не такая плотная, как сейчас, и дом отца Юрия Николаевича, Николая Федотовича Кияшко, выходил огородами к реке Сосыке. Многочисленная семья Тараса Охримовича Кияшко проживала в доме, выходившем огородами к ручью Веселому, впадавшему чуть ниже по течению в реку Сосыку. Разделяло их большое кирпичное здание Староминского ссудо-сберегательного товарищества, впоследствии отделения Госбанка СССР. Больше, пожалуй, ничего не разделяло, за исключением, разве что, слухов: мол, проживали на той стороне какие-то Кияшки, да разметало их вихрями революции так, что и следа от них не осталось. Разве что искать тот след в далекой Америке. Только кто его будет сейчас искать? Кому это нужно?

За зданием «державного банка», в доме огородами к реке Сосыке, проживал в 30-е годы известный в станице человек, пионер колхозного строительства в районе, председатель колхоза «Герой Труда» Александр Николаевич Прус. Сейчас в доме на отцовском подворье живёт его дочь заслуженная учительница Российской Федерации Валентина Александровна Коленко (урожденная Прус). С ней у меня тоже прослеживается дальняя степень родства, и я её сейчас попробую обозначить.

Мои двоюродные братья по матери, мамины племянники, сыновья ее родной сестры, моей тети, Веры Антоновны Прус (урожденной Великой), являются Валентине Александровне двоюродными братьями по линии её отца, Александра Николаевича Пруса, брат которого Егор Николаевич Прус, ее родной дядя, был женат на Вере Антоновне. Кем же тогда мне приходится Валентина Александровна Коленко (Прус)? Очевидно, троюродной сестрой. Хоть и дальней, но «родычкой».

Еще больший «родыч» для меня — Александр Николаевич Прус. Правда, познакомился я с ним только в 60-е годы, а до этого был наслышан о нем больше со слов своих родителей. Но от своих двоюродных братьев знал еще с детства, что дядя у нас «голова колхоспа «Герой працi» («Герой труда»). И что сам он тоже герой — освобождал нашу станицу от немцев. И ни я, ни его более близкие родственники, в том числе его племянники, слыхом не слыхивали о трагедии, разыгравшейся с ним в 1933 году. О ней я узнал, только прочитав книгу Ф.Кубанского — исторические свидетельства очевидца тех событий.

Выписка-извлечение из Ф.Кубанского (с.180-184):

Сплошная коллективизация в зерносеющих районах Северного Кавказа прошла в широком масштабе, но результаты ее были неудовлетворительны. Для решительной и действенной борьбы против «кулацкого саботажа» на Кубань был командирован «железный нарком» Лазарь Каганович. При каждой МТС были созданы Политотделы, которые взяли под контроль всю деятельность колхозов: без ведома сотрудников Политотделов ни один председатель колхоза не мог принять самостоятельно ни одного решения.

7 августа 1932 года ЦИК и Совнарком СССР издали историческое постановление о борьбе с расхищениями социалистической собственности, знаменовавшее собой начало второй по счету революции в сельском хозяйстве страны. По приказу Кагановича у всех единоличников и во всех коллективных хозяйствах все хлебное зерно было конфисковано. То, что нужно было для посева, считалось неприкосновенным, но хранилось теперь не в колхозных амбарах, а на государственных складах. Положения это не спасало, хлеба все равно не хватало, и на Кубани, в Поволжье, на Украине и в Казахстане разразился невиданный голод.

Продовольственные пайки населению были до предела урезаны и выдавались только железнодорожникам, милиции и некоторым государственным служащим. В магазинах — никаких продуктов. На улицах валяются трупы. А в это время в портах Ейска, Новороссийска и Туапсе день и ночь грузятся зерном заграничные пароходы. Выполняется сталинский экспортный план. С одной лишь Кубани в 1933 году было отправлено за границу четырнадцать миллионов пудов зерна.

В Кремль идут ложные рапорты о благополучии в крае, и ни слова о случаях трупоедства, о массовой гибели людей. Зато повсеместно проходят судебные разбирательства по закону о трех колосках. Судят проголодавшихся колхозников, если кто-то из них, идя мимо колхозного поля, сорвет хоть один колосок, разотрет его на ладони и отправит несколько зерен в рот, и это заметит объездчик. Судят возчиков колхозного зерна, если после взвешивания его на колхозных весах (зачастую старых и неточных) он привозил его подводой на элеватор и, не дай бог, оказывалось расхождение с накладной хотя бы на один килограмм.

Однажды три колхозницы, Настя Пыдык, мать шестерых детей, Приська Довбня, старшая сестра Даши Кияшко, лишившаяся своего мужа, красного командира, погибшего от вражеской пули, и своих детей не имевшая, по получившая троих приемных от второго своего мужа, и тоже вдовца, колхозного бригадира Гавриила Довбни, и Наталка Кияшко, шли в станицу «со стэпу» мимо колхозного поля с кукурузой и, не удержавшись, сорвали по несколько початков еще не совсем созревшей кукурузы, чтобы накормить ими дома голодных детей.

— Приду домой, обварю початки, то-то будет радости моим карапузам, говорила с подъемом Настя, запихивая початки за пазуху.

— Мой Гаврило хоть и бригадиром, а толку никакого. Три початка несу его детям, пусть погрызут, может и мне достанется хотя бы половина початка, тихо промолвила Приська.

Наталка задержалась в кукурузе, и это её спасло. Невесть откуда, как из-под земли, вдруг появился колхозный объездчик. Сошел с коня, бесцеремонно обыскал колхозниц и, обнаружив у одной три, а у другой пять початков, сел опять на коня и погнал женщин по дороге в ближайший участок.

В Староминском Народном суде каждый день судили по несколько десятков человек, поэтому никого не удивило, когда с группой других подсудимых в зал суда привели Настю Пыдык и Приську Довбню.

— Обвиняемая Анастасия Пыдык, что вы считаете смягчающим вашу вину обстоятельством? — спросил Настю судья Венников.

— Та як же не обстоятельства, гражданин судья, шестеро детей у меня, и все есть хотят, а шо ж я для них зароблю в колхозе? — сказала печально Настя. — На трудодни дают дуже мало, живем впроголодь.

— Ха! Шестеро детей! А когда шла воровать, думала о судьбе своих детей?

— Як же не думала, гражданин судья, все время думала и думаю. Голодни мои дети, для них я нарвала кукургузы.

— Все ясно, сказал Венников и обратился к следующей подсудимой.

— Обвиняемая Ефросинья Довбня, признаете себя виновной?

— А шо толку с того, признаю или не признаю, все равно «червонца» не миновать. Мой первый муж воевал за советскую власть, погиб от вражеской пули. Неужели его кровь не стоит трех початков кукурузы, что я взяла на колхозном поле? Не для себя взяла, для детей другого моего мужа, Гаврилы Довбни, который в этом же колхозе работает бригадиром, день и ночь не вылезает с работы.

— Мы вас, гражданка Довбня, судим за расхищение социалистической собственности, а не за то, что ваш первый муж был красным командиром. И о детях Довбни нечего плакаться. Кстати, и до него, возможно, скоро доберемся.

Приговор неумолим: десять лет лишения свободы каждой с конфискацией лично им принадлежащего имущества.

А через две недели — новый процесс. Судебное разбирательство ведет все тот же Венников. На скамье подсудимых — председатель колхоза «Герой Труда» Александр Николаевич Прус и все члены правления колхоза, включая бригадира Гавриила Довбню. Еще и года не прошло, как плохо управляемый колхоз-гигант «Ленинский шлях» был расформирован и на его базе возникло двадцать мелких колхозов, в том числе колхоз «Герой Труда», или, как тогда говорили, «Герой працi». Мелкие хозяйства, естественно, еще не встали на ноги. И вот — показательный процесс. Председателя колхоза и все его правление судят за «массовые» случаи расхищения колхозниками социалистической собственности и невыполнение хозяйством плана хлебозаготовок.

Прус и Довбня приговариваются к расстрелу, остальные члены правления к различным срокам заключения, большинство — к десяти годам. Выездная коллегия Окружного суда смягчила приговор Прусу и заменила расстрел десятью годами заключения. Через год Александр Николаевич был освобожден и возвратился в свой колхоз. А Гавриилу Довбне приговор изменен не был, и в станице его больше не видели.

Его жена Приська через два года вернулась домой, но дети Гавриила обвинили ее в наветах на их отца и в семью не приняли. Она уехала на чайные плантации в Грузию, где тогда пристроилось много староминчан, и осталась там навсегда. Настя Пыдык тоже вернулась через два года, но трое ее детей за это время умерли с голода, а остальные были сданы в детский приют. Не выдержав такого потрясения, она в отчаянии бросилась в колодец и утопилась.

Кстати, в том же тридцать третьем году выездной коллегией Окружного суда был осужден как враг народа народный судья Венников. Он был разоблачен, как примазавшийся к советской власти бывший деникинский офицер, и бюро райкома партии исключило его из партии. А Александра Николаевича Пруса вскоре вновь избрали председателем колхоза, и он руководил им до своего призыва на фронт, выведя его до уровня лучших хозяйств района.

Два брата было у Александра Николаевича Пруса, оба работали до войны на руководящих должностях в среднем звене колхозного управления (Егор Николаевич, мой дядя, был зоотехником на МТФ). На фронт ушли все разом. Один из братьев погиб в первые же месяцы войны. Другой (мой дядя) пришел с войны с медалями «За отвагу», «За освобождение Софии», «За победу над Германией». Александр Николаевич имел целый иконостас боевых наград. Он служил командиром батальона 417-й Сивашской Краснознаменной ордена Суворова II степени стрелковой дивизии. Сформированная в феврале 1942 года в Тбилиси, дивизия прошла с боями свыше двух тысяч километров, освободила 17 городов, около 1300 населенных пунктов. В их числе — станицу Староминскую.

На подходе дивизии к станице по адресу, где проживала семья комбата дивизии, майора Александра Николаевича Пруса, была послана группа разведчиков. Дом командира стоял у дороги, ведущей в Староминскую из Канеловки, огородами к речке. Адрес разведчики нашли без труда, однако дверь им долго не открывали. Накануне по станице пронесся слух, что фашисты готовят расправу над семьями советских активистов, командиров Красной Армии, и жители боялись возможных провокаций.

Действительно, такая расправа намечалась, запланированная на 5 февраля 1943 года. В станицу уже прибыли специальные зондеркоманды с душегубками — машинами с крытыми кузовами для массового умерщвления людей выхлопными газами. Для осуществления этого изуверского плана немцам не хватило всего двух дней. 3 февраля станица Староминская была освобождена.

Вспоминает заслуженная учительница Российской Федерации Валентина Александровна Коленко (в девичестве Прус): «Когда наши вошли в станицу, мы с братом кинулись на улицу встречать отца. До войны отец работал председателем колхоза «Герой Труда» и был известным в станице человеком. На улице его плотным кольцом окружили знавшие его жители. Дома отец пробыл всего одну ночь. Окончательно пришел с войны уже после Победы. С двумя орденами Красной Звезды и шестью боевыми медалями на груди».

И снова возвратимся в довоенное время. На всех фотографиях довоенной поры Александр Николаевич Прус легко узнаваем. Вот он в президиуме общего собрания колхозников по довыборам правления колхоза «Герой Труда». Снимок густо «населен», на нем запечатлено более двухсот человек, в том числе четыре моих тетки по матери, Вера, Ольга, Мария и Матрена (мама, работавшая в колхозе учетчицей молока, а, по совместительству, еще и секретарем комсомольской ячейки, беременная вторым сыном, на снимке отсутствует).

Легко различимы на нем мой дядя, муж старшей из маминых сестер Веры Антоновны,, Егор Николаевич Прус, ну и, конечно, его старший брат, Александр Николаевич Прус, председатель правления колхоза, переизбранный председателем как раз на этом собрании. Почти весь первый ряд занимают разместившиеся прямо на земле оркестранты колхозного духового оркестра. В руках у них, видимо, для антуража, музыкальные инструменты — большой оркестровый барабан, оркестровые медные тарелки, труба, валторна. Крайняя справа в этом же ряду — пятилетная дочка Александра Николаевича, Валя, среди обязательной на подобных снимках детворы. Очень колоритный снимок, но особенно колоритна на нем фигура колхозного головы. Дородный, крупных форм, в черном пиджаке и белой косоворотке, он прямо-таки фокусирует на себя основное внимание.

Еще один густо «населенный» снимок. Посвящен он вручению переходящего Красного Знамени правления колхоза «Герой Труда» передовой бригаде животноводства. В центре снимка — председатель колхоза Александр Николаевич Прус, в рубахе-косоворотке с воротником стойкой, подпоясанной узким фабричным ремешком, со скрещенными на груди руками. Казачья форма Александра Николаевича была припрятана его матерью на дне домашней скрыни, и ничто в нем, кажется, не выдавало прямого потомка есаула Ивана Пруса, участника русско-турецкой войны 1877-1878 годов, награжденного в ходе балканской кампании орденом Святого Владимира 4-й степени. Впрочем, кое-что все-таки выдавало. Могучей комплекции, грузный, внешне он, может быть, и не очень походил на своего предка, но внутренне никак не портил былой породы, ибо природная ипостась казака это ипостась хлебороба и воина.

Мне очень нравится этот снимок из моего домашнего альбома. Крайняя справа в третьем снизу ряду на нем — моя тетя, передовая доярка колхоза «Герой Труда», невестка Александра Николаевича, Вера Антоновна Прус. По центру в этом же ряду, прямо за Александром Николаевичем, будущая моя мама, в белой кофточке, с челкой темных волос на лбу. Снимок датирован 1935 годом. Через год мама выйдет замуж, а еще через год в семье учителя-ликбезовца и секретаря комсомольской ячейки колхоза «Герой Труда» родится первенец — ваш покорный слуга собственной персоной.

Еще один похожий снимок посвящен встрече колхозников сельскохозяйственной артели «Герой Труда» с делегацией колхозников из Днепропетровской области. В переднем ряду — те же оркестранты с теми же инструментами (на переднем плане в траве видны оркестровые тарелки). В центре снимка — Александр Николаевич с дочкой Валей. Рядом с ним — руководители делегации соревнующейся с Кубанью области и тогдашние руководители

Староминского района. В этом же ряду — моя мама, Екатерина Антоновна Широкобородова (в девичестве Великая). Несколько месяцев назад она родила моего младшего брата Володьку, но из декретного отпуска уже вышла. Сидит в белой косыночке — бледная, усталая, красивая и счастливая.

На медные тарелки в траве я обращаю внимание неспроста. Не пройдет и двух лет, как начнется Великая Отечественная война, а еще через год в станицу вступят немцы. Музыкальные инструменты в колхозном клубе окажутся бесхозными, и местная пацанва решит разобрать их до прихода наших по домам. Моему другу Грише Петренко (кандидат технических наук, живет в Санкт-Петербурге, работает доцентом в Северо-Западном отделении Академии государственной службы и управления при Президенте РФ) достанутся медные тарелки. То-то его мама удивится, когда он притащит их домой. Но из дому тарелки не выбросит, припрячет их до времени в погребе.

Что же до романа Ф.Кубанского, то он неумолимо приближается к концу и так же закончится событиями войны, но до того произойдет еще много других событий, в том числе массовый голод 33-го года во всех зерносеющих районах страны — на Украине и в Поволжье, в Казахсатане и на Кубани. В 1934 году с продуктами питания в станице станет немного лучше, но в частной жизни рядовых колхозников во всем, кроме овощей и хлеба, будет продолжать ощущаться большой недостаток. Михаил, старший сын Петра и Даши Кияшко, устроится работать трактористом в МТС, однако трактора ни молока, ни сала не давали, а одной мягкой пахотой сыт не будешь. Даша и Наталка Кияшко работали на молочно-товарной ферме, колхоза «1-е Мая», имели дело с молоком, но с учетом производимой продукции стало совсем строго, и молока от них дома тоже не видели. 

Как-то после первомайской демонстрации собрались у Сафрона Падалки его ближайшие соседи: Петр Кияшко, Ермолай Фоменко, Василий Кунда и Григорий Гордиенко, чтобы отметить праздник. Петр Тарасович пришел с бутылкой водки, а в доме соседа никакой закуски, окромя цыбули на огороде. Позлословили станичники по поводу такого «порядка». Мол, не иначе как Сталин и Ворошилов все сало съели. А через три дня ко всем участникам этого «застолья» явились представители НКВД и всех, кроме Гордиенко, арестовали, предъявив им обвинение в злостной антисоветской пропаганде против партии и правительства, и лично против Сталина и Ворошилова. Кто же мог подумать, что Гордиенко окажется сексотом?

Судили всех по одной статье, но сроки дали разные: Ермолаю Фоменко 10 лет, Петру Кияшко и Сафрону Падалке — по пять, Василию Кунде — два с половиной года. Не в пример проклятому Венникову, который, как под гребенку, всем давал по десятке, постарались придать хоть какую-то видимость законности судебного разбирательства. Все четверо попали в Печорлаг НКВД, а уже оттуда — кто в Печорский, кто в Ухто-Ижемский лагеря Коми АССР. Петр Кияшко — в Ухто-Ижемский.

В 1936 году старшего сына Петра Тарасовича, Михаила Кияшко, призвали в армию, зачислили в танковое училище. И учебу в училище, и срок военной службы по её окончании он закончил благополучно, но демобилизован не был: между Советским Союзом и Финляндией началась война, и его направили на Финляндский фронт. Мало кто предполагал, что сопротивление финнов окажется столь ожесточенным. Вся местность за линией фронта была финнами заминирована. На минах взрывались и бойцы, и танки, причем даже в таких местах, где меньше всего можно было ожидать подобных «сюрпризов» врага.

Однажды разведывательный взвод лыжников с большими предосторожностями вошел в финскую деревню. Прочесали все избы: пусто. Вслед за лыжниками в деревню вошел танк Кияшко. Возле последней избы услышали приглушенный детский плач. Осторожно открыв дверь, командир танка вошел в избу и увидел в углу обыкновенную детскую люльку, в которой лежал охрипший от крика младенец. Только наклонился над ребенком, как раздался страшной силы взрыв. Михаила выбросило взрывной волной в открытые сени. Находившийся рядом с ним возле люльки боец был убит. Ребенок — тоже.

Два месяца провалялся Михаил в финском лазарете. Тут и война для него закончилась. Завершилась она присоединением к Советскому Союзу Выборга и всей западной Карелии, находившихся до этого в составе Финляндии. А для лейтенанта Михаила Кияшко — неизбежным в таких случаях прохождением фильтрации в лагерях НКВД и совсем уж неожиданной встречей со своим отцом в ОЛПе 2 (отделение лагерных пунктов № 2) под Ухтой.

Каких только заключенных не сидело в лагерях НКВД. Под Сыктывкаром обретался в ссылке знаменитый поэт Демьян Бедный. В Ухто-Ижемском лагере Петр Тарасович познакомился, и даже подружился, с членом РСДРП с 1905 года, бывшим матросом с «Авроры», героем Гражданской войны, награжденным двумя орденами Красного Знамени — этого символа Октябрьской революции, как писалось тогда в наградных документах, Александром Мироновичем Петрашко. Через него узнал, что в лагере сидит бывший комбриг Кармелюк, которого на Белорусских маневрах похвалил и принародно расцеловал сам нарком Ворошилов. Во всех газетах тогда об этом печаталось. Неужели не читал?

«Как же не читал? Конечно, читал. Да я только сегодня, когда вез сюда дрова, всю дорогу пел про Кармелюка». И Кияшко пропел один куплет: «За Сiбiром сонцэ сходэ, хлопцi нэ зiвайтэ, и на мэнэ Кармелюка всю надiю майтэ». — «То, пожалуй, был другой Кармелюк, — улыбнулся проходивший мимо их барака бывший комбриг. — Бо я при крепостном праве, при панщине, еще не жил. Но песню эту, конечно, знаю».

В другой раз Петрашко как бы ненароком познакомил его с молчаливым щуплым старичком небольшого росточка. Оказалось, это бывший заместитель наркома земледелия СССР профессор Зеленский. Еще один профессор прозябал на опытном поле ОЛПа — известный ученый Оболенский. Но встретиться в лагере с родным сыном — такое и во сне не могло ему привидеться. Одного не мог уразуметь Петр Тарасович — радоваться ему этой встрече с сыном, или огорчаться? Слишком уж явственен был рок, нависший над его семьей, над всем его родом.

 

ГОРЬКАЯ ПРАВДА О ГОЛОДЕ НА ХЛЕБНОЙ КУБАНИ

Не могу не прибегнуть здесь к крайне необходимой, как мне кажется, ремарке. Рок, о котором говорит Ф.Кубанский, преследовал не один только род Кияшко, но тысячи и тысячи подобных ему родов, а по большому счету — весь наш народ, претерпевший в двадцатом веке столь масштабные социальные катаклизмы, каких не знал до этого, пожалуй, ни один народ в мире. В их числе — революция и гражданская война, раскулачивание и расказачивание, насильственная коллективизация конца 20-х — начала 30-х годов и, как следствие коллективизации, такое трагическое явление, как голодомор 1933 года, приведший к невиданной потере страной генофонда, сопоставимой, по последствиям, разве что с потерями в разразившейся вскоре войне.

Строго говоря, начались все эти напасти не с революции, и даже не с гражданской войны, как и голодомором, естественно, не закончились. Начались они с позорного поражения России в первой мировой войне, с великой бойни, унесшей жизни нескольких миллионов наших соотечественников, в том числе более полумиллиона кубанцев, а завершились насильстивенной депортацией целых народов во время Великой Отечественной войны. В этом же ряду находятся невиданные по своим масштабам репрессии против своих же, советских, людей по политическим и религиозным мотивам.

Обо всех этих напастях нам, конечно, не рассказать, но о голодоморе мы просто обязаны поведать, потому что случилась эта напасть на богатой хлебной Кубани, в благодатном крае, испокон веку являвшемся житницей всей России и поставленном вдруг буквально на грань выживания. Случилось это не в средневековье, не во время Батыева нашествия, а в просвещенном двадцатом веке. Насильственное изъятие у населения всех запасов хлеба обернулось вакханалией злоупотреблений и настоящим варварством, да что там варварством — настоящим каннибализмом.

Правда, у Ф.Кубанского о голодоморе почти ничего не говорится. Не потому ли, что арестованный в 1929 году вместе со своими родителями, отцом Иваном Ильичом и мамой Анной Яковлевной, и высланный вместе с ними в Свердловскую область, Федор Иванович, хотя и прошел всеми кругами лагерного ада, свидетелем голодомора, по счастью, не был. Вот почему о голодоморе 33-го года он говорит буквально скороговоркой. Зато насколько он точен, насколько подробен в описании лагерной жизни.

Для жизнеописания писатель выбрал конкретную семью конкретного казачьего рода Кияшко, потому что пример семьи Кияшко был, и впрям, очень типичным, но при описании лагерной жизни он исходил, конечно, из личного опыта. Именно поэтому у него так мало свидетельств об искусственно спровоцированном в стране голодоморе. Как бы то ни было, мы не можем обойти стороной эту трагическую страницу в нашей казачьей истории. Но иллюстрировать её будем выписками-извлечениями не из Ф.Кубанского, а из архивных источников.

Собственно, разразившийся на Кубани в 1933 году голод был всего лишь очередным актом в великой трагедии, выпавшей на долю многострадального кубанского казачества в двадцатом веке. Главным действием в ней был насильственный слом векового хозяйственного уклада в казачьем крае, имевший целью уничтожить само бытование казаков. Мы не будем останавливаться на всех актах этой трагедии, а обернемся сразу к её апогею — к 1929 году, вошедшему в советскую историю как год Великого перелома. Это было время головокружения от успехов, время приснопамятного создания в крае колхозов-гигантов, и поскольку буквально через три года эти гиганты приказали долго жить, невольно возникает мысль о роковом его значении для судеб крестьянства.

На деле Великий перелом оказался предвестием великой беды, и чтобы яснее представить себе ее масштабы, перенесемся мысленно на один только день в Великую войну, которую ведет истерзанная внутренними распрями Россия против развязавшей войну Германии. Перед нами — справка лазарета семьи И.Н.Терещенко для раненых в Киеве (Киев, Большая Подвальная, д.38) за номером 581 от 8 июня 1915 года, выписанная на имя матери урядника 5-го Кубанского пластунского батальона Прокофия Ивановича Глушко в подтверждение того, что находившийся на излечении в лазарете ее сын в оный день скончался, будучи погребенным на Лукьяновском кладбище в городе Киеве. Подписана справка старшим врачом лазарета Протасовым. Подпись врача заверена печатью Лазарета № 1 семьи земского врача И.Н.Терещенко. Полыхает война, а где война, там обязательны горе и смерть.

И еще одна справка от того же числа на имя Татьяны Анисьевны Глушковой (станица Староминская, Кубанской области, Ейского отдела) в подтверждение того, что ее муж, Прокофий Глушко, умер 8 июня 1915 года в лазарете семьи И.Н.Терещенко и в тот же день был погребен на Лукьяновском кладбище города Киева, одетый в казенную форму, но без каких бы то ни было орденов, которых при нем не было. На могиле покойного был поставлен православный крест с надписью. Оставшиеся после его смерти 10 рублей переправяются Ейскому полицейскому управлению для передачи вдове. Справка подписал старший врач лазарета (подпись неразборчива).

Идет война, и идут по городам и весям великой страны многочисленные «похоронки», далеко окрест слышны церковные колокольные звоны, зовущие прихожан на поминальные отпевания убиенных на поле брани воинов. Как похоже и как не похоже все это на то, что случится уже в мирное время, менее чем через двадцать лет после Великой войны, когда смерть придет уже без войны и будет исчислять свой урожай не тысячами, а миллионами человеческих жизней, потому что сама человеческая жизнь будет обесценена настолько, что ничего не будет стоить. И некому и негде будет их помянуть, потому что все храмы к этому времени будут повсеместно разрушены.

Известно, что за годы Великой Отечественной войны Кубань потеряла 475 тысяч своих сынов, отдавших свои жизни за свободу и независимость любимой Родины, положив их на жертвенный алтарь Великой Победы. Известно, что втрое больше человеческих жизней унес на Кубани один лишь голодный 33-й год. В фотографиях об этой трагедии, естественно, не расскажешь, и поэтому мы будем апеллировать, в основном, к документам. Но начнем все-таки с фотографий.

Перед нами — групповой снимок семейства Трофима Исидоровича Горба, казака станицы Староминской, атамана Показательного Уманского отдела в период оккупации нашего края немцами (инв.номер 11053). Отнесли мы его к 1930 году. В ходе скрупулезно осуществленной апробации нам удалось установить, что на снимке запечатлены сам Трофим Исидорович, 1880 года рождения, его жена Анна Дмитриевна, 1879 года рождения, их сыновья: Гавриил, Петр, Иван и Михаил, жены сыновей (невестки Трофима Исидоровича и Анны Дмитриевны): жена Петра — Елизавета, жена Ивана — Александра, жена Михаила — Ольга, дети их сыновей: дочь Петра — Галина (Ганна, Анна), дочери Ивана — Анастасия и Раиса, дочь Михаила — Нина. Всего 13 человек. На снимке отсутствует жена Гавриила, считавшаяся в семье «гулящей», и дочь Трофима Исидоровича, Евдокия, находившаяся на ту пору в ссылке на Урале. Как видим, репрессии коснулись этой семьи еще в начале 30-х годов, но на этом, увы, не закончились.

В 1938 году органами НКВД был арестован младший сын Трофима Исидоровича, колхозник колхоза «1-е Мая» Михаил Трофимович Горб. Препроводили его в тюрьму, и — с концами. Был человек и сгинул, даже пыли от него не осталось. В полученной в 1963 году семьей Михаила Трофимовича справке о его реабилитации говорится, что справка выдается посмертно. Однако в графе о месте смерти и месте захоронения в справке — сплошные прочерки.

В приснопамятном 33-м году от голода умерли жена Трофима Исидоровича, Анна Дмитриевна, его старший сын, Гавриил, невестки Елизавета и Александра, все четверо его внучек. Однако стать атаманом при немцах его подвигла не озлобленность против Советской власти (в начале войны он работал председателем колхоза «Комсомолец» и с властью вроде бы ладил), а доверие стариков, желание предотвратить массовый угон в Германию земляков-станичников.

Связной между ним и подпольем была известная активистка 30-х годов Лиза Капранова (урожденная Николенко), работавшая в годы войны председателем колхоза «Красный пахарь». Она передавала подпольщикам списки лиц, предназначавшихся к угону, и те переправляли молодых людей в партизанский отряд в плавни. Своим общественным служением Трофим Исидорович оставил о себе добрую память в народе, и все же оставаться в станице после изгнания из нее немцев было небезопасно, и он ушел с отступающими войсками противника. Умер в 1946 году в лагере для перемещенных лиц в Зальцбурге (Австрия).

Ниже поименованный документ впрямую Трофима Исидоровича Горба не касается, но касается его родни. Речь идет о письме внучатого племянника Трофима Исидоровича, Даниила Исидоровича Горба, отправленном им еще в 1991 году на имя правления Староминского казачьего общества и по ряду объективных и субъективных причин оставшемся безответным. В прошлом казак станицы Староминской, проживавший в 1991 году в Курганинском районе Краснодарского края (было ему в ту пору уже 82 года), Даниил Исидорович Горб просил староминских казаков подтвердить факт высылки его семьи в 1930 году в Ставропольский край, где от некогда большой семьи, численностью в десять человек, осталось меньше половины. Остальные вымерли в 33-м году на поселении с дивным именем Дивное.

Отец Даниила Исидоровича, Исидор Иванович Горб, 1882 года рождения, приходился Трофиму Исидоровичу двоюродным братом, и по понятным причинам проситель в своем письме на Трофима Исидоровича не ссылался. На момент выселения семья Горбов проживала на хуторе Латыши Новоясенского сельского Совета, а до переезда на хутор — в восьмом квартале станицы Староминской, «ближе к выгону, где была ветряная мельница». Только где они сегодня — тот хутор, тот квартал, тот выгон, та ветряная мельница? Где их сегодня найдешь, свидетелей случившейся когда-то трагедии?

В фондах Староминского историко-краеведческого музея имеется групповое фото кубанских казаков, атрибутированное нами 1913 годом (инв.номер 12339). В центре снимка — казак станицы Староминской Ейского отдела Кубанского казачьего войска Алексей Георгиевич Петренко с двумя своими шуринами, Федотом Кирилловичем и Петром Кирилловичем Петренко (супруга Алексея Георгиевича, Мария Кирилловна, в девичестве имела такую же фамилию, как и ее муж, и сегодня, пожалуй, в станице самую распространенную). Все трое служили в конвойной сотне наместника на Кавказе, великого князя Николая Николаевича. На снимке имеется фирменный оттиск фотографии С.М.Посуньяна, бывшего поставщиком наместника Его Императорского Величества на Кавказе.

Другое фото, на котором мы также видим всех троих Петренко, и зятя, и шуринов, датируется ноябрем 1930 года (инв.номер 12340). Это коллективное фото участников 1-й районной конференции Союза лесных и сельскохозяйственных рабочих. Под снимком читаем: «Привет 1-й райконференции Союза л.с.х. рабочих». Первый слева в первом ряду (в кубанке и черном пальто) — Алексей Георгиевич Петренко. В этом же ряду его шурины, Федот и Петр Кирилловичи. Все трое, спустя три года, будут похоронены в одной безымянной могиле на гражданском кладбище, что располагалось в самом центре станицы, на месте нынешнего станичного стадиона. Всех троих унесет разразившийся на Кубани невиданный доселе голод, получивший в истории название массового голодомора 1933 года.

Были голодомору свои объяснения и свои объективные предпосылки, и главная из них — это насильственная, проведенная форсированными темпами и в уродливых формах коллективизация единоличных хозяйств, или, как тогда говорили, социалистическая реконструкция села, целью которой ставился отрыв крестьян от веками устанавливавшегося уклада жизни. Об этом уже столько написано и столько говорено, что сказать новое слово о голодоморе будет очень трудно, практически невозможно, и мы бы, наверное, не взялись за эту тему, если бы не то обстоятельство, что многие политики в соседственной нам независимой Украине подают эту трагедию как геноцид советской власти исключительно против украинского народа, что не просто исторически неверно, но и попросту аморально. Аморально перед памятью 14 миллионов человек, жизни которых унес один только год — воистину черный год в нашей отечественной истории.

Расскажем об этой трагедии на основе архивных документов, и только в самых необходимых случаях будем обращаться к фотографиям и к свидетельствам очевидцев. Начнем с того, что советская власть никогда не благоволила крестьянству, обвиняла его в разного рода уклонах, и только генеральная линия партии большевиков, по определению, была пряма, как указующий перст.

В декабре 1928 года Оргбюро ЦК ВКП(б), заслушав отчет секретаря Кубанского округа ВКП (б) о состоянии сельского хозяйства в округе, признало, что на Кубани не достаточно остро ведется борьба с кулаком, что многие партийные организации засорены перерожденцами, а значительная часть коммунистов обросла личными хозяйствами. В партийных организациях округа тут же была развернута чистка партийных рядов, в ходе которой было исключено 20 процентов коммунистов, а всего по Северо-Кавказскому краю, в который входила тогда Кубань, 45 процентов коммунистов лишились своих партийных билетов.

Станичные Советы округа один за другим принимали решения об утверждении списков граждан по их имущественному состоянию: шло искусственное размежевание людей на богатых и бедных. Согласно спискам, число зажиточных хозяйств значительно превышало число малоимущих бедняцких хозяйств (в Староминской это соотношение составляло два к одному), тем не менее, вместо того, чтобы подтягивать бедняцкие хозяйства до уровня зажиточных, был взят курс на борьбу с кулаком и ущемление середняков.

Если до 1928 года решения центральных органов были направлены, главным образом, на ограничение кулачества от дальнейшего обогащения (увеличение налога, конфискация излишков зерна), то уже в 1929 году все постановления правительства призывали к ликвидации кулачества как класса. Ставилась задача конфискации у кулаков тягловой силы и инвентаря, высылки кулаков и их семей в отдаленные районы страны — в Сибирь, Казахстан, на Урал и на Крайний Север. Местные органы получили право производить аресты кулаков, вести против них судебные преследования.

В ноябре 1928 года в Староминской был впервые проведен слет бедноты. Ставка делалась на раскол хлеборобов, натравливание одной части населения на другую — меньшую на большую. Впрочем, большую часть населения составляли середняцкие хозяйства, но середняков нередко искусственно записывали в кулаки, а к бедняцким относили семьи, которые имели даже больше земли, чем зажиточные хлеборобы, к примеру, имевшие много детей.

Коллективизация в станице проходила с большими трудностями. Были случаи, когда вступившие в колхозы в массовом порядке забирали свои заявления обратно. В октябре 1929 года было объявлено, что единоличникам, не желающим вступать в колхозы, вдвое уменьшат нарез земли и вдвое повысят налог. Это было силовое принуждение хлеборобов вступать в колхозы, ибо, не имея земли, они не могли вести свои хозяйства. Чем же, в таком случае, прикажете кормить свои семьи?

А потом единоличников предупредили, что весной земля вообще будет нарезаться в последний раз. При этом станичный Совет прекратил выдавать на руки справки, разрешающие выезд за пределы района, даже на учебу. Крестьян, что называется, загнали в угол. 27 ноября 1929 года Северо-Кавказский крайком ВКП(б) принял постановление «О сплошной коллективизации Северного Кавказа». Руководствуясь этим постановлением, местные власти усилили репрессивные меры против единоличников по вовлечению их в колхозы. Наиболее строптивые десятками семей высылались из станицы с полной конфискацией имущества.

Перед нами — справка, выданная старшим милиционером 1-го участка отделения внутренних дел Староминского РИКа Михаилу Степановичу Децине в подтверждение того, что у него конфисковали обложенный кирпичом дом, амбар, сарай на две доски, половник на одну доску, сарай досчатый, крытый камышом, лошадь рабочую с упряжью, лошадь нерабочую, две арбы, одни конные грабли, сани легковые, садилку, сенокосилку, две бороны, сеялку, бедарку, линейку, два ящика от бричек, две дойные коровы, три нетели, 15 овец, три с половиной стога сена, четверо ясель, четверо закромов, 1008 пудов товарного зерна, 12 пудов фуражного зерна, 15 пудов муки, швейную машинку «Зингер». Как только рука не устала перечислять чужое добро!

Описывание конфискуемого имущества производила специальная комиссия из актива Совета. Значительная часть имущества при этом разворовывалась. Члены раскулачиваемой семьи грузились на подводу и отправлялись к специально прибывшему на железнодорожный вокзал поезду. Глава семьи, арестованный за две-три недели до высылки (видимо, чтобы не убежал), содержался все это время в «леднике» — холодном карцере, что располагался в здании напротив Совета, в доме бывшего атамана Кислого, связанном с Советом подземным переходом через дорогу. Большинство раскулаченных отправлялось на Урал, в Казахстан и в Западную Сибирь на заготовку леса.

В фондах районного музея имеется оригинал письма репрессированного Кирилла Митрофановича Решетняка, из которого можно узнать о тяжелейшем характере работ на заготовке леса, трескучих сибирских морозах, а об условиях лагерной жизни красноречиво свидетельствует его просьба прислать хотя бы кусочек мыла. «Курева здесь нет, но я его и не прошу. Мне бы только немного мыла, хотя бы руки помыть».

Богаты фонды нашего музея, и все же не было в них до последнего времени ни одной фотографии раскулаченных земляков, и было так, пока в музей не пришла Таисия Павловна Кононенко и не принесла нам фотографии членов своей семьи, в том числе своих родителей, высланных в 1930 году в село Дивное Ставропольского края, отца, Павла Михайловича Яценко, и мамы, Ольги Прокофьевны (мама была сфотографирована уже в гробу).

У ее деда по отцу, Михаила Анисимовича Яценко, была своя молотилка, которая после смерти старого Яценко досталась его сыну, Павлу Михайловичу. Вся округа пользовалась молотилкой, хотя она и не являлась имуществом общественной запашки станицы Староминской, а после раскулачивания семьи ею долго еще пользовались колхозники сельхозартели «Авангард», которым она досталась не за понюх табака.

Проживал ее дед по ул.Ярмарочной, 288 (сейчас на его подворье живут совсем чужие люди). Сын Михаила Анисимовича, Павел Михайлович, 1903 года рождения, женился на Барилко Ольге Прокофьевне, 1905 года рождения. В 1926 году у них родилась дочь, Таисия (в девичестве Яценко, по мужу Кононенко). Бабушкин род ее оказался долговечнее дедушкиного: бабушка по матери, Акулина Александровна Барилко (Цесарская), родилась в 1861 году и умерла в 1961 году, то есть прожила ровно сто лет. Мама ее, Ольга Прокофьевна, умерла на тридцать лет раньше своей матери.

Сосланные в село Дивное с малолетней дочерью на руках, супруги Яценко не спешили расширять свою семью, но Бог рассудил иначе, и Ольга Прокофьевна забеременела. Посоветовавшись с мужем, решилась на аборт. Операция прошла неудачно: на переданном Таисией Павловной музею траурном снимке (в книгах учета музейных поступлений он пока не оприходован) запечатлены похороны Ольги Прокофьевны Яценко. За гробом разместились безутешный вдовец, Павел Михайлович Яценко, его соседи-одностаничники Петренко и Лях, его восьмилетняя дочка Таисия. Годом раньше, в голодный 33-й год, Павел Михайлович схоронил сразу трех своих детей. И вот — трагическая смерть супруги.

Со своими соседями, Ляхом и Петренеко, семья Яценко дружила еще в Староминской, поддерживали друг друга и в ссылке. Семьи были крепкие, пользовались в станице большим авторитетом. У Ляха была своя ветряная мельница, которая в личной собственности числилась номинально: услугами владельца мельницы пользовались десятки семей юго-западного края станицы. У отца участника Великой войны, Георгиевского кавалера Ивана Петренко была, как и у Яценко, своя молотилка. Петренко-старший был доверенным станичного общества при атамане Усе, а в доверенные абы кого люди не выбирали. Дом Петренко, кирпичный, круглый, с четырехскатной железной крышей, до сих пор сохраняется на улице Кубанской, хотя и представляет собой печальное зрелище: бурьян растет даже по фронтону здания. Увы, строения так же недолговечны, как и люди.

В конце 30-х годов Павел Михайлович сумел справить для Таисии документы и отправил дочь на свою отчину в Староминскую. Дедов дом на Ярмарочной к тому времени был давно реквизирован, и Таисия Павловна напросилась на жительство к своим родственникам. 14-тилетней девчонкой пошла она в колхоз и, несмотря на свое малолетство, получала даже грамоты за ударничество.

Неожиданно на порог пришла война, и Таисия полной мерой хлебнула горького горя, но это было общее горе всего народа, и поэтому оно не было такое горькое, как, скажем, горе ссылки. А после войны и вообще нашла свое счастье — вышла замуж за красавца-фронтовика Васю Кононенко (фото покамест не оприходовано). И хотя было ее счастье совсем коротким — от ран и контузий муж вскоре умер, супруги успели завести себе детей, и сегодня ее семья сильно разрослась, представляя собой могучую ветвь рода Кононенко. Ветвь рода Яценко на ее генеалогическом древе получилась гораздо короче.

Траурный снимок 1934 года — это первый и пока единственный снимок, на котором можно увидеть староминских кулаков начала 30-х годов. Как говорил побывавший в 80-х годах в Староминской бывший кулак Петренко, не кулаки они были, а дураки. Это сейчас, мол, впору нас раскулачивать: каждый имеет дома-хоромины, у каждого — по машине. А тогда и богатства было, что три пары быков, да паровая молотилка с локомобилем. Ничего не скажешь, хорошая была техника, но ведь пользовались ею не одни только Петренки. За умеренную плату ее арендовала добрая треть станицы. Что у Петренко, что у Яценко, что у других хозяйственных хлеборобов. А дураками были, потому что косились на новую власть, роптали против новых порядков, неохотно шли в колхоз. Забывали о том, что плетью обуха еще никогда не удавалось перешибить.

Коллективные формы хозяйствования — групповые отруба, супряги, коммуны, товарищества по совместной обработке земли — существовали на Кубани, в том числе в Староминском районе, начиная с 20-х годов, но в 1929 году все хозяйства староминского куста поглотил один колхоз-гигант «Ленинский шлях», а мелкие хозяйства канеловского куста — колхоз-гигант «Комбинат». В соседнем, Каневском районе был создан и вообще один на всю округу колхоз-гигант имени Газеты «Правда». Первое время колхозы-гиганты даже гремели. «Ленинский шлях», например, в первый год своего существования добился неплохих результатов в растениеводстве и животноводстве, и о нем много писалось в прессе.

В каталогах Всероссийской книжной палаты начала 30-х годов имелись многочисленные печатные издания, пропагандировавшие опыт колхоза-гиганта. Назовем хотя бы имеющуюся в музейных фондах книгу А.Радина и Н.Стернина «Ленинский шлях»: опыт организации и подготовки к севу одного крупного колхоза» (Ростов-на-Дону, 1930 год). Из других печатных изданий можно отметить книжку тех же авторов «Опорные пункты завершения сплошной коллективизации» (Ростов-на-Дону, 1931 год) и вышедшую в издательстве Сельколхозгиз в 1932 году книгу очерков ударной работы староминских колхозников (Н.Марченко и А.Семикин, «Ударники уборочной страды»).

Вскоре, однако, выяснилось, что колхоз в таких размерах абсолютно неуправляем, и в 1932 году его разукрупнили, а на его базе создали 20 мелких сельхозартелей. Некоторые из них, колхозы «Красное знамя» и «Большевик», сохранили свои названия до наших дней, другие — колхозы имени Сталина, имени Карла Маркса, имени Энгельса, имени Красных партизан, «Красный пахарь», «Красный путь», «Путь к социализму», «Ленинский путь», «Комсомолец», «Авангард», «20 лет Октября», «Герой труда», имени Белорусского военного округа, имени Шевченко, имени Гамарника, имени Щербака, имени Кагановича, имени Шеболдаева — остались своими названиями в истории колхозного строительства. Кто такой Гамарник, сегодня, наверное, скажет уже не каждый, а кто такой Шеболдаев, и вообще никто не скажет.

Одно время в границах нашего района существовал колхоз имени Ларина. Я, грешным делом, думал, что Ларин (он же — Лурье) — это тесть Бухарина. Оказалось, однофамилец. Кем же они были, эти люди, еще при жизни своей увековечивавшие себя присвоением своих имен как грибы нарождавшимся колхозам? Покажем это на примере Шеболдаева и Ларина. Один был секретарем Северо-Кавказского крайкома партии, другой — председателем крайисполкома. И оба — активными проводниками политики партии, преступного курса на уничтожение лучшей части крестьянства.

Урожай 1932 года на Кубани оказался значительно хуже, чем в 1931 году (по оценкам специалистов, он составил на круг всего 4,5 центнера зерна с гектара). Несмотря на это, план хлебозаготовок для Северного Кавказа был установлен непомерно высокий — в 190 миллионов пудов. Когда же стало ясно, что план не будет выполнен, объяснение нашлось одно — саботаж. Политбюро ЦК ВКП (б) направило на Северный Кавказ комиссию в составе Ягоды, Шкирятова, Микояна и Юркина для ознакомления с положением дел на местах и принятия безотлагательных мер. Возглавлял комиссию нарком Лазарь Моисеевич Каганович.

Комиссия стала на путь жесточайших репрессий как главного средства выполнения плана хлебозаготовок. Именно в это время была придумана практика занесения не выполнивших план хлебосдачи станиц на «черную доску». Систему «черных досок» (в отличие от «красных досок» почета) ввел секретарь Северо-Кавказского краевого комитета ВКП (б) Б.П.Шеболдаев. Уж не за это ли свое рвение он удостоился чести дать свое имя одному из староминских колхозов? В станицах, занесенных на «черную доску», полностью изымалось не только зерно, но и съестные припасы, из магазинов вывозились все товары, и они закрывались, запрещалась всякая торговля. Населенные пункты, окруженные войсками, превращались в резервации, откуда был единственный путь — на кладбище.

Первые сообщения о «черных досках» мы видим в постановлении бюро Северо-Кавказского крайкома ВКП (б) «О ходе хлебозаготовок и сева по районам Кубани» от 4 ноября 1932 года. За срыв плана по севу и хлебозаготовкам, читаем в постановлении, занести на черную доску станицы Ново-Рождественскую Тихорецкого района, Медведовскую Тимашевского района и Темиргоевскую Курганинского района. Далее мы процитируем документ дословно.

Выписка-извлечение из постановления бюро Северо-Кавказского крайкома ВКП (б) от 4 ноября 1932 года:

В отношении станиц, занесенных на черную доску, применить следующее:

а) немедленное прекращение подвоза товаров и полное прекращение кооперативной и государственной торговли на месте и вывоз из кооперативных лавок всех наличных товаров;

б) полное запрещение колхозной торговли, как для колхозов, колхозников, так и единоличников;

в) прекращение всякого рода кредитования и досрочное взыскание кредитов и других финансовых обязательств.

В качестве последнего предупреждения в отношении наиболее позорно проваливающих сев и хлебозаготовки районов: Невинномысского, Славянского, Усть-Лабинского, Брюховецкого, Старо-Минского, Кущевского, Павловского, Кропоткинского, Ново-Александровского и Лабинского полностью прекратить завоз товаров в кооперативные и государственные лавки этих районов, а в отношении Ейского, Краснодарского, Курганского, Кореновского, Отрадненского, Каневского, Тихорецкого, Армавирского, Тимошевского и Ново-Покровского районов не только прекратить завоз, но и полностью вывезти товары со всех складов райпотребсоюза и товарных баз промышленности и кооперации.

С ноября 1932 года по январь 1933 года решениями Северо-Кавказского крайкома ВКП (б) на «черную доску» было занесено 15 станиц, в том числе Уманская, Старощербиновская, Стародеревяновская и другие. Староминская была кандидатом на занесение, но ее что-то спасло. О спасении мы говорим не ради красного словца. Участь репрессированных станиц была ужасной. Население их выселялось в Сибирь, станицы лишались своих исторических названий. Именно по этой причине станица Уманская стала носить название Ленинградской, Урупская была переименована в Советскую, а Полтавская — в Красноармейскую. Из станиц Полтавской, Медведовской и Урупской были выселены все жители — 45639 человек. Это был и впрямь настоящий геноцид. Только не геноцид против одного какого-либо народа, а геноцид против всех крестьян. Не по этническому, а по сугубо классовому принципу.

Во всю заработала карательная машина государства, подняли голову разного рода перерожденцы и недобитки, а если говорить простым языком — всякого рода отбросы общества, прежде всего, пьянь и голытьба. Толпы «активистов», которым выделялись специальные продовольственные пайки, ходили по хуторам и станицам, отбирая у людей последнее — бураки, кабаки, семечки подсолнуха, фасоль, горох, макуху. Цель была одна — под страхом голодной смерти заставить людей отдать, как утверждала партийная пропаганда, «спрятанное от государства зерно», любой ценой выполнить план хлебопоставок.

Непосильные налоги и без того сделали колхозников заложниками Советской власти: почти все, что ими производилось, они вынуждены были отдавать государству. Но тут предлагалось поскрести по сусекам и вымести все до единого зернышка. Сдать государству не только товарное, но и посевное, и фуражное зерно. Стоит ли удивляться, что от бескормицы начался массовый падеж скота, и это стало предвестием надвигающегося голода. В полной безысходности люди толпами повалили на поля, чтобы ножницами настричь колосьев и хотя бы пшеничной полбой накормить пухнущих от голода детей. Во время уборочной в тех же целях набивали зерном карманы, прятали его в исподнее белье. Рок голодомора маячил уже воочию.

Когда о фактах массового воровства доложили Сталину, он собственноручно написал текст «Закона об охране социалистической собственности». В качестве меры судебной репрессии за хищение колхозного имущества определялся расстрел с полной конфискацией личного имущества. При смягчающих обстоятельствах расстрел мог быть заменен лишением свободы на срок не менее 10 лет, и также с конфискацией всего имущества. Это дословный текст судебного нормативного акта в сталинской редакции. Амнистия по делам этого Закона не разрешалась.

А вот документ, страшнее которого и вообще, наверное, не найти во всей истории сталинского режима: 24 января 1933 года секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) Б.П.Шеболдаев телеграфировал ЦК ВКП(б), что, начиная с ноября 1932 года, за два месяца и двадцать дней хлебозаготовок, в крае было арестовано около 100 тысяч человек. Из них 26 тысяч было вывезено за пределы края, а 70 тысяч заточено в тюрьмы и лагеря.

И снова предоставим слово документам — спецсообщениям Секретно-политического отдела ОГПУ «О ходе выселения кулаков из районов Кубани Северо-Кавказского края» от 16 декабря 1932 года с грифом «Совершенно секретно». Телеграфный стиль и протокольную форму документов полностью сохраняем.

Выписка-извлечение из спецсообщения секретно-политического отдела ОГПУ от 16 декабря 1932 года:

С 5 декабря по 7 декабря из СКК отправлено 3 эшелона:

1. Со ст. Полтавская 208 семей, 1097 чел. на ст. Осокаровка (Казахстан).

2. Со ст. Тимошевская 332 семей, 1677 чел. на ст. Котлас (Северный край).

3. Со ст. Тихорецкая 259 семей, 1177 чел. на ст. Осокаровка (Казахстан).

Всего 799 семей, 3951 человек. Подъем, стягивание и погрузка прошли спокойно.

За 7 декабря с.г. отправлено 2 эшелона:

Эшелон № 4 со ст. Сосыка назначением до ст. Котлас (Северный край) всего 376 семей, или 1754 чел., из них мужчин 514 человек.

Эшелон № 5 со ст. Тихорецкая назначением до ст. Осокаровка (Казахстан) всего 274 семьи, или 1221 чел., из них мужчин 330 человек.

Начальник СПО ОГПУ: Г. Молчанов.

Пом. начальника СПО ОГПУ: Люшков.

В ряде документов той поры в качестве пункта высылки в Казахстан упоминается некая Осокаровка. Это село Осакаровка, основанное русскими переселенцами еще в столыпинские времена. Нынче — районный центр одноименного Осакаровского района Карагандинской области. Я не знаю, высылались ли в Осакаровку кулаки из станицы Староминской, но доподлинно знаю, как удивительно переплелись судьбы староминчанина Даниила Никитовича Иващенко и осакаровца Ивана Ивановича Иванова.

Оба были участниками Великой Отечественной войны. Оба пришли с войны инвалидами: у Даниила Никитовича была ампутирована левая нога, у Ивана Ивановича — обе ноги до колена. Оба, несмотря на инвалидность, сели за штурвалы своих комбайнов, добившись выдающихся для своего времени результатов в хлебоуборке, стали Героями Социалистического Труда. Крестьяне, они везде и во все времена были солью земли, совестью нации, демонстрировали образцы трудолюбия.

Однако вернемся в 30-е годы. Газеты той поры буквально пестрели сообщениями о репрессиях. К примеру, только в пяти номерах ростовской газеты «Молот», между 8 и 15 ноября 1932 года, сообщалось о расстреле 43 человек. Краснодарская межрайонная газета «Красное Знамя» в номерах за 10, 11 и 12 ноября объявляла о приговорах к расстрелу 20 человек. «Места заключения, — докладывал в своей телеграмме Шеболдаев, — перегружены, наблюдаются вспышки эпидемий. Возникли трудности с охраной заключенных». И все это — на фоне уже начавшегося голодомора, когда в станицах и хуторах были съедены все собаки и кошки и дело дошло до настоящего людоедства.

Люди хотели только есть. Не было сил ни страдать, ни плакать. Ни по умершим детям, ни по родителям. Смерть стала настолько будничной, что люди воспринимали ее просто как избавление от мук. Голод лишал человека его человеческой сущности: матери поедали своих детей, соседи вылавлили шедших в школу ребятишек, чтобы, питаясь их мясом, хоть как-то выжить. Мои тетки — Матрена Антоновна Волошко, Ольга Антоновна Петренко, Вера Антоновна Прус, моя мама, Екатерина Антоновна Широкобородова, рассказывали мне о случаях людоедства, называли станичников, ставших жертвами голода, то есть буквально съеденных другими. Я не могу назвать их по-фамильно: это было бы просто безнравственно.

Только весной, в начале марта, вспоминал мой отец, Андрей Иванович Широкобородов, в школах начали выдавать детям по миске мамалыги — кукурузной каши, сваренной на воде. Станица выглядела страшно: разрушенные дома без крыш, зияющие пустотой глазницы окон без луток и рам, которые пошли зимой на растопку, заросшие бурьяном огороды. И вдвое разросшееся за один только год станичное кладбище. В 1933 году умерли и были похоронены на нем мой дедушка по матери, староминский казак Антон Зиновьевич Великий, мой дедушка по отцу, Иван Семенович Широкобородов, и моя бабушка по отцу, Агафья Григорьевна Широкобородова, бывшие крестьяне Больше-Жировской волости Курской губернии. Все — за четыре года до рождения их внука.

Хоронили людей не только на кладбище, да и не могло оно разместить всех почивших. Уничтожая людей, злодеи пытались уничтожить саму память о них: места захоронений (ямы, глиняные карьеры) никак не обозначались, людей, которые пытались вести учет жертв, расстреливали как злейших врагов народа, книги записей рождений и смертей уничтожались. По многим станицам прокатились карательные акции. К примеру, на станичной площади в Тихорецкой специальная карательная экспедиция из латышей, мадьяров и китайцев (все кавалеры ордена Красного Знамени) за три дня расстреляла около 600 пожилых казаков.

Рассказывать о случаях каннибализма в своей станице я посчитал безнравственным, однако сошлюсь на официальный документ — информацию Секретно-политического отдела ОГПУ от 7 марта 1933 года о голоде в районах Северо-Кавказского края. В информации упоминается и наш, Староминский, район, и читать ее без спазм, увы, невозможно.

Выписка-извлечение из информации секретно-политического отдела ОГПУ от 7 марта 1933 года:

7 марта 1933 г. Совершенно секретно.

Тов. Менжинскому, Ягоде, Прокофьеву, Агранову.

В отдельных населенных пунктах целого ряда районов СКК отмечается обострение продзатруднений. [Особенно наглядны они] в районах: Курганинском, Армавирском, Ново-Александровском, Лабинском, Невинномысском, Моздокском, Ессентукском, Крымском, Анапском, Ейском, Староминском, Кущевском, Тихорецком, Медвеженском, Ново-Покровском, Каневском, Краснодарском, Павловском, Кореновском, Майкопском, Вешенском, Калмыцком, Константиновском, Тимошевском.

По далеко не полным данным, в этих районах учтено:

Опухших от голода 1742 чел.

Заболевших от голода 898.

Умерших от голода 740.

Случаев людоедства и трупоедства — 10.

В голодающих населенных пунктах имеют место случаи употребления в пищу различных суррогатов: мясо павших животных (в том числе сапных лошадей), крыс и т.п.

Курганинский район. Наблюдается массовый выход в поле населения с лопатами, топорами для копки мерзлого картофеля и бурака. На одном из участков поля станицы Курганной обнаружено до 3 тыс. чел. мужчин, женщин и детей, собиравших оставшиеся неубранными овощи. В станице появилась вспышка брюшного тифа.

Ново-Александровский район. Ст. Воздвиженская. Все собаки и кошки в станице съедены. Единоличница Щеглова, имея двух детей, питалась мясом собак. Обследованием квартиры найдены две собачьи головы, приготовленные для изготовления холодца.

Ейский район. Ст. Ново-Щербиновская. Колхозница Голояд имеющая до 500 трудодней, питается древесными опилками. Единоличник Довженко питается собачьим мясом и крысами, семья его в 6 чел. (жена и дети) умерли от голода.

Ново-Покровский район. Ст. Калниболотская. Население в массовых размерах употребляет в пищу мясо кошек, собак и крыс. За последние две недели учтено около 100 смертных случаев.

Лабинский район. Ст. Родниковская. 20 февраля заместитель начальника политотдела МТС обнаружил толпу в 30 чел., которые откапывали убитую сапную лошадь, намереваясь разобрать ее на мясо.

На почве голода в некоторых станицах Ейского, Старо-Минского, Тихорецкого, Невинномысского, Кущевского и Армавирского районов имели место случаи людоедства и трупоедства.

Ейский район. Ст. Должанская. 22 февраля комиссия по оказанию помощи продовольствием, произведя обследование, установила, что гражданка Герасименко употребляла в пищу труп своей умершей сестры. На допросе Герасименко заявила, что на протяжении месяца она питалась различными отбросами, не имея даже овощей, и что употребление в пищу человеческого трупа было вызвано голодом.

В той же станице установлено, что гражданин Дорошенко, оставшись после смерти отца и матери с малолетними сестрами и братьями, питался мясом умерших от голода братьев и сестер. Оказана помощь выдачей хлеба.

Ст. Ново-Щербиновская. В 3-й бригаде колхоза жена кулака Елисеенко зарубила и съела своего 3-х летнего ребенка, семья Елисеенко состоит из 8 чел., которые питаются различными суррогатами (сурепка, силос и пр.) и мясом собак и кошек.

На кладбище обнаружено до 30 трупов, выброшенных за ночь, часть трупов изгрызена собаками. Труп колхозника Резника был перерезан пополам, без ног, там же обнаружено несколько гробов, из которых трупы исчезли.

В 3-й бригаде жена осужденного Сергиенко таскает с кладбища трупы детей и употребляет их в пищу. Обыском квартиры и допросом детей Сергиенко установлено, что с кладбища взято несколько трупов для питания. На квартире обнаружен труп девочки с отрезанными ногами и найдено вареное мясо.

Тихорецкий район. Ст. Ирклиевская. На кладбище задержан 14-летний сын единоличника Анистрафенко, который вырыл труп ребенка, намереваясь употребить его в пищу. Труп отобран.

Кущевский район. Ст. Ново-Пашковская. В семье единоличника середняка Ревы Петра от продолжительной голодовки умерли: глава семьи П.Рева , его сыновья Михаил, 14-ти лет, и Григорий, 9-ти лет. Жена Ревы, Надежда, перенесла трупы умерших в погреб, забросала снегом.26 февраля член сельсовета Архипенко увидела Реву выходящую из погреба со следами крови на платье. Проверкой факта было установлено, что Рева вырезала у трупа сына Михаила мясо с бедер обоих ног. На вопрос, зачем это сделала, Рева ответила: «Это не ваше дело, я резала мясо со своего ребенка».

О фактах проовольственных затруднений информированы соответствующие районные и краевые совпарторганизации, через которых принимаются меры к заброске в эти районы продовольствия, медикаментов и медперсонала.

Начальник СПО ОГПУ: Г. Молчанов.

В музейных фондах имеется прекрасно сохранившийся снимок начала двадцатого века — семьи староминского казака Романа Иващенко (инв.номер 12341). Сделан он в уже знакомом нам интерьере Староминского одноклассного училища. Сцена актового зала училища задрапирована богатыми занавесями. Кулисы сцены украшены искусственными колоннами с ниспадающими на них одеждами задника, а сам задник выполнен в виде пейзажа с редкими в наших местах и поэтому столь милых сердцу березками. На стенах по бокам сцены — картина маслом неизвестного художника и портрет кого-то из царствующих особ.

Однако больше, чем интерьер, впечатляет композиция снимка. В центре степенно восседают глава семейства и его жена. Он в серой черкеске, без головного убора, с густой седой окладистой бородой, с тростью в правой руке. Она в сером платье и черной шали, с палкой-клюкой в левой руке. В одном ряду с родителями — старшие сыновья в парадных черкесках, один в чине урядника, другой — хорунжего, третий — рядовой казак. Еще один молодой казак при погонах, видимо, сын старшего сына, стоит позади отца и деда. Три казака еще совсем юного возраста.

В одном ряду с мужчинами на снимке запечатлены три замужние женщины (они с детьми на руках), две, помоложе, стоят за матерью (одна положила ладонь на ее плечо, по-видимому, ее дочь). С ребенком на коленях (может быть, с дочерью, а может быть, с внучкой, но, безусловно, с девочкой, в пышном цветастом платьице с кружевом по подолу) сидит старший сын, урядник. Еще одна маленькая девочка примостилась между мамой с грудничком на руках и папой, рядовым казаком в мечтательной позе. Шестеро лежат на постеленном на полу покрывале. Два мальчика, что постарше, в казачьей одежде, со снятыми с головы папахами, и две девочки мал-мала-меньше. Всего 25 человек, в том числе четверо детей грудного возраста.

Снимок внешне очень даже идиллический, а, по сути, неимоверно страшный по своему трагизму. Нетрудно себе представить, как разрослась семья Иващенко к 30-м годам, когда даже бывшие груднички стали взрослыми и обзавелись своими семьями. Увы, вся семья, за исключением трех человек, вымерла во время голодомора 33-го года, так что в память о ней только и осталась что прекрасно сохранившаяся фотография.

Время сравнивает могилы с землей, и, по сути, вся земля со временем становится для умерших общим некрополем. Процесс этот закономерен, и поэтому всякие спекуляции вокруг время от времени вскрываемых ненароком могил кажутся нам неуместными. Некоторые горячие головы в память о существовавшем когда-то в центре станицы кладбище требуют убрать с этого места стадион, перенести его на новое место. Но ведь самому стадиону уже более полувека, а бывшему кладбищу и вообще уже под ста — что же мы все ворошим свою неспокойную память?

Кладбище, о котором мы сейчас говорим, это не первое наше кладбище. Первое располагалось по заселению Минского куреня прямо под курганом, что расположен на улице Целых, бывшей Курганной. Строился по улице Красной, с подворьем в сторону кургана, известный в станице человек — бывший директор Староминской птицефабрики, он же председатель Староминского районного Совета, Владимир Константинович Чистяков, и когда дом практически был уже готов, наткнулся при рытье котлована под гараж на гробы старого кладбища. Что было делать — заморозить строительство дома, а то и вообще его прекратить? Наверное, логики в этом было мало, и Чистяков, достроив дом, живет в нем счастливо и радостно. Одно огорчает — лишился он поста генерального директора птицефабрики. А вместе с постом директора и должности руководителя депутатского корпуса.

Лет двадцать тому назад прокладывали строители теплотрассу к складам Староминского райпотребсоюза. Не знаем, была ли необходимость в этой теплотрассе, ведь само райпо питалось теплом от коммунальной котельной, только и здесь не обошлось без ЧП. Трасса пролегала вдоль улицы Щорса по самой границе стадиона, и строители, ведя ее, неожиданно наткнулись на ряд истлевших гробов. Присыпали гробы и пошли себе дальше. Кто их за это мог осудить, если со времени закрытия главного станичного кладбища прошло уже более полувека? Никакого знака в этом факте никто не уразумел. Возможно, и не было здесь никакого знака, однако действовать в такой ситуации надо было не келейно, а максимально открыто и гласно, тогда бы и не возникало сегодня никаких вопросов.

Вот так же скрытно от лишних глаз повели себя строители при вскрытии массового захоронения жертв голодомора 1933 года. Случилось это в начале 60-х годов, когда в центре станицы было решено построить районный дом культуры, разместив его напротив нынешнего памятника-танка (тогда его еще не было). Место казалось удачным: рядом стадион, торговый центр, правление оборонного общества. Кто мог подумать, что трупы умерших во время голодомора хоронили без гробов в единых ямах и даже вне кладбища? Вот и попали строители на одну из таких зловещих ям.

Вырыли котлован, заложили в него фундаментные блоки и вдруг наткнулись на груду человеческих костей. Поспешили в райком партии за советом, что делать. Там проблему решили быстро: приказали засыпать котлован землей и заровнять площадку асфальтом. Может, и правильно решили, поскольку разрытый могильник грозил обернуться массовым мором. Прошлись строители тяжелым железным катком по трепетному человеческому сердцу и даже следа от былого захоронения не оставили. Уйдут из жизни последние свидетели того страшного события, и никто не будет толком знать, какую тайну хранит под собой асфальт.

Сейчас на этом месте располагается платная автостоянка, а по дорожке, ведущей на стадион, стоит памятный знак с надписью о том, что на его месте будет воздвигнута часовня. Каждый староминчанин знает, что на фронтах Великой Отечественной войны погибло в общей сложности шесть тысяч наших земляков, но мало кто знает, что более десяти тысяч жизней унес один только голодный 1933 год. Это в их память было решено воздвигнуть в станице часовню. Однако памятный знак заложили еще в 1994 году, а часовни как не было, так и нет.

И ЭТО ТОЖЕ НАША ИСТОРИЯ

Мы подошли к самому трагическому периоду в истории нашей страны — к войне с фашистской Германией. И — к черным страницам истории нашего казачества. Меня давно занимает тема поведения людей на оккупированных территориях страны, в том числе на Кубани, тема сотрудничества части из них с захватчиками, в том числе случаи открытого предательства. Все люди пёстры, говорил Пушкин, и были в нашей казачьей истории не только герои, но и предатели. О коллаборационистах среди казаков наши историки говорят очень неохотно, но ведь было же, было, и хлебом-солью встречали немцев в наших станицах (преимущественно седобородые казаки), и в полицаи шли служить совсем не из-под палки (в основном, молодые казаки, здоровенные бугаи, увильнувшие от призыва на фронт по «болезни» и «немочи»).

Эту тему по роману Ф.Кубанского нам, конечно, не поднять, потому что, несмотря на его документальную основу, мы не знаем, насколько точен писатель в изложении генеалогии основных своих персонажей. Вот почему эту линию своего повествования мы будем излагать исключительно пунктирно, обращая внимание только на факты и документы, на общеизвестные события, оставляя их, в большинстве случаев, без комментариев. В большей мере, чем прежде, будем прибегать к методу выписок-извлечений.

Итак, началась война, и уже через несколько дней после ее начала стали призывать на фронт зеков, прежде всего, тех из них, кто прибыл в лагеря из финского плена. Вызвали в военкомат и Михаила Кияшко, торжественно объявив ему об освобождении из заключения и направлении в действующую армию на Западный фронт, дав ему один день для отдыха и на сборы. Прощаясь с отцом, Михаил чистосердечно признался: «Пусть не очень на нас надеются, мы им навоюем! Во всех бараках развесили лозунги «За Родину, за Сталина!» За Родину воевать я готов, но за Сталина — никогда!» Через несколько месяцев, в тяжелых боях под Смоленском, лейтенант Михаил Петрович Кияшко погибнет смертью храбрых.

Извещение о гибели сына Петру Тарасовичу вручил начальник ОЛПа № 2, некий Добрыдень, в последние годы служивший помощником коменданта Кремля, а сюда направленный хотя и по вольному найму, но за «искривление линии» партии. «Похоронка» на сына была чистой правдой, и в глубине души отец даже обрадовался, что «угрозы» Михаила остались не осуществленными.

Весной 1942 года закончился срок заключения у Петра Тарасовича, однако на его заявление об освобождении в Особотделе лагеря ему ответили: «До окончания войны из пределов Ухто-Ижемского лагеря НКВД выезжать воспрещается» и направили на ту же работу, что и прежде, с той лишь разницей, что на работу он теперь ходил без вохровских стрелков, жалованье получал на руки, за «баландой» в лагерную кухню больше не заявлялся, питаясь за наличный расчет в столовой для вольнонаемных. Такое положение, однако, продолжалось недолго.

Через месяц после формального освобождения ему выдали военный билет и в числе других отбывших свой срок, не очень старых и физически здоровых, бывших зеков отправили в Вологду. Здесь им выдали военное обмундирование, вместо военных билетов вручили красноармейские билеты и зачислили в маршевые роты 29-й стрелковой бригады. Несколько дней обучали обращению с огнестрельным оружием и политграмоте, а потом погрузили в вагоны воинских эшелонов и повезли к линии фронта.

Воевать ему было не привыкать: он участвовал уже в двух войнах, и отправку на фронт встретил спокойно, почти хладнокровно. Однако воевать пришлось недолго. Через несколько дней после прибытия на передовую линию Волховского фронта, в бою под деревней Синявино, Петр Тарасович попал в плен вместе со всей своей изрядно поредевшей ротой. Несколько дней немцы держали пленных на станции Мга, потом, когда их набралось достаточно большое число, перевезли на грузовиках в отдаленный от фронта лагерь Ушаково Октябрьской железной дороги. Через несколько месяцев из Ушаково пешим порядком перегнали в Псков.

В лагере военнопленных в Пскове к ним несколько раз приезжали вербовщики от бывшего советского генерала Андрея Власова, сдавшегося немцам на Волховском фронте и вскоре вставшего на «антисоветскую платформу». Власовские уполномоченные формировали воинские части из советских военнопленных для борьбы против Советской власти, но охотников «среди умиравших от голода и побоев военнопленных» находилось мало, хотя им и сулили хороший немецкий паек и прочие блага.

А потом появились вербовщики от походного казачьего атамана, полковника Павлова и стали агитировать за вступление в формирующиеся казачьи части для борьбы с большевизмом. Служить на стороне немцев до смерти не хотелось, но и лагерная жизнь не прельщала, и он в конце концов поверил казачьим пропагандистам и вместе с несколькими такими же, как и он, пленными казаками подписал соответствующую анкету, был немедленно освобожден и направлен в город Барановичи, в Западной Белоруссии.

В Барановичах, в районе Новогрудок, Кияшко, к своему удивлению, встретил тысячи гражданских беженцев с Кубани, которые после поражения 6-й немецкой армии Паулюса под Сталинградом, кто вольно, а кто невольно, «отступили вместе с немцами с Северного Кавказа и после странствований по Украине очутились в Западной Белоруссии». Только одних своих станичников, в том числе нескольких женщин, он встретил более пятидесяти человек.

Ничего общего пленение армии фельдмаршала Паулюса под Сталинградом и усиление потока беженцев с Кубани, о чем говорит Ф.Кубанский, естественно, не имело. Так уж угодно оказалось провидению, чтобы буквально на другой день после завершения Сталинградской битвы — самой кровопролитной из битв, какие знало когда-либо человечество, была освобождена небольшая кубанская станицы Староминская. Не соизмеримые в масштабе истории, эти события для нас всегда будут стоять рядом, ибо даже не великое в масштабе истории событие может быть великим в масштабе конкретного человеческого сердца.

Однако исход части населения с отступающими немецкими частями обозначился еще до освобождения станицы, и это было бегство от возможного возмездия за вольное или невольное сотрудничество с оккупантами. Вот как об этом говорится в романе Ф.Кубанского.

Выписка-извлечение из Ф.Кубанского (с.218-219):

Северо-восточную часть Кубанского края немецкие и румынские войска заняли летом 1942 года. Немного задержались на Кущевском направлении, но вскоре, почти без сопротивления заняли Армавир, Краснодар и только на Туапсинском направлении встретили серьезное и упорное сопротивление и дальше не продвинулись ни на шаг.

Следует заметить, что в казачьих областях немецкие оккупанты относились к местному населению более благосклонно и редко производили тот произвол и насилие, которые творили в других оккупированных областях страны. В некоторых станицах старые казаки встречали немецкие войска по традиции хлебом-солью, всячески помогали им в борьбе с лояльными советской власти людьми. В станицах стали вводиться старые дореволюционные порядки. Вместо станичных и районных исполкомов были избраны (вернее, назначены немцами) атаманы, вместо милиции из дезертиров Красной армии и антисоветски настроенных казаков была сформирована полиция. Был оформлен и утвержден Показательный Уманский отдел, атаманом которого стал староминчанин вахмистр Т[рофим] И[сидорович] Г[орб].

Конфискованные у зажиточных казаков и купцов дома и другая недвижимая собственность стали возвращаться прежним их владельцам, если таковые вдруг появлялись в станице и заявляли на них свои права. Однако не все, даже обиженные советской властью казаки, радовались старым порядкам. Более дальнозоркие сомневались в постоянстве вводимых порядков, не верили в непобедимость германских войск, и если даже не выступали против немцев, благоразумно держали нейтралитет.

Недолго продержались немцы и румыны на Северном Кавказе, и когда они начали хаотически отступать, вместе с ними начала отступать сотрудничавшая с ними часть населения. Уходили с немцами целыми семьями, почти добровольно, без особых усилий со стороны немцев, боясь расправы советской власти за сотрудничество с врагом.

В своем повествовании Ф.Кубанский не называет гитлеровцев фашистами, да и гитлеровцами немцев тоже не называет, но мы благодарны писателю-земляку уже за то, что он пытается объективно смотреть на многие вещи и называет их своими именами. Правда, атамана Показательного Уманского отдела Трофима Исидоровича Горба по имени-отчеству и фамилии не называет, пользуется его инициалами, и мы расшифровали их, поскольку доподлинно знаем, о ком идет речь. Будем считать, что, поступая таким образом, писатель не хотел выглядеть в глазах читателей сексотом. Правда, в другом месте он пофамильно перечисляет сотрудничавших с немцами староминчан — атамана станицы Староминской Федора Костенко, начальника полиции Кривленко, полного тезку станичного атамана, следователя полицейского управления Федора Костенко и других. Видимо, в оценке неблаговидных действий этих станичников у него сомнений не возникало.

Чтобы более детально представить себе картину хаотичного отступления немцев, и особенно румын, из освобождаемых районов Кубани, а вместе с ними и отступления запятнавших себя сотрудничеством с немцами мирных граждан, приведем дневниковые записи Трофима Исидоровича Горба, оригинал которых долгое время находился в собственности Ф.Кубанского (Федора Ивановича Горба), вошел самостоятельной главкой в «Сказание об орлах земли родной», а в настоящее время хранится в архивном фонде покойного писателя. Главка из романа перепечатывается в сокращении.

Выдержка-извлечение из Ф.Кубанского (с.221-223) :

«...На 21 января 1943 года фельд-комендатурой № 810 станицы Уманской было созвано совещание районных атаманов, начальников полиции и агрономов от Уманского, Староминского, Новоминского, Каневского, Крыловского и Павловского районов. Фельд-комендант полковник фон-Келлер объявил, что положение на фронте заставляет эвакуировать часть населения Кубани, и в сферу эвакуации попадает практически весь Уманский отдел...

Эвакуация гражданского населения со станиц Уманского отдела намечалась через Азовское море на Таганрог. Полиция и казаки-добровольцы должны были собираться на сборный пункт в станицу Каневскую, куда сразу же переехали из Уманской фельд-комендатура и гестапо. В Каневскую прибыл генерал фон-Клейст.

Я выехал из Уманской в Староминскую в 12 часов дня. Дав указания по эвакуации, в тот же день выехал в Новоминскую. Со мной был мой второй заместитель есаул Л.Ф.Митла. Переночевав в Новоминской у районного атамана Р.Г.Андрос, я с есаулом Митла отправился в Каневскую, дав указание атаману, чтобы на все подводы при эвакуации обязательно попадали местные казаки, под ответственность которых и предоставлялись подводы. Такое указание было вызвано тем, что начальник Новоминской полиции Чернега, взяв себе подводу, нагрузил ее продуктами и, посадив спекулянтов, ничем не связанных со станицей, уехал в неизвестном направлении.

В Канеловской мы нашли только полицию, с её начальником есаулом Гречаным. Атаман Черныш с управлением района эвакуировался в направлении Роговской, не выполнив инструкции: «Атаманам и полиции выезжать последними»...

Походным атаманом, и не только Уманского отдела, но и всех кубанских казаков был назначен В.С.Соломаха. Положение на фронте заставило нас эвакуироваться из Каневской немедленно, чтобы не быть отрезанными у Кагальника и Азова. 29 января, в 7 часов утра, из станицы Каневской выехала на автомашинах фельд-комендатура, с которой уехал и я. Путь наш лежал через Новоминскую, Староминскую, Азов и Таганрог. Начиная от Староминской, и дальше, все грунтовые дороги были заняты отступающими румынскими частями. Шел мокрый снег. В Староминской 29 января уже не было никого из администрации. Полное безвластие. Мы проехали Староминскую, не останавливаясь, и к вечеру прибыли в Азов, где и заночевали...

30 января, утром, мы переезжали через Азовское море. Был сильный мороз, который хорошо скрепил лед, и к вечеру мы благополучно прибыли в Таганрог. Там я узнал, что бывшему атаману в Староминской еще до 1914 года Емельяну Ивановичу Усу, бомбежкой оторвало ногу... 2 февраля на тех же машинах я выехал с комендатурой в направлении Запорожья...

В Таганроге и на всей Украине я заметил, что среди местного населения есть много сочувствующих большевикам. В Бердянске это характеризовалось, в частности, тем, что многие охотно обменивали немецкие марки на советские денежные знаки...

10 февраля на станции Семеновка я узнал, что в городе Бердянске назначен сбор кубанцев, где остановился и генерал фон-Клейст. 11 февраля поездом отправился в Бердянск. 12 февраля в село Новоспасовское (под Бердянском) прибыли В.С.Саломаха с адъютантом Павлоградским и с ним 60 казаков и обоз. Там же, в Новоспасовском, начал формироваться 1-й Кубанский полк, в который сразу же было зачислено 800 казаков. Много эвакуированных казаков было направлено в Запорожье, Кривой Рог и дальше на Днепр.

Вскоре из Херсона прибыл 2-й пеший Кубанский полк, который к 15 марта насчитывал уже более тысячи казаков, Командиром полка был Маловык, помощником есаул Тюхин. Полк временно расквартировался в тех же селах, что и 1-й Кубанский полк...Уполномоченным от Кубанских казаков был назначен есаул Тарасенко, которому было поручено объединить всех эвакуированных с нашей старой эмиграцией...». (Атаман Уманского Показательного отдела Т.И.Горб).

В Херсоне формирование казачьих полков происходило под начальством ротмистра Лемана, назначенного для этой цели генералом фон-Клейстом. На Кубани фон-Клейст, будучи командующим армией на Южном фронте, энергично содействовал эвакуации тех, кому реально грозило возмездие за содействие врагу. При этом он хвастливо заверял, что отступают они временно и через «месяц-два вернутся на Кубань с победой». Что «непобедимая Великогермания» получает на вооружение новое оружие, используя которое, она покорит советскую Россию, и казаки и их семьи благополучно вернутся в свои станицы. Были сомневающиеся, но были и такие, кто верил лживым заверениям фон-Клейста о «новом оружии». Сдается нам, что таким оружием генералу фон-Клейсту виделись сами казаки.

Из Староминской выехало в общей сложности около семидесяти подвод с казаками и частично с их семьями. Атаман Федор Костенко почему-то не захотел взять с собой плачущую жену Самойловну. Его тезка, зять староминского дьячка, служивший при немцах следователем, тоже ехал на подводе один. Одним из командиров группы эвакуируемых из Староминской был Григорий Никифорович Кияшко. Перед началом войны он служил красноармейцем в гарнизоне города Львова, буквально за несколько дней до войны его направили на краткосрочные курсы младших командиров в Киев, но закончить курсы ему не пришлось. В боях под Киевом он был ранен, но из строя не выбыл и все время отступал вместе с Советской армией до Дона и далее до Кубани, пока не попал под Кущевской в плен.

Тогда уже была опубликована немецкая прокламация об освобождении казаков из лагерей военнопленных. Удостоверившись, что Григорий Кияшко казак, и что его станица находится всего в сорока пяти километрах от Кущевской, немцы освободили его из лагеря, и к великой радости своей матери Наталки он прибыл в Староминскую. Свое освобождение из плена Григорий принял, как «благородный» жест немцев, и хотя вскоре разочаровался в их действиях, изменить свое отношение к ним уже не мог. Зная, что оставаться в станице будет опасно, решил эвакуироваться вместе с другими казаками. Ни его мать, Наталка Кияшко, ни Даша Кияшко с сыном Федей эвакуироваться не захотели и, несмотря на запугивания и даже угрозы убегавших коллаборационистов, остались в своей станице.

Подводы староминчан двигались по суше частью до Ейска, а частью до Азова, а потом по льду Таганрогского залива до Таганрога, Бердянска и до самого Херсона. Только в селе Музыковка остановились на непродолжительное время. Здесь из боеспособных казаков сформировалась казачья сотня. Казаки получили от немцев оружие и приняли участие в боях против советских войск на реке Миус, где были «удостоены» похвального отзыва от генерала фон-Клейста.

На Пасху 43-го года, после боевых операций на Миусе, началось формирование антисоветских казачьих полков под общим командованием немецких военачальников. Были сформированы 1-й Донской казачий полк, 2-й Терский полк, 3-й Кубанский и 4-й Кубанский казачьи полки. По другим данным, из эвакуированных с Кубани казаков были сформированы 1-й и 2-й Кубанские полки. Так их именует, в частности, Атаман Показательного Уманского отдела вахмистр Трофим Исидорович Горб.

По свидетельству Ф.Кубанского, как боевые единицы, эти полки не были в буквальном смысле слова казачьими частями, напоминая собой Таманскую полувоенную группу Ковтюха образца 1918 года. В полках и обозе находились жены казаков или их любовницы, малые дети, старики. На бричках кудахтали куры, гоготали гуси, лежали вороха женской одежды, горы кухонной посуды. Кое-где за подводами шли привязанные веревкой коровы. На остановках, на дулах пушек и стволах составленных в козлы винтовок, сушились детские пеленки.

Но были и другие формирования. Под командованием эсэсовского генерала Гельмута фон-Паннвица в городе Млава, в Польше, была сформирована полноценная казачья дивизия, сразу же переброшенная в Хорватию для борьбы с партизанами Иосифа Броз-Тито (каким-то образом в нее попал с полусотней кубанцев Григорий Никифорович Кияшко, еще в Херсоне произведенный в хорунжие не то Кубанским походным атаманом Соломахой, не то новоявленным Войсковым атаманом Иосифом Белым). Наконец, из казаков старой белой эмиграции, служивших в армии Деникина и Врангеля и эвакуированных из Крыма вначале на Лемнос и в Галлиполи, а потом перевезенных в Югославию, был сформирован так называемый Русский Корпус.

По существу это воинское формирование нельзя было называть не то что «корпусом», но даже с натяжкой «дивизией», так как шесть наименованных полков, входивших в этот «корпус», не имели и половины состава воинских чинов и никаких особых подразделений, обязательных для казачьих полков по штатному расписанию. Кроме того, возраст военнослужащих в корпусе был от пятидесяти до семидесяти лет, и ни одного моложе. Тем не менее, название за воинским формированием закрепилось. Командиром корпуса был назначен генерал Штейфон. После его смерти корпусом командовал терский казак полковник Рогожин. Но фактически им командовали немецкие офицеры. Как и дивизия фон-Паннвица, Белый корпус вел борьбу с красными партизанскими отрядами исключительно внутри Югославии.

Объективности ради, следует сказать, что не все белые эмигранты подались в Русский Корпус, даже из белых генералов кое-кто остался в Белграде, к примеру, кубанский генерал Ткачев. Никифор Тарасович Кияшко был зачислен в Русский Корпус против своей воли и хотя быстро смирился со своей долей, в глубине души носил невысказанную обиду на себя, на свою судьбу, на кубанскую казачью старшину. Всех кубанцев, находившихся в годы эмиграции в Югославии, Кубанский войсковой атаман генерал Науменко несколько раз повышал в чинах, так что рядовых и даже нижних чинов среди них попросту не осталось. Войсковые старшины и есаулы стали полковниками, и даже генералами, как, например, Соломахин. И даже некоторые хорунжие стали полковниками, как, например, Зарецкий. Однако Никифора Кияшко повышение в чинах почему-то обошло стороной, и он как был, так и остался есаулом.

Поскольку в корпусе были одни офицеры, взводами нередко командовали полковники (даже генерал Морозов командовал только батальоном). Корпусные казаки сражались храбро, однако оружие им дали старое — русские винтовки еще дореволюционного образца, не то, что молодым казакам из дивизии фон-Паннвица, вооруженным автоматами и минометами. Тактики боевых операций корпусные казаки придерживались тоже старой: атака сомкнутым строем и только перед самым столкновением с врагом — в рассыпную, лавой. Партизаны корпусных казаков почти не боялись.

Под городом Сисаком 3-й полк Белого корпуса, в котором находился взвод Никифора Кияшко, попал в окружение большого отряда сербских партизан, и кто его знает, чем бы закончилась эта схватка для полка, имевшего к этому времени не больше двухсот штыков и боевой единицей считавшегося только по названию, если бы в тыл партизанского отряда не ударила Кубанская сотня из Первой казачьей дивизии фон-Паннвица, которой командовал хорунжий Григорий Никифорович Кияшко. Так, более чем после четвертьвековой разлуки, повстречались отец и сын = Никифор Тарасович и Григорий Никифорович Кияшко.

Недолго довелось им побыть вместе: поступил приказ вести сотню в город Сунь, где терпел беду другой полк Белого корпуса, и Григорий направился по назначению, где, не иначе как по воле провидения, у него произошла еще одна знаменательная встреча — со своей двоюродной сестрой партизанкой Катей Шевченко. С отцом он, хоть и не нашел полного взаимопонимания, встретился как с единомышленником, воюющим за одну с ним, пусть и по-разному понимаемую, идею. С Катей повстречались непримиримыми врагами.

Еще до войны Катины родители, Николай Васильевич Шевченко и Агафья Тарасовна Шевченко (урожденная Кияшко), переехали всей семьей на Украину. Во время войны остались в оккупированном немцами Харькове. Здесь Катя была схвачена эсэсовцами, и её отправили на работу в Германию. На территории Венгрии ей удалось бежать. Несколько дней она блуждала в окрестных лесах, боясь заходить в населенные пункты. Шла и шла, сама не зная куда, пока не наткнулась на сербский партизанский отряд. Даже не подозревала, что оказалась в Югославии.

В отряде её полюбили, ценили за храбрость, как боевого товарища. Владея немецким языком, который она хорошо усвоила в школе-десятилетке, она часто ходила в разведку и всегда благополучно. И когда Катя лицом к лицу столкнулась с братом-предателем, ненависть к нему переборола чувство самосохранения, и она без страха выложила ему все, что о нем думает.

Движимый остатками дремавшей на дне его души совести, Кияшко спас сестру от неминуемой гибели и даже отвел ее в партизанский отряд, однако на большее его не хватило, и из отряда он позорно сбежал, уничтожив при этом трех партизан. «Свои» из эсэсовского отряда не поверили в его «геройство», и допрашивавший его начальник отряда в чине гауптштурмфюрера самолично разрядил в него обойму своего браунинга. Так незадачливо закончил свои метания хорунжий Григорий Никифорович Кияшко, так до конца и не решивший, за что ему сражаться и какой родине служить.

А теперь перенесемся мысленно в Западную Белоруссию, где в разношерстном становище в Барановичах скопилось несколько тысяч беженцев с Кубани и других казачьих областей, в том числе прибыло около семидесяти подвод с одной только Староминской и не меньше из соседних станиц — Уманской, Каневской и Новоминской. Собственно, беженцами их называет Ф.Кубанский, и это не совсем правильно, ибо беженцами принято называть людей, покинувших место своего жительства вследствие какого-либо бедствия, а эти, в подавляющем своем большинстве, уходили с немецкими войсками добровольно, спасая свои шкуры.

С животным страхом бежали от наступающей Красной армии новоиспеченные атаманы, бывшие полицаи, дезертиры. Всего три месяца пробыл атаманом в Староминской Федор Костенко, а заслужил нехорошую славу пьяницы и бабника. Днями и ночами он и его помощники из полиции разъезжали по улицам станицы на линейке с гармошкой, напиваясь до потери сознания и засыпая порой под забором. В «обозе», в «бабском войске», без контроля со стороны своей жены Самойловны, он вел себя еще расхлябанней, чем в станице. Вот почему, когда примкнувший к «обозу» Петр Тарасович Кияшко надумал отправиться вслед за своим племянником Григорием Никифоровичем в Казачью дивизию фон-Паннвица, прослышавший об этом бывший атаман Уманского Показательного отдела Трофим Исидорович Горб запретил ему даже думать об этом.

«Нам нужен старший над беженским обозом из Уманского отдела, чтобы вместе с другими казаками навести здесь должный порядок. До этого обозным был наш станичник Иван Васильевич Пятак, но его назначили адъютантом командира Кубанского полка, и нам требуется новый обозный. В обозе немало хороших станичников: Александр Фоменко, Иван Волик, Никита Яценко, Михаил Пятак, Иван Мороз, Федор Якименко, Пантелей Кононенко, Ганжула, Шавлач и другие, но у вас есть опыт боевого офицера, которого нет у них. Берите любого из них себе в помощники, только наведите порядок, а то некоторые казаки совсем уж распоясались, слишком вольготно себя чувствуют и много безобразничают».

Так Петр Тарасович Кияшко остался в Казачьем стане. Кого только не встретил он в казачьем обозе! Встретил свою тайную любовь Оксану Терентьевну Токареву (урожденную Кислой), только уже не Токареву и не Кислую, а Мищенко. За канеловского казака Мищенко она вышла замуж сразу же после последнего приезда Петра Тарасовича в Отрадовку и полюбила мужа так, как никогда и никого не любила. Во время оккупации станицы немцами канеловские казаки выбрали его своим атаманом, так что в беженском обозе они оказались вынужденно. Муж уходил от возможных неприятностей, которые обязательно последовали бы, останься он дома, жена — от былых своих грехов, в том числе грехов своей молодости.

Штаб Походного атамана полковника Павлова находился в городе Новогрудок, и 17 июня 1944 года в районе Новогрудок случилось трагическое для всего Казачьего стана событие. В этот день полковник Павлов и его помощник Доманов решили лично проверить дорогу от Новогрудок в сторону Белостока, действительно ли в этом направлении так много партизан, что их надо обязательно опасаться. Они не знали, что помимо партизан в этих лесах орудует отряд «лесных братьев» из так называемого Рагулевского полка, до зубов вооруженных немцами. Рагулевцы выступали против красных партизан, и хотя против казаков Казачьего стана не воевали, на этот раз произошла осечка. Ожидая появления красных партизан, они открыли по отряду Павлова ружейный и пулеметный огонь, и когда обнаружили свою ошибку, было уже поздно: походный атаман был убит прямым попаданием пули в голову.

Наша справка: Ерофей (Сергей) Васильевич Павлов родился 4 октября 1896 года в донской станице Екатерининской в семье войскового старшины Василия Михайловича Павлова. В Гражданскую войну служил офицером в Белой армии, в отряде генерала Гусельникова, с которым отступал до Новороссийска, но из-за болезни тифом эвакуироваться не успел. Красные его не тронули, и по выздоровлении он вернулся на Дон. Разумеется, без погон.

В 1942 году, во время оккупации Дона немцами, Павлов добился разрешения немецкого командования на сформирование двух казачьих полков (впоследствии строевые части под его командованием насчитывали десять казачьих полков). Немцы наделили его чином полковника и званием Походного атамана (вскоре начальник Главного Казачьего Управления генерал Краснов произвел его в чин генерал-майора). Погиб Павлов, действительно, в результате трагического недоразумения, однако, по версии авторов Казачьего словаря-справочника (Сан Ансельмо, Калифорния, США,1968 год), не при нападении на его штаб «лесных братьев», а от «ураганного огня немецкой заставы», принявшей его штаб за партизанский отряд.

После смерти Павлова Походным атаманом Казачьего стана был назначен его помощник войсковой старшина Доманов. Немецкие войска на Восточном фронте терпели поражение за поражением, советские войска с боями приближались к району Новогрудок, и немецкое командование приняло решение переправить Казачий стан из Западной Белоруссии через Польшу в Северную Италию. Разместили казаков в области Триест, где для этого ряд итальянских сел и даже городов очистили от местных жителей. Город Олесо был переименован в Новочеркасск, и в нем расположился штаб Донского казачества. В нем появились «улица Бакланова», «Платовский проспект», «Дворцовая площадь». Католический костел отобрали у итальянцев и переделали в православный собор святителя Николая Чудотворца. Это было совершено с благословения епископа Афанасия, в ведомстве которого находилось все казачье духовенство. Надо ли говорить, что уважения к казакам это не вызывало?

Помимо города Олесо, казаки и их семьи были расселены в Каваццо, Толмеццо, Джемона, Удино, Цеслянс. Штаб походного атамана Доманова сначала находился в Джемона, а затем переехал дальше на север, в город Толмеццо. Между казаками и местными партизанскими отрядами — гарибальдийцами — происходили постоянные стычки. Но если итальянские партизаны воевали против гитлеровцев, за свою землю и свой кров, то за что воевали с ними казаки, не знали ни те, ни другие.

Поражение фашистской Италии и нацистской Германии считалось чуть ли не свершившимся фактом, а немецкое командование, а с его ведома и одобрения, и Главное управление казачьих войск шли на заведомо противоправные провокационные действия — отбирали у местных крестьян землю и засевали ее под свои огороды. Только для донских станиц района Олесо было выделено четыреста гектаров земли. Только для штаба донских казаков и только под капусту и картошку — больше пяти гектаров. Видя такое самоуправство, итальянские партизаны обратились к Английскому командованию с просьбой о помощи, и в середине апреля 1945 года город Олесо (Новочеркасск) был подвергнут интенсивной бомбардировке английской авиации, при которой были убиты десятки ни в чем не повинных казаков, женщин и детей. Это было предвестием близкой трагедии Лиенца.

Из северной Италии Казачий стан был эвакуирован в южную Австрию, в район города Лиенца. Казачьи воинские части с обозом расположились по левобережью Дравы от Лиенца до Обердраубурга. Казачьи семьи, а также больные и легко раненные казаки разместились в пятидесяти четырех бараках лагеря «Пеггец», возле Лиенца. Штаб генерала Доманова занял большое здание в самом Лиенце.

Почти весь май прошел в безделье и частых митингах с «пророчествами» о дальнейшей судьбе, но продукты питания англичане давали хорошие, и люди не очень беспокоились. Офицеры по-прежнему ходили с револьверами на боку, только сорвали с плеч немецкие погоны и нацепили старые, казачьи, и никто их не трогал. Мало кто знал, а кто знал, тот не очень в это верил, что по Ялтинскому соглашению всех их считали «военными преступниками».

Несомненно, были среди пятнадцатитысячной казачьей массы и настоящие преступники, но английское командование не захотело отделять виновных от невиновных, а решило избавиться от всех. Обманным путем, под видом поездки на «конференцию» в штаб командующего Восьмой английской армией генерала Александера, комендант Лиенца майор Дэйвис посадил на военные грузовики более двух тысяч казачьих офицеров и военных чиновников и направил их в Шпиталь. Там они были посажены за колючую проволоку, а через день направлены в Юденбург, где были переданы советскому командованию.

Среди старших офицеров, переданных Советам, были известные белые генералы, активно боровшиеся с советской властью еще в Гражданскую и продолжившие эту борьбу при Гитлере: Петр Николаевич Краснов, Андрей Григорьевич Шкуро, Семен Краснов, Доманов, Головко, Тихоцкий и другие. Позже были переданы также генерал из кавказцев Султан-Гирей Келеч и командовавший казачьим корпусом во время войны немецкий генерал Гельмут фон-Паннвиц. Все они были переправлены в Москву, гле были приговорены к высшей мере наказания через повешение.

В числе приговоренных к смертной казни и повешенных в застенках Лубянки Ф.Кубанский называет также генералов Саламахина и Васильева. Это ошибка. В Кубанском Сборнике генерала В.Г.Науменко была опубликована полная переписка бывшего атамана Кубанского казачьего войска в зарубежье с подъесаулом Н.Н.Красновым, отсидевшим свой срок в лагерях Карагандинского управления ИТЛ НКВД, и в своем письме от 17 января 1956 года Николай Николаевич сообщал, что сидел в одном лагере с Саламахиным и, зная того лично, категорически опровергал слухи о том, что Саламахин мог быть сексотом: «Пострадавших от него не знал и не слышал». И далее: «Что работал столяром, не значит, был сексотом. Генерал Васильев на прялке пряжу крутил. Еще легче была работа, чем у Саламахина. Но в лагере вел себя достойно. Был человеком чести».

Коротко о Михаиле Карповиче Саламахине. Родился в 1888 году, умер в 1967 году. Казак станицы Некрасовской Кубанского казачьего войска. В первую мировую войну был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. Генерального штаба генерал-майор. Начальник штаба Кубанского казачьего войска. В Русском Корпусе командовал 5-й сотней 1-го Кавказского полка (1944 год). Отбыв 10 лет лагерей, проживал в городе Апшеронске на Кубани.

Коротко о Леониде Васильевиче Васильеве. Родился в 1891 году, умер в 1948 году. Из донских казаков. Командир 3-й Сводной бригады в Казачьем стане (1944 год). Командир Атаманского казачьего полка (1945 год). Генерал-майор (май 1945 года). Умер в лагере в Челябинской области.

Краснов сообщал, что в СССР после отбытия срока наказания оставляли из иностранцев только тех, кто изъявлял желание остаться, да и то не всех: «Меня бы не оставили, даже если бы и захотел ... фамилия коробила». Саламахин же был без подданства, а таких из СССР не выпускали. Так он очутился на Кубани. Из других кубанцев, что остались в СССР, Краснов называл, в частности, сотника Михаила Невзорова («кажется, Сводного полка»), отбывавшего свой срок в лагере Чурбай-Нура Карагандинской области. Вместе с сотником Невзоровым отбывал наказание в Чурбай-Нуре казак станицы Канеловской, хорунжий Трофим Артемьевич Сосыка, служивший во время войны адъютантом Атамана отдела ККВ полковника Владимира Ивановича Лукьяненко.

На осень 1954 года в лагерях под Карагандой был отмечен войсковой старшина кубанец Руденко. В Спасском лагере под Карагандой умер генерал-майор, председатель военного суда в Казачьем стане кубанец Павел Степанович Есаулов. Судьба отбывавшего свой срок вместе с ним другого нашего кубанца, генерал-майора Георгия Павловича Тарасенко, увы, неизвестна. Как и многих других казаков, отбывавших свой срок в Казахстане, не вернувшихся из СССР и, возможно, нашедших свой последний приют в полынной степи под Спасском.

Только случай уберег Петра Тарасовича Кияшко от вероломной расправы англичан над казаками: в тот день, 1 июня 1945 года, он, проснувшись чуть свет, взял удочки и другие рыболовные снасти и отправился на озерцо, которое давно приметил в километре к западу от Дравы. Клев был некудышний, но это не мешало ему думать о жене и близких, оставшихся на родной его сердцу Кубани. Вдруг до его слуха донеслись автоматные выстрелы со стороны лагеря «Пеггец». Потом послышался отдаленный гул танков, потом пулеметные очереди. Это вооруженные до зубов англичане напали на безоружную многотысячную толпу казаков, их жен и детей, престарелых родителей, собравшихся на соборной площади, чтобы отслужить молебен, и начали избивать их палками, колоть штыками, строчить по ним из автоматов и пулеметов.

Во время этого побоища был убит, в частности, муж Оксаны Терентьевны, казак станицы Канеловской Иван Мищенко. Она страшно убивалась по погибшему мужу, и хотя Петр Тарасович, как мог, ее утешал, до конца так и не оправилась от потрясения и, спустя короткое время, трагически погибла под колесами поезда, то ли по нелепой случайности, то ли...

После смерти Оксаны Терентьевны, которую Петр Тарасович любил не меньше, чем богом данную ему Дашеньку, он как-то враз постарел, осунулся и, чтобы хоть на миг затмить свое горе, стал чаще прикладываться к рюмке, да так запил, что...

Но об этом — в конце нашего повествования. А пока жизнь идет своим чередом, и Петр Тарасович, чтобы узнать о судьбе своего брата Никифора Тарасовича, принимается разыскивать всех служивших в Русском Корпусе станичников, интернированных англичанами и размещенных, по слухам, в районе Филлаха и Тигрина в юго-восточной Австрии. Решил, что поскольку в Русском Корпусе служили, в основном, русские эмигранты из Югославии, а Никифор тоже находился в Белграде, значит, кто-нибудь обязательно наведет его на след. И не ошибся: в Тигрине обосновалась целая диаспора староминских казаков: Георгий Бондарь, Павел Булатецкий, Петр Кошель, Михаил Хайло, Гавриил Кононенко, Ганжула, Романенко, Радченко, Пятак, Шавлач, Фоменко.

Встретившись с Михаилом Ивановичем Хайло, Петр Тарасович весь вечер выслушивал его рассказ о том, как еще в Турции регент хора Запорожского полка Рудько списывал у него, у Кияшко, новую, только-только появившуюся у казаков песню «Ты, Кубань, ты наша Родина» и как она сразу же прижилась в их полку, стала их боевым гимном. Встречал ли он когда-либо его брата Никифора? Нет, не доводилось. А вот есаул Георгий Иванович Бондарь, наверное, сможет дать ему справку о Никифоре.

Георгий Иванович Бондарь, и впрямь, подтвердил: служил, мол, в нашем корпусе твой брат, но воевал неохотно, в прошлом году заболел и был отправлен в Белград, больше к нам не вернулся. Еще раньше все помышлял о возвращении на родину, но в реставрацию в России старых порядков не верил. «Есть у нас тут еще два станичника «из подсоветских», два брата Чепурные, Петр и Анатолий, хорошие хлопцы, работящие, но в то, что в России возвратится прежний строй, не верят». — «А вы, Георгий Иванович, разве верите?» — «А как же! Иначе бы не сидел сейчас за границей. Все равно придет совдепии конец. Приедем домой и заживем в родном краю в достатке и счастливо».

Павел Иванович Булатецкий рассказал Петру Тарасовичу все, что слышал о судьбе сына Никифора Тарасовича, Григория, как тот спас советскую парашютистку-разведчицу и как эсэсовский офицер застрелил его без суда и следствия. «Выходит, один я тут из Кияшковской породы остался, — с грустью думал про себя Петр Тарасович, слушая рассказ станичника. — Выходит, такая она у нас, наша планида». — «А сам то, что собираешься делать?», — допытывался у него его тезка Петр Петрович Кошель. «Не знаю, на что и решиться, — отвечал ему Петр Тарасович. — Скорее всего, вернусь на Кубань». — «К Сталину в лапы? Разве не слышал, что, если ты попал в плен, значит, ты изменник родины?».

С Петром Емельяновичем Фоменко у него и вообще вышел горячий спор на эту тему. Сказал ему в сердцах, мол, напрасно старая эмиграция надеется, что ее с распростертыми объятиями встретит Россия. Четверть века прошло, как покинули Родину, а все живете несбыточными надеждами. Не наша вина, что мы оставили родину, возражал ему Петр Емельянович. Просто угораздило нас родиться не в ту эпоху.

«Ага, эпоха виновата. А вот ваши братья, что остались в Староминской, на эпоху не жалуются. Один работает мастером на сыроваренном заводе, другой бухгалтером в потребительской кооперации. Во всяком случае, работали перед самой войной. Кажется, у вас был еще один брат?» — «Почему, был, он и сейчас у меня есть, брат Григорий Емельянович Фоменко. Постоянно живет в Париже, во Франции. Пораскидало нас как котят по белу свету». — «Вот видите, даже родные братья разбежались в разные стороны. А вы говорите, эпоха виновата. Сами мы виноваты. Мне бы вот только документик справить, что не был я на службе у немцев. С документом ни одного дня здесь не останусь. Как на крыльях, на Родину улечу»,

«Документик? Да нет ничего проще», — заверил его Петр Емельянович Фоменко. «Раз Петро Мудрый сказал, так оно и будет», — подытожил разговор присутствовавший при этом Хайло. Как и везде, в эмиграции казаки тоже имели свои прозвища. Петра Фоменко прозвали «Петро Мудрый», Дениса Кривича — «Денис Хитрый». Не прошло и получаса, как Петро Мудрый вручил Петру Тарасовичу официальный документ, написанный по-сербски и по-немецки, в котором значилось, что с 1921 года он жил (живет и до времени собирается жить) в Белграде (Югославия). О намерениях в нем ничего, естественно, не говорилось, и земляки «смеха ради» перевели ему про его будущие планы с сербского языка па русский. Тем не менее, Петр Тарасович остался документом доволен.

Известно, что быстро только сказки сказываются. Дела же делаются не так сноровисто, как хотелось бы, а зачастую и вообще не так, как надо бы. Насколько терзаем был сомнениями Никифор Тарасович Кияшко, а решился-таки и уехал в Союз. К этому решению его подтолкнула встретившаяся с ним в Югославии его станичница и дальняя родственница Катя Шевченко.

А еще его подвигнул пример бывшего начальника авиации в Добровольческой армии генерала Деникина, генерал-майора, кубанца Вячеслава Матвеевича Ткачева, вернувшегося в 1945 году в Советский Союз и легко вписавшегося в советскую систему. Он работал преподавателем и инструктором пилотирования в учебных заведениях воздушного флота СССР, написал и издал две похвальные книжки о советской авиации. Выйдя на пенсию, поселился на Кубани. Умер в Краснодарском крае в 1964 году.

А Петр Тарасович все сомневался, все выжидал, сам не зная чего. После трагической смерти Оксаны написал несколько писем домой. Получил долгожданную весточку от Даши, сообщавшей ему, что ждет не дождется своего Петюнчика. И снова засомневался, не под диктовку ли КГБ было написано ее письмо.

Зачастил в Зальцбург, где жила целая «армия» его станичников: Иван Кириленко, Семен Дадыка, Иван Волик с женой Анной, Пантелей Кононенко, Яков Ганжула, Георгий Кривич, Иван Скубак, Федор Костенко, Григорий Белозор, Александр Шавлач. Никто из них о возвращении на Кубань даже не заикался. А однажды они даже рассорились с ним, когда он очень уж разнылся про свои чувства.

Постепенно «армия» станичников стала редеть. Первым в Англию выехал Егор Кривич. Следом эмигрировал в Бразилию Иван Кириленко и вскоре там умер. Пантелей Кононенко отправился в Бельгию и погиб, работая в шахте. Иван Волик и Семен Дадыка попали в Соединенные Штаты, но через несколько лет оба умерли, хотя были еще средних лет. Григорий Белозор подался в Голландию. Собирались эмигрировать на Запад и другие станичники, и, конечно, по сфабрикованным документам. Петр Тарасович тоже вспомнил о своем документе, но уехал ... не в Союз, а в Штаты.

Поселился в Филадельфии. Следил по газетам за положением дел в Советском Союзе. Умер Сталин. Наступила Хрущевская оттепель. От Даши пришло письмо. Пишет про брата Никифора, что живет в своем доме с Наталкой, и никто его не попрекает за его эмигрантское прошлое. Почему же мы на старости лет должны жить в разлуке?

Тайно от друзей Петр Тарасович заполнил заявление, анкету, приложил к ним фотографии, все необходимые справки, в том числе о состоянии здоровья, которое его в последнее время сильно подводило (доктор не стал упрямиться и выдал справку о «хорошем физическом состоянии»). Отправил бумаги письмом в советское посольство. Получил визу, стал готовиться к отъезду.

В последний вечер созвал друзей-приятелей. Пейте, хлопцы, пейте, может, в последний раз собрались за общим столом, может, завтра не будет уже меня с вами! Наливал и наливал всем стакан за стаканом «Смирновской». Себе — тоже. А на утро хозяин дома обнаружил его в постели ... мертвым. Вызванный полицейский доктор определил: «Скончался от сердечного приступа...»

Похоронили его скромно, без отпевания в церкви, на русском кладбище в Филадельфии. Так закончил свой земной тернистый путь Петр Тарасович Кияшко. Он не был праведником и много грешил, особенно в молодости. Но, как известно, безгрешных людей не бывает на белом свете.

Итак, мы перечитали книгу Ф.Кубанского и находимся под впечатлением от прочитанного. Мы сжились с её героями и так же, как когда-то её автор, чувствуем, что книга нас не отпускает, держит, нет, не за фалды, за душу. Чтобы достойно расстаться с ее персонажами, нам не остается ничего другого, как отложить её и написать послесловие к своему рассказу о ней. Впрочем, что же его писать, если оно уже написано?

Я имею в виду послесловие редактора журнала «Родная Кубань» Виктора Ивановича Лихоносова, написанное им по завершении публикации в журнале первого романа Федора Кубанского «На привольных степях кубанских» и предваряющее новую журнальную публикацию — на этот раз второго романа писателя-земляка «Орлы земли родной».

Выписка-извлечение из журнала «Родная Кубань», № 1 за 2012 год:

< > Нам не пришлось бы печатать ни первый роман Федора Кубанского «На привольных степях кубанских», ни этот — «Орлы земли родной», если бы парадное нынешнее казачество усердно и щедро занималось сугубым историческим наследием, если бы оно не для хвастовства в речах и докладах использовало вымоленные у держателей в Америке регалии, а для ощутимого подражания верности поколениям, сложившим историю самой своей судьбой, если бы вместе с летописными хрониками, воспоминаниями, трудами из «Кубанского сборника» вошел роман умершего на чужбине казака в обширную «Кубанскую библиотеку». Этого не случилось, а публикация романа в журнале произвела на тех, «от кого что-то зависит», впечатление ... мертвое. Есть даже подозрение, что разного рода «ответственные товарищи» не прочитали в ней ни строчки.

За рубежом прислал Ф.Горбу, после издания им своего романа, теплое письмо будущий президент США Ричард Никсон. Откликнулись на выход в свет романа епископ Аверкий, «благожелатель и богомолец» из монастыря в Джорданвилле, генерал царской армии Е.В.Масловский («все Ваши книги в изящном переплете находятся в нашей русской библиотеке в Ницце»), написали о книге Ф.Горба (Кубанского) газеты «Русская мысль» (Париж), «Новое русское слово» (Нью-Йорк), «Наша страна» (Буэнос-Айрес), тысячи писем принесла ему почта из двадцати шести стран мира. А на Кубани даже литературная братия о нем не слыхала. Только весть он доносил в Староминскую сиротливым дочерям.

И вот в России свобода, на Кубань пышно везут из Америки царские регалии, спасенные «проклятыми белогвардейцами». В журнале появился роман Ф.Горба, не выдающийся, нет, простой и родной. И ни одна краевая газета никак не оповестила о посмертном возвращении изгнанника домой... (своей книгой). И в казачьих рядах полное молчание. Какое же надо иметь черствое сердце и до какой степени быть исторически малограмотными, чтобы за двадцать лет не откликнуться ни разу на публикации изумительных казачьих свидетельств о прошлой жизни и не воплотить их с помощью государственной воли в печатные фолианты!

Даже отделы народного образования ни сном ни духом не ведают о существовании местных письменных сокровищ, уже кем-то воскрешенных из архивохранилищ, домашних сундуков и зарубежных журналов. Не всколыхнулись патриотические «самостийные» силы и в высоком сообществе Староминского района, да и в самой станице, где по сей день доживает свой век дом Ф.Горба и ютится в нем его дочь [Ольга Федоровна]...

Горькие слова сказал в своем обращении к читателям журнала редактор Виктор Иванович Лихоносов, горькие и справедливые. Роман Федора Кубанского «На привольных степях кубанских» ему прислал еще 15 лет назад из Лос-Анджелеса сын есаула царского конвоя М.М.Скворцов, и В.И.Лихоносов, обращаясь к теням всех казачьих скитальцев и самого Ф.Горба, милостиво просил быть снисходительными к нему за то, что он не смог напечатать роман «пораньше».

И вот опубликован второй роман Ф.Кубанского «Орлы земли родной», возможно, будет опубликован и третий — «Степи кубанские, кровью залитые». Ратуя за сбережение лучших казачьих традиций, редакция журнала как бы напоминает своими публикациями «о насущной необходимости родства и непритворного почтения предков». Спасибо редакции и редактору журнала за ясную, четко заявляемую гражданскую патриотическую позицию, за верность теме сохранения исторической памяти народа, за то, что все силы свои они отдают решению задач исторического воспитания и исторического образования читателей.

Хочется верить, что эта тема и эти задачи органично присущи и нам, местным музейщикам и краеведам, искренним радетелям казачьей истории и казачьей старины. Свидетельство тому — рубрика «Наши в Америке», впервые появившаяся в рабочих планах Староминского районного музея более десяти лет тому назад и до сих пор остающаяся востребованной. Свидетельство тому — наше внимание к творчеству писателя-земляка, эмигранта второй волны Федора Ивановича Горба, открытого нами для себя еще в 1995 году, с приобретением в фонды музея ряда его книг, а потом и для широкого круга посетителей музея — через наши музейные разыскания о личности и творчестве выдающегося земляка.

Наша справка. Федор Иванович Горб родился 10 января 1908 года в станице Староминской в семье казака-хлебороба Ивана Ильича Горба. Окончив станичное двуклассное училище, стал помогать отцу по хозяйству, но во время коллективизации его семья была раскулачена и выслана всем составом в Свердловскую область. После многих хлопот и ухищрений ему удалось возвратиться на Кубань, добиться восстановления в гражданских правах и продолжить учебу, сначала в вечерней средней школе, а потом в Ростовском гидро-метеорологическом техникуме. По окончании техникума он получил место на Белореченской метеорологической станции, откуда во время «ежовщины» предусмотрительно перевелся в город Куба (Азербайджан). Однако, не совершив никакого проступка, был арестован и сослан в Ухто-Ижемский лагерь НКВД на три года принудительных работ.

В 1942 году был мобилизован из лагеря и отправлен на Волховский фронт. Через месяц оказался в немецком плену, но как казак, причем из репрессированных, был вскоре освобожден и по совету друзей попробовал описать для фронтовой газеты голод 1933 года и сталинские лагеря смерти. Статья удалась и была помещена в рижской газете «Северное Слово». Окрыленный успехом, молодой писатель продолжал печататься в казачьих антисоветских изданиях, подписываясь псевдонимом «Федор Печорин». После окончания войны издал в Зальцбурге повесть «В горах Дагестана». Находясь с 1949 года в США и работая на фабрике, выпустил в свет ряд книг под псевдонимом — Ф.Кубанский. Три из них — романы «На привольных степях кубанских», «Орлы земли родной» и «Степи привольные, кровью залитые» — составили эпическую трилогию о земляках-староминчанах, главное детище его жизни и литературного творчества.

Из других изданий назовем три повести в одной книге «Черный ураган» (1957 год), сборник рассказов «На память» (1958 год), и последний его большой роман в семи частях «Сказание об орлах земли родной», изданный в Буэнос-Айресе (Аргентина) за три года до его смерти. Все эти книги имеются в собрании Староминского историко-краеведческого музея и частном собрании автора этих заметок. Из неопубликованных его произведений в нашем распоряжении имеется рукопись автобиографических рассказов «По волнам моря житейского»

Та же подпись — Федор Кубанский — регулярно появлялась в эмигрантских казачьих газетах и журналах «Новое Русское Слово», «Россия», «Новая Заря», «Общеказачий журнал», «Сеятель», «Наша Страна», «Нива», «Свет», «Казак», «Казачье Единство». В 1963 году Федор Иванович Горб был рукоположен в сан иерея Американской Православной Церкви. С 1973 года в чине протоиерея начал править службу в Свято-Владимирском храме станицы Новая Кубань. Здесь и был похоронен — в городе Патерсоне, штат Нью-Джерси. На местном православном кладбище. В сутане православного священника.

«Над своей будущей могилой, — писал он сестре Клаве в Староминскую за год до своей смерти, — я поставил большой гранитный памятник в виде православного креста, на средней части основания которого начертано на мраморе: кто я (имя и фамилия), откуда родом и когда родился. Так я сделал потому, что своими глазами видел, как у некоторых после погребения некому было даже простого камня поставить на могиле, и их теперь не найти...»

Умер Федрор Иванович в возрасте восьмидесяти лет, а за тридцать лет до этого написал к своему пятидесятилетию стихотворение, опубликовав его в русской местной газете.

Пятьдесят! Неужель пятьдесят?
Как стремительно годы летят!
Ах, давно ль я был Федька-малыш?
Где родная кубанская тишь?
Где ты, яркое детство мое?
Счастье? Вольность? Казачье житье?
Все разнес, разметал ураган!
Кровь сочится из множества ран...
За ударом — страшнее удар.
Годы ссылки, как черный кошмар.
В чем забвение многим и мне?
Счастья нет на чужой стороне.
Не найти нам душевный приют
Там, где годы, как слезы, текут.
Как безрадостны братья-друзья.
В каждом сердце — тоска, как змея.
Выпьем с горя, а выпив, споем,
Вспоминая родительский дом.
Пятьдесят!.. Сколько времени ждать?
Неужели нам здесь умирать?
О, Господь, пожалей, пощади,
Подскажи, что нас ждет впереди.
Как нам, Боже, увидеть рассвет,
Передать на Отчизну привет?

Как эмигран второй волны он не перенес тех страданий и тягот, которые выпали на долю старшего поколения соотечественников, оказавшихся в эмиграции в результате гражданской войны, но чувства, которые он испытывал от разрыва с Кубанью, были не менее глубокими, чем у них. А может, даже в чем-то и ярче, и глубже.

 

«О, РУССКАЯ ЗЕМЛЯ, ТЫ ЗА ХОЛМОМ...»

Вот уже десять лет в рабочих планах нашего районного музея присутствует рубрика «Наши в Америке». Появление её не было случайным. В 2002 году на праздновании дня района на станичном стадионе была развернута передвижная музейная выставка «Наши в Америке», посвященная пребыванию в США, штат Нью-Джерси, потомственной староминской казачки Лидии Михайловны Пятак. За год до этого мы помогли ей в разыскании родственников казачьего полковника Сухенко, сражавшегося против красных в местных плавнях и, по слухам, эмигрировавшего за рубеж. Потомком полковника, в Америку, кстати, не эмигрировавшего, а погибшего в плавнях, оказался проживающий в штате Нью-Джерси казак станицы Плоской Ейского отдела, эмигрант второй волны, Николай Поликарпович Сухенко, по гостевой визе которого Лидия Михайловна и посетила Соединенные Штаты.

Выставка «Наши в Америке» рассказывала не столько о гостевании нашей посланницы в семье радушной четы Сухенко, сколько о «наших американцах», волей судеб оказавшихся в разное время на чужбине, о казачьих могилам за рубежом. Поездке Лидии Михайловны предшествовала длившаяся целый год интенсивная переписка между нею и четой Сухенко. К ее переписке музей имел с самого начала самое непосредственное отношение.

Это мы помогли Лидии Михайловне разыскать американский адрес четы Сухенко. Это мы подготовили вместе с нею первое ее письмо. Мы адресовались в нем к мистеру Сухенко, как к возможному родственнику полковника Сухенко, одного из персонажей повести Бориса Крамаренко «Плавни». Николай Поликарпович не замедлил с ответом, подтвердил свое родство с полковником и рассказал в своем письме об истинных обстоятельствах его смерти.

Вспомним одну из сюжетных линий повести Крамаренко, когда полковник Сухенко так пылко влюбился в староминскую учительницу Зинаиду, что наведывался к ней даже тогда, когда за ним была объявлена настоящая охота, за что его сильно журил его соратник, и тоже полковник, казак станицы Староминской Дрофа, боявшийся, что «из-за бабской юбки» тот не только поплатится своей головой, но и загубит общее дело, каким стала для бело-зеленых борьба с установившейся в округе новой властью, вооруженное сопротивление новым порядкам.

Эта сюжетная линия не была досужей выдумкой писателя: роман между полковником и учительницей, действительно, имел место. Когда Зинаида смертельно заболела, Сухенко не находил себе места, а когда она умерла, буквально рвался в станицу, чтобы присутствовать на похоронах, но его отговорил от этого сумасбродного шага его друг и Зинин сосед, отец Лидии Михайловны — Михаил Павлович Данилейко.

В 1956 году, умирая, Михаил Павлович передал своей дочери иконку Пресвятой Богородицы, что осталась от покойной подруги Сухенко, с наказом отыскать когда-нибудь полковника и передать ему святой образ. В те годы об исполнении предсмертной просьбы отца не могло быть и речи, однако прошло время, и обстоятельства в корне переменились. Но и следы Сухенко к этому времени полностью затерялись. Ходили слухи, что он уехал в Америку, но ни подтвердить, ни опровергнуть эти слухи никто не мог. Оставалось уповать на его величество случай, и случай представился.

Лидия Михайловна обратилась в районный музей с просьбой помочь ей в розысках потомков Сухенко в Америке, что было равносильно поиску иголки в стоге сена, однако именно в это время в краевой прессе промелькнуло сообщение о пребывании в Краснодаре очередной делегации казаков из зарубежья, в составе которой был некий Сухенко. Выйти на Сухенко нам не удалось, зато удалось выйти на штаб ККВ и через него получить адрес заокеанского гостя. Так завязалась наша переписка с американцами русских кровей, переросшая вскоре в настоящую дружбу.

В повести «Плавни» полковник Сухенко выведен как командующий прибывшей с фронта казачьей бригады, расквартированной вначале в станице Каневской, откуда она была переведена для усиления гарнизона красных в станицу Староминскую. Сухенко тут же устанавливает связь с действовавшими в плавнях отрядами полковника Дрофы и есаула Гая, а после своего разоблачения и сам уходит в плавни. В романе он выведен под именем Анатолия Николаевича, но звали полковника Алексей Христофорович, и был он двоюродным братом покойного отца Николая Поликарповича — Поликарпа Тимофеевича Сухенко. Родился в станице Плоской Ейского отдела. Воевал в Копанских плавнях, и его отряд был самым крупным очагом вооруженного сопротивления красным.

Судьба и смерть его трагичны: он не эмигрировал после разгрома белых и остался со своими соратниками в плавнях, в одном из боев был тяжело ранен и, когда его уже хотели взять, застрелился. До середины 90-х годов в станице Новоивановской проживала двоюродная сестра полковника — С.И.Сухенко-Слюсарь (в 1995 году ей было 84 года). Другими сведениями о своем родственнике Николай Поликарпович Сухенко не располагал, но мы ему были благодарны даже за эти скупые сведения, так как они открывали дорогу к поиску, который сулил несомненный успех.

Между Лидией Михайловной и её заокеанским адресатом завязалась оживленная переписка, и с каждым письмом из-за океана мы получали от него исчерпывающую информацию по всем вопросам, с которыми к нему обращались. Уже в самом первом её письме мы адресовались к Николаю Поликарповичу с просьбой рассказать о судьбе кубанских казачьих регалий. В то время (десять лет тому назад) о возвращении на родину священных казачьих реликвий приходилось только мечтать, и мы из первых уст узнавали обо всех перипетиях и сложностях в решении этой проблемы. А когда Лидия Михайловна поехала в Америку, отправили вместе с нею своим заочным заокеанским друзьям первое издание своей книги «Наша малая родина» об истории возникновения, становления и развития станицы Староминской.

В ответ получили воистину бесценный для нас клад — более 120 экземпляров различных белоэмигрантских журналов, в том числе полный комплект более двадцати лет издававшегося в США под редакцией Атамана Кубанского казачьего войска за рубежом генерал-майора Вячеслава Григорьевича Науменко Кубанского историко-литературного Сборника.

Наша справка. Вячеслав Григорьевич Науменко родился 25 февраля 1883 года. Происходил из дворян. Окончил Воронежский кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище, академию Генерального штаба. По окончании академии — подполковник, начальник штаба 4-й Кубанской казачьей дивизии. В ноябре 1917 года начальник Полевого штаба Кубанской области. Участник 1-го Кубанского похода генерала Корнилова. Летом 1918 года командир Корниловского конного полка ККВ. С сентября 1918 года — полковник, командир 1-й бригады 1-й конной дивизии, с ноября 1918 года — начальник 1-й конной дивизии, с декабря 1918 года — генерал-майор, член Кубанского войскового правительства. С 25 января 1919 года зачислен по Генеральному штабу, Походный атаман Кубанского казачьего войска. В Русской Армии с сентября 1920 года (командир конной группы бывшего генерала Бабиева), генерал-лейтенант. В эмиграции — Кубанский войсковой атаман. Во время Второй мировой войны — временно исполняющий должность начальника Главного управления казачьих войск. Имеет прямое отношение к спасению и сбережению Казачьих Регалий ККВ в Гражданскую и Вторую мировую войну. После 1945 года — в США. Основал и редактировал, с первого по последний номер, Кубанский историко-литературный Сборник. Умер 30 октября 1979 года в Нью-Йорке. Похоронен на Свято-Владимирском кладбище станицы Новая Кубань штата Нью-Джерси.

В августе 2002 года, уже после возвращения Лидии Михайловны из Штатов, мы побывали вместе с нею на Тамани, где я был представлен ею Марии Ивановне Сухенко, прибывшей на торжества по случаю 210-летия начала освоения кубанской земли казаками. Николай Поликарпович прибыть на торжества из-за болезни не смог, но в 2005 году он все-таки приехал на Кубань, найдя возможность посетить Староминскую и побывать в нашем музее. К его приезду в музее был специально оформлен тематический стенд с десятками фотографий казачьих могил на чужбине. Привезла фотографии из своей поездки в Штаты Лидия Михайловна Пятак.

На встрече в музее гостю из Америки был задан почти что сакраментальный вопрос: «Хотели бы Вы умереть на Родине?» Николай Поликарпович даже прослезился: «Конечно, хотел бы, хотя и знаю, что это вряд ли осуществимо. На Свято-Владимирском кладбище станицы Новая Кубань в штате Нью-Джерси покоится прах моего отца, Поликарпа Тимофеевича Сухенко, а с недавних пор и прах моего сына Тимофея. Куда же я уеду от родных мне могил?»

На встрече с гостем присутствовала большая группа казаков Староминского казачьего общества. Шел заинтересованный разговор о путях возрождения казачества на Кубани. Молодые казаки, в числе которых был совсем еще юный Ваня Скороход, с интересом рассматривали материалы стенда. И когда на одной из фотографий Ваня разглядел могилу своего прадеда, Ивана Алексеевича Скорохода, пришел черед до слез растрогаться казакам.

То были слезы скорби и радости, и плакал не один только Ваня Скороход. Прискорбно было сознавать, что на одном только кладбище в одном только штате Нью-Джерси покоятся под ухоженными могильными плитами десятки умерших на чужбине земляков. Приятно было видеть, что память о них жива, что имя предка навек запечатлелось в сердце сегодняшнего из его потомков. А ребята, продолжая ознакомление с музейной экспозицией, делали для себя все новые открытия.

Вот могила писателя-земляка Федора Кубанского (Федора Ивановича Горба), рукоположенного в конце своего жизненного пути в сан настоятеля Свято-Владимирского храма. На памятнике в виде каменного православного креста четко прочитываются как фамилия, так и псевдоним нашего земляка. Столь же отчетливо выглядят надписи на надгробиях казаков станицы Староминской войскового старшины Петра Емельяновича Фоменко и георгиевского кавалера 3-х степеней Георгия Ивановича Бондаря, супругов Дины и Алексея Рудиков и Ирины и Антона Гарькавых, казака станицы Елизаветинской, входившей когда-то в состав Староминской волости, сотника Стефана Ивановича Школяра, многих других эмигрантов с Кубани.

По давней русской традиции кладбище станицы Новая Кубань в штате Нью-Джерси расположено при храме местного прихода. Именно это кладбище посетила, будучи в Штатах, Лидия Михайловна Пятак. И именно на нем она сделала для музея по нашему заказу многочисленные фотографии казачьих могил. Мы не знали, на каком из кладбищ покоится прах Атамана Кубанского казачьего войска за рубежом генерал-майора Вячеслава Григорьевича Науменко, но рассчитывали на удачу и не обманулись в своих ожиданиях. Лидия Михайловна нашла могилу атамана и его дражайшей супруги, верной спутницы жизни в России и в зарубежье, возложив на могильную плиту надгробия алые, как кровь, гвоздики.

Могилу казака станицы Плоской Ейского отдела Поликарпа Тимофеевича Сухенко, двоюродного брата воевавшего в наших местах и погибшего в окрестных плавнях полковника Алексея Христофоровича Сухенко, она посетила вместе с их сыном и внучатым племянником, Николаем Поликарповичем Сухенко. В память об обоих братьях, и погибшем на Кубани, и мирно почившем в дальнем зарубежье, возложила на могильную плиту Поликарпа Тимофеевича букет огнеликих канн.

К пребыванию Лидии Михайловны в Штатах мы еще вернемся, а сейчас я хочу остановиться на письмах наших русских американцев на Кубань, которые мы храним в своем музее, включив их в основной музейный фонд, как представляющие несомненный исторический интерес. Уже в первом своем письме от 23 февраля 2002 года Николай Поликарпович, касаясь нашего запроса о судьбе казачьих Войсковых Регалий, хранящихся в Музее Кубанского казачества в городе Ховеле (штат Нью-Джерси), с горечью сообщал, что сохранность Войсковых Регалий находится под большим вопросом, так как к руководству музеем в Ховеле пришли люди, ставящие «свои эгоистичные амбиции выше казачьей совести», всячески препятствующие возвращению регалий на родную Кубань, нисколечко не заботящиеся при этом о режиме их хранения, отчего регалии разрушаются, и «если этот процесс не остановить, они пропадут».

Вместе с письмом он переслал нам «Обращение к русским людям», написанное Натальей Вячеславовной Назаренко (в девичестве Науменко), дочерью покойного атамана Вячеслава Григорьевича Науменко, и подписанное 36-ю потомственными казаками второго и третьего поколений русских эмигрантов первой волны, в том числе Николаем Поликарповичем Сухенко, подпись которого стоит под Обращением первой. Полное наименование документа было несколько иное — «Обращение группы потомственных казаков США к Русским людям в России», но поскольку документ адресовался музею, мы сделали для себя вывод о том, что это не просто информация к размышлению и что вокруг этой проблемы требуется создать определенное общественное мнение.

За 80 лет, прошедших со времени создания за границей Кубанского казачьего войска, говорилось в Обращении, из старых казаков в нем никого не осталось, и Войско практически «перестало существовать». Но остались в памяти их потомков пожелания отцов возвратить хранящиеся за рубежом Войсковые Регалии Кубанского казачества на их историческую Родину в случае падения в России коммунистического режима. Такое падение произошло, однако до возвращения регалий дело не доходит, так как руководитель музея Певнев «превратил музей в свою вотчину, допуская возможность представительствовать при регалиях никогда ни в каких войсках не состоявшим лицам из своего ближайшего окружения и из семейного клана». Достаточно сказать, что своим заместителем он назначил внука своей сестры, а ключи от Войскового музея доверил не казаку, а «американцу греческого происхождения».

Место для регалий, подчеркивалось в Обращении, должно быть только на кубанской земле, где проживает многомиллионное казачье население и действует признанное государством Кубанское казачье войско. На Кубани, отмечали авторы Обращения, в специально открытых казачьих школах воспитывается более 20-ти тысяч казачьих детей. Они чувствуют себя казаками, любят свою Кубань, мечтают увидеть Казачьи Регалии, приобщиться к славе добывших их предков. А тем временем эти святыни пылятся на чужбине, все больше превращаясь в труху. Позаимствовав у известного американского провокатора И.Федоренко теорию «вечно красной» Кубани, А.Певнев отказывает в возможности передачи регалий на Родину даже в обозримом будущем, сеет смуту между казаками, обвиняет дочь покойного атамана, спасавшую регалии вместе со своим отцом от их уничтожения, «в предательстве интересов истинных казаков», представленных в США такими, как Певнев.

И здесь в самый раз будет рассказать о том, что же такое казачьи Войсковые Регалии и как они оказались в Америке. Войсковые Регалии являются историческими Святынями любого Казачьего Войска. Они включают в себя освященные Церковью Войсковые знамена, каждое с надписью о данном отличии Войска. Это знаки атаманского достоинства — символы высокого положения и власти, которые казаки с древних времен вручают своим законным избранникам. Это Войсковые и другие печати. Это полковые знамена, под которыми геройской смертью гибли наши предки, добывая бессмертную славу казачеству. Наконец, это исторические документы, подтверждающие перед миром права, заслуженные нашими предками казаками на ратных полях для блага родного Войска и его сохранения на вечные времена.

Это описание регалий, практически слово в слово, взято нами из письма войскового старшины Н.Г.Назаренко, покойного мужа Натальи Вячеславовны Назаренко, зятя генерала Науменко, которое он отправил в редакцию «Донского Атаманского Вестника» в ответ на опубликованное в приложении к журналу номер 42 за 1954 год за подписью некоего Дружакина «Открытое письмо Назаренко», написание которого было инициировано донским атаманом генералом И.А.Поляковым, а содержание сводилось к тому, что святыни пренебрежительно назывались «мертвым инвентарем». Только святотатец мог бросаться такими словами, до глубины души оскорбляющими чувства каждого истинного казака, который чтит в своей душе исторические реликвии, «святые образа распятой коммунизмом России».

Говорить о неприязненном отношении донцов к кубанцам стало общим местом в казачьей истории, и мы влезать в этот давний, а главное, абсолютно бесплодный спор наших отцов, естественно, не будем. Скажем лишь, что Регалии Кубанского Казачьего Войска, дважды спасенные от уничтожения (первый раз в огненных смерчах Гражданской войны, второй раз в хаосе Второй мировой войны), остаются единственными из всех казачьих Войсковых Святынь, сбереженных для потомков.

После гражданской войны регалии были вывезены сначала в Югославию, а после Второй мировой войны попали из Югославии в Америку, и оба раза непосредственное участие в их сбережении принимал Атаман Кубанского казачьего войска за рубежом генерал-майор Вячеслав Григорьевич Науменко. Во второй раз — вместе с членами своей семьи, дочерью Натальей Вячеславовной и зятем, войсковым старшиной Николаем Григорьевичем Назаренко.

Помимо материалов о судьбе Войсковых Регалий, Николай Поликарпович Сухенко вооружил нас не бывшими еще в научном обороте материалами о Лиенцевской трагедии казаков, в частности, прислал нам рукопись статьи донской казачки Марии Емельяновны Платоновой, урожденной Фетисовой, проживающей ныне в США. Статья была об обстоятельствах выдачи казаков англичанами представителям Советской власти в городе Лиенце, и она нас до глубины души потрясла. Это сегодня мы знаем все, или почти все, во всяком случае, достаточно много, о Лиенцевской трагедии, или, говоря языком честного историка генерала В.Г.Науменко, о «великом предательстве», совершенном против казачества, а в то время, когда до нас доходили цитируемые нами письма, мы о ней почти ничего не знали.

Зачастую это были даже не письма, а, как в данном случае, толстые бандероли. Само письмо предназначалось, как водится, адресату, вложения в него — музею. В данном случае вложение представляло собой тридцатистраничный текст, богато иллюстрированный приложенными к нему фотографиями казачьей тематики. Однако больше, чем иллюстрации, нас поразило содержание воспоминаний донской казачки. Это был крик истерзанной муками души, взывавшей к праведному отмщению.

В героической и во многом трагической истории казачества день 28 мая 1945 года стал днем величайшей трагедии, когда на заклание Советам были выданы не только 12 казачьих генералов, не только 2800 казачьих офицеров, но тысячи и тысячи рядовых казаков, их жен и детей. В их числе мог быть и Николай Поликарпович Сухенко со своим отцом, Поликарпом Тимофеевичем, но во время насильственной выдачи казаков и их семей они ушли через Альпы из английской в американскую зону оккупации, в лагерь для невозвращенцев в городе Зальцбурге, и тем самым спаслись от неминуемых репрессий, а может, и от неминуемой гибели.

В воспоминаниях казачки подробно описывается вероломство, с каким английское командование пошло на этот шаг, рассказывается о царивших в казачьей среде настроениях, лейтмотивом которых был выставленный в лагере плакат: «Лучше голодная смерть, чем возвращение в СССР». Воспоминания были написаны в 1995 году, но к ним были приложены документальные свидетельства более ранних лет, в частности, опубликованные в «Общеказачьем журнале» номер 22 за 1954 год записки казака П.Савченко из Филадельфии о трагическом конце выданных Советам казачьих вождей — генералов П.Н.Краснова, А.Г.Шкуро, М.И.Доманова и других, одни из которых были повешены в Москве, другие расстреляны в подвалах НКВД.

Подробнее об этом можно прочитать в самом журнале, имеющемся в наших музейных фондах и атрибутированном нами как «Общеказачий журнал. Орган Независимой Казачьей Мысли. Номер 22. Февраль 1954 года» (инвентарный номер 10858), а здесь я хочу обратить внимание именно на воспоминания непосредственной участницы Лиенцевской трагедии, своими глазами видевшей разыгранный англичанами фарс. Впрочем, пересказывать их содержание не буду (для этого потребовалось бы слишком много места и времени). Посмотрим на них как на чисто музейный экспонат.

К воспоминаниям М.Е.Платоновой прилагалась репродукция картины художника С.Г.Королькова «Выдача казаков в Лиенце», и в ней было столько трагизма, столько горькой правды, что работа художника воспринималась не просто как большое полотно, а как эпическая картина мирового звучания. Картина писалась Корольковым уже в Штатах, куда он эмигрировал в 80-е годы, и права собственности на неё были закреплены за Нью-Йоркской Обще-Казачьей Станицей. В России в ту пору эта картина была мало кому известна. Между тем, сам художник, Сергей Григорьевич Корольков, был известен, как талантливый иллюстратор «Тихого Дона».

В составе научно-вспомогательного фонда нашего районного музея имеются его иллюстрации к роману Михаила Шолохова: какие точные типажи, какие колоритные казачьи характеры — Григорий Мелехов и Аксинья, отец и брат Григория Мелехова. И в противовес им — Валет из иногородних, с вороватым взглядом, щуплый, жалкий, наглый, подвижный, как вьюн.

Переписка с Николаем Поликарповичем Сухенко сразу же выявила две одинаково важных для нас проблемы. Нас одинаково волновали и судьба казачьих регалий, и судьба включившихся в их спасение людей, а в широком плане вообще судьба наших земляков за рубежом. И хотя, в принципе, это разные темы, мы строим сейчас свой рассказ преимущественно на письмах, а письма лучше всего приводить, соблюдая хронологию. Итак, письмо от 2 декабря 2006 года. С группой казаков в количестве одиннадцати человек, сообщал Николай Поликарпович в своем письме, он побывал в середине октября на Кубани. И очень сожалеет, что не смог выкроить времени, чтобы еще раз побывать в Староминской.

Выписка-извлечение из письма Н.П.Сухенко от 2 декабря 2006 года (из архива автора):

< > Мы были приглашены губернатором края Александром Николаевичем Ткачевым. Прибыли в Краснодар к празднику Покрова Пресвятой Богородицы. Всей группой присутствовали в день Покрова на праздничной литургии в новом казачьем соборе во имя благоверного князя Александра Невского. Служил литургию владыка Исидор со своими архипастырями. Служба проходила очень торжественно, и в храме было много казаков.

< > Губернатор пригласил нас, по-видимому, в знак благодарности за то, что вопрос с отправкой регалий нами практически решен. Треть Войсковых Регалий уже отправлена морским путем на Кубань. Отправлены все грамоты царей, большинство знамен, ваза Антона Головатого, подаренная ему императрицей Екатериной Второй. Правда, мы до сих пор не имеем сведений, получили ли вы этот бесценный груз, и если получили, то в какой сохранности. А вот с отправкой остальных регалий неожиданно возникли сложности: молодые наши казаки подняли бунт и хотят с нами судиться. Пришлось отправить ящики с регалиями в Российское консульство в Нью-Йорке. Как только вопрос прояснится, я вам об этом сразу же сообщу.

< > Передавайте наши поздравления с наступающими праздниками — Новым годом и Рождеством Христовым Эдуарду Андреевичу и всем cтароминским казакам. Храни вас Господь. Здоровья Вам на долгие лета. С уважением, Николай Сухенко. Свои приветы и поздравления передает также Мария Ивановна.

Последнее, по времени, письмо от Николая Поликарповича Сухенко на эту тему было датировано 25 сентября 2007 года. Мы процитируем его как можно полнее, несмотря на то, что до конца оно нами еще не атрибутировано. Оно венчает наш рассказ о перипетиях, возникших в связи с долгожданным возвращением казачьих Войсковых Регалий на родную Кубань, и представляет поэтому, как нам кажется, живой интерес.

Начинается письмо с бытовых подробностей, объясняющих, почему запланированная на этот год поездка четы Сухенко на Кубань так и не состоялась. Касаться этих подробностей мы не будем. Перед нами — переписка старых добрых друзей, поэтому в письме так много личных мотивов. Так, Николай Поликарпович выражал искреннее сожаление по поводу того, что внучка Лидии Михайловны, золотая медалистка Даша, не была принята в этом году в Краснодарский государственный университет за счет бюджетного финансирования, хотя атаман В.П.Громов лично обещал содействовать в ее приеме. Поступила, на общих основаниях, в один из московских вузов.

Выписка-извлечение из письма Н.П.Сухенко от 25 сентября 2007 года (из архива автора):

< > ...Я могу, естественно, только строить догадки, почему атаман В.П.Громов не смог помочь Вашей внучке, но, думаю, буду не далек от истины, если скажу, что у него, вероятней всего, вконец испортились отношения с ректором КГУ А.В.Бабешко. По моему настоянию, губернатор А.Н.Ткачев вызывал А.В.Бабешко накануне его поездки в Штаты и, по всей вероятности, заявил ему, чтобы он без Войсковых Регалий из США не возвращался. Вы, я думаю, и без меня знаете, какую пагубную роль Бабешко играл в деле возвращения Войсковых Регалий на Родину, на Кубань. Когда я с дочерью генерала В.Г.Науменко — Натальей Вячеславовной Назаренко — был на Кубани в гостях еще у прежнего губернатора края Николая Игнатовича Кондратенко, Бабешко не раз прибегал к Наталье Вячеславовне в номер и всячески уговаривал ее не возвращать Войсковые Регалии на Кубань. Она послала тогда его к чертовой матери, но он на этом не успокоился.

Приезжая со своей женой в Америку, он всякий раз останавливался у Александра Певнева. Будучи человеком образованным и умным, он быстро завладел его умом, убеждая его не возвращать Войсковые Регалии на Родину. Никакие наши противодействия этим козням успеха не имели. Видя такое дело, губернатор Ткачев решил даже посулить Певневу денежное вознаграждение, но и это не помогло. Тогда я позвонил атаману Громову и посоветовал испробовать последний шанс вызвать Бабешко к губернатору и поставить вопрос ребром. Что и было сделано. И это окончательно испортило отношения между Бабешко и Громовым.

Когда вопрос с отправкой на родину казачьих Святынь вроде бы решился и казаки, во главе с Певневым, начали упаковывать Войсковые Регалии в ящики, я своими глазами видел, как Бабешко бегал вокруг них как собачка. Делалось все в страшной спешке, и иного пути, как отправить регалии через Российское консульство в Нью-Йорке, не оказалось. Там они пролежали пять месяцев, пока не нашелся человек, написавший об этом главе государства В.В.Путину. Только после этого они были отправлены в Москву. Должен был пройти еще почти год, пока часть регалий не попала, наконец, на Кубань (мы все еще не знаем, сколько регалий попало в Краснодар и что это за регалии). Как хотите, так и понимайте эту историю, а получилась она очень грязная.

< > Говорят, история должна хоть чему-то учить, но дураков она, увы, ничему не учит. Под дураками я разумею себя и таких, как я. В этом году на Тамани отмечали 215-летие переселения черноморских (запорожских) казаков на Кубань. Нам известно от атамана В.П.Громова, что на Тамани по этому поводу прошли большие торжества. Я думаю, вы с Эдуардом Андреевичем тоже на них ездили. Зато от американских казаков на них попали совсем не те, кому это полагалось по долгу чести. Казаков из США на торжествах представляли А.Певнев и Н.Дубовский, так долго препятствовавшие тому, чтобы казачьи регалии возвратились на родину.

< > Поздравляем Вас и Вашу семью, Эдуарда Андреевича и всех староминских казаков, особенно атаманов-молодцов, с праздником Покрова Пресвятой Богородицы. Желаем всем крепкого здоровья и благополучия в жизни, [а] Эдуарду Андреевичу, которому мы передаем привет и поклон, бодрости и силы духа. Будьте здоровы и Богом хранимы. Николай и Маруся Сухенко. США, Нью-Джерси, Новая Кубань.

Все хорошо, что хорошо кончается, скажем мы от себя, и перейдем к теме Лиенца. В составе основного фонда Староминского районного музея имеется фотография общего вида часовни в память казаков и их семей, выданных английскими войсками советскому командованию в городе Лиенце в мае-июне 1945 года. Фотография часовни была сделана по заказу музея и специально для музея Лидией Михайловной Пятак во время ее поездки в США в августе 2002 года. Часовня расположена на территории Свято-Владимирского кладбища станицы Новая Кубань штата Нью-Джерси.

Открытая в 1971 году, часовня стала первым культовым сооружением в память Казачьих Мучеников, убиенных в Лиенце. Именно мучеников и именно убиенных — погибших не на поле брани, а в мирное время, не в открытом бою, а в ходе каверзной, тщательно спланированной международной провокации, спровоцированной Советами, а осуществленной их союзниками — англичанами.

Еще до того, как была построена часовня в Новой Кубани, у проживающих в Америке казаков-эмигрантов возникла идея построить часовню в самом Лиенце. Добиваясь отвода земельного участка под часовню рядом с лиенцевским кладбищем, они получили отказ австрийского правительства, однако от своего намерения не отступились. Так появилась идея написания для будущей часовни специальной иконы, в которой бы символически были отображены и трагизм, и величие подвига казаков.

Вскоре икона была написана. Вот что говорил на ее освящении в 1977 году один из инициаторов создания иконы, атаман Кубанской казачьей станицы в городе Саут-Ривер (штат Нью-Джерси), уроженец станицы Староминской, эмигрировавший из СССР во время второй мировой войны, Андрей Федорович Селютин. Его рассказ мы приводим по книге Атамана Кубанского казачьего войска за рубежом Вячеслава Григорьевича Науменко «Великое предательство». Книга имеется в наших фондах.

Выписка-извлечение из книги генерала В.Г.Науменко «Великое предательство»:

< > Мое знакомство с особенно чтимыми военно-православными иконами, началось еще в детстве. Вспоминается начало войны 1914 года. Рано утром меня разбудил тревожный набат церковного колокола. От станичного правления в поля, где работали жители станицы, поскакали верховые казаки с красными флагами. Красный флаг, как учил нас, учеников, инструктор-урядник станичной школы, означал: «неприятель открыл огонь».

К обеденному времени казаки на лошадях, с притороченными к седлам походными вьюками, собрались на церковной площади. Во дворах угрюмые деды под вопли жен и плач детей благословляли иконами уходящих на войну сыновей. Отец одного из моих одноклассников, Георгиевский кавалер русско-японской войны 1904-1905 годов, благословлял старшего сына иконой святого великомученика, великого заступника земли русской, Георгия Победоносца. Его сосед благословлял сына иконой Святого Федора Сирина. Старик из соседнего квартала преподнес к целованию своему сыну икону Покрова Пресвятой Богородицы, а приятельница моей бабушки благословила сына-офицера иконой Святого Димитрия Салунского...

У каждой чтимой в православном народе иконы есть свой чин и свой статус. Из многих казачьих военных икон при обсуждении иконы памяти жертв Лиенца был выбран образ Святого Георгия Победоносца, которому было решено отвести центральное место в намеченной к написанию доске. Чтобы понять, почему было принято такое решение, остановимся на иконах, посвященных святому великомученику Георгию Победоносцу. Это настолько популярный в христианском мире, в том числе в русском народе, святой, что церковь установила в его честь два ежегодных церковных праздника: 23 апреля (6 мая) отмечается Егорий весенний, 26 ноября (9 декабря) — Егорий зимний, или праздник освящения церкви великомученика Георгия в Киеве.

«Жития» рассказывают, что Георгий был сыном богатых и знатных родителей, служил в армии, где принял христианство, за что подвергся гонениям, истязаниям и пыткам и 23 апреля 303 года был обезглавлен в Никомидии по приказу императора Диоклетиана. В течение своей жизни он совершил немало впечатляющих подвигов. Вот лишь один из его предсмертных подвигов, когда, освобождая африканскую царевну, Георгий пронзил копьем угрожавшего ей змея. Вот почему этот герой-полубог чаще всего изображается верхом на белом коне, поражающим копьем коварную тварь.

Имеются, впрочем, и другие изображения Святого Георгия. На старинной иконе византийского письма святой изображен на вороном коне (греческие иконописцы вообще тяготели к густым, темным краскам). На иконе работы современного краснодарского иконописца отца Георгия Иващенко, экспонировавшейся в 1996 году на выставке русской православной иконы в нашем музее, куда выставка прибыла прямо из Штатов, Святой Георгий был изображен в виде юноши, обеими ногами стоящего на змие, воткнувшего в него левой рукой копье, а в правой руке держащего крест.

Праздник освящения церкви святого великомученика «пред враты Святой Софии» в Киеве был установлен в XI веке киевским великим князем Ярославом, носившим христианское имя Георгий. Культ Святого Георгия получил на Руси очень широкое распространение. Наши предки считали его хранителем земли русской, взявшим ее под свое смотрение и утверждающим в ней «веру крещенную».

Особенно много сделал в его честь московский великий князь Юрий Долгорукий. В русском языке имена Юрий, Егорий (Егор) и Георгий — имена-синонимы. Юрий Долгорукий не только основал столицу нашей Родины — Москву, но и воздвигнул, в честь небесного покровителя и заступника русских, города Юрьев-Польский и Юрьев-Подольский, множество церквей, освященных именем святого великомученика. Изображение Святого Георгия на коне и с копьем в руках стало помещаться на русских гербах и монетах и вскоре увенчало государственный герб Московской Руси. А когда при Иване Третьем, под влиянием Византии, Георгий на гербе был заменен двуглавым орлом, небольшое изображение святого сохранилось даже на орле, до сих пор присутствуя в гербе Российского Государства.

По преданию, именно икона Святого Георгия помогла в победе русских над татарами в Куликовском сражении. Ратникам московского великого князя Дмитрия Донского помогали казаки, которые вышли на битву с иконой Святого Георгия. Правда, их икона была византийского письма: изображенный на ней Святой Георгий поражал змия, сидя на коне вороной масти. От этого икона не стала менее чтимой, хотя на большинстве икон русского письма святой великомученик изображается на белом коне. Ведь еще до победы над татарами белый конь был гербом московским князей. Как же было не усадить на него Святого Георгия?

Воины казачьих полков, по мнению инициаторов создания иконы в память Лиенцевской трагедии, сражались во время второй мировой войны с драконом коммунизма, которого они олицетворяли с образом Сталина, и, как и их покровитель Святой Георгий, заслужили в итоге терновый кровавый венец. Однако на расправу Сталину выдавались не одни только казаки, но и женщины-казачки, и беззащитные дети и старики.

Во время Тирольского богослужения на поле казачьего лагеря «Пеггец» солдаты Аргильского Сутерландского батальона Британской армии расправлялись не только с казаками, загоняя их дубинками на погрузку в крытые брезентом грузовые камионы. Они топтали кованными ботинками их матерей и жен, ни в чем не повинных малолетних детей и даже совсем еще младенцев. Как видим, в отражении этой трагедии одним лишь образом Святого Георгия было не обойтись. Решили отобразить в иконе также часто встречающуюся в иконописи сцену избиения младенцев воинами царя Ирода. А также тему мученичества Святых Апостолов Павла и Силы, что должно было символически отражать злодеяние вообще.

Выписка-извлечение из книги генерала В.Г.Науменко «Великое предательство»:

< > Итак, отбор был сделан. Но где же было найти иконописца для претворения идеи? Из разговоров с православными людьми выяснилось, что одним из лучших современных иконописцев является 72-летний Архимандрит Святотроицкого монастыря отец Киприян, мать которого была кубанская казачка, а родной дядя — офицером Кубанского казачьего войска. Обратились к нему с письменной просьбой: написать икону в память выдачи и избиения казаков в Лиенце. Отец Киприян ответил, что идея создать символическую икону достойна внимания, но пожаловался на чрезмерную загруженность иконописной работой. О скором написании иконы не могло быть и речи...

Была здесь и другая сложность: отразить в одной иконе, то есть на одной доске, и подвиг Святого Георгия, и мучения Апостолов, и муки истязаемых младенцев было очень трудно, практически невозможно из-за сложной композиции и перегруженности сюжета деталями. По мнению отца Киприяна, написать икону можно было бы из трех частей, то есть сделать икону-киот в виде складня. Иконы-складни удобны для перевозки, часто встречаются в походных церквах казачьих полков. По мысли отца Киприяна, если казакам будет суждено когда-нибудь возвратиться на Кубань, икона-складень без лишних хлопот будет сопутствовать в их путешествии.

Казаки согласились с мнением отца Киприяна, и через два года икона-складень была готова. Киот иконы был сделан из огнеупорной фанеры полдюймовой толщины. В ширину икона составляла 73 дюйма, в высоту 49 дюймов. Центральное место на иконе, как и задумывалось, было отведено Святому Победоносцу Георгию. За основу святого образа отец Киприян взял икону Святого Георгия Победоносца Новгородского письма 15-го века. По большому счету, иконописец новый образ не создает, но и не копирует уже известный: он углубляет и совершенствует образ, исходя из степени своей святости, привнося в него свой почерк, свою манеру письма.

Выступая на освящении иконы, Андрей Федорович Селютин так красочно обрисовал икону-складень, что мы просто не решаемся сделать это своими словами, тем более, что сама икона перед нашими глазами не присутствует. Слово — хотя и доморощенному, но весьма искусному искусствоведу, хотя и самодеятельному, но весьма велеречивому экскурсоводу, каким предстает перед нами простой кубанский казак.

Выписка-извлечение из книги В.Г.Науменко «Великое предательство»:

< > Святая Икона в память Казачьих Мучеников получилась воистину лучезарная: она горит яркими, будто самоцветными, красками. Цветами Кубанского Войскового флага звучат краски хитона (узкая нижняя одежда древних греков) и верхней одежды Спасителя Понтократа. Плащ святого полыхает пламенем киновари. Белоснежный конь на темно-желтом фоне сказочных гор [тоже выглядит сказочным]. Ласкают глаз доспехи воина. Бесстрашен лик Святого Георгия, хотя небесный посланец уже несет ему уготованный венец мученика.

< > Особенно полна драматизма и сложна по композиции правая сторона Складня. В нижней части иконы сочными красками написаны злодеяния воинов, выполняющих приказ царя Ирода. Скорбный лик Божьей Матери с младенцем на руках только подчеркивает боль страдающих. Скорбит ее душа за потоки слез бесчисленных казачьих матерей. Но это настроение безнадежной горечи тут же улетучивается, когда мы обращаем свой взор к верхней части иконы, где в белоснежных одеждах видятся нам души младенцев-мучеников. Под защитой Небесного воинства Серафимов несутся они к Богу, в Царствие Небесное.

< > Внизу иконы [мы видим] надпись: «Сия Святая Икона сооружена в память выдачи и избиения казаков в городе Лиенце, Австрия, и других местах рассеяния Кубанских казаков с семьями. Cобытие имело место быть 1-го июня 1945 года».

Муки казаков на этом, увы, не закончились. Предстоял тернистый путь на родину, где их ожидали не лавры победителей, а тернии побежденных — подвалы и камеры Лубянки, оцепления из колючей проволоки в бесчисленных сталинских лагерях. И — безымянные могилы со столбиками вместо крестов на лагерных кладбищах, на которых не было фамилий, а были лишь арестантские номера заключенных. Помяни их, Господи, в Царствии Твоем.

...Он пришел в музей с претензиями к районной газете, опубликовавшей о нем заметку, в которой утверждалось, что в 1945 году он конвоировал в Москву бывшего белогвардейского генерала Краснова, а во время войны служил у него в конвойцах. «Конвоировать генерала мне не приходилось, зато своими глазами видел, как конвоировали его на смерть. Арестованного везли в Москву, где он вскоре был замучен в подвалах Лубянки. Я и сам при этом пострадал: целый год работал на шахтах Кузбасса, пока шла проверка моего военного прошлого».

Я попытался объяснить посетителю, что обратился он не по адресу, что к газетной публикации музей отношения не имеет, однако тот не унимался: «Как не имеет, если в редакции мне прямо указывают на музей, это, мол, музейщики перепутали понятия «конвоир» и «конвоец». Ушел он из музея явно не удовлетворенный. Пришлось устроить служебное расследование, в ходе которого подтвердилась причастность к публикации одной из наших сотрудниц.

Как только не упрашивал ее Георгий Петрович Зеник не касаться его лагерного прошлого: ну, отсидел и отсидел, за дело или не за дело, какая теперь разница? Нет, вышла в газете заметка, да еще с таким ляпом: «Староминчанин Георгий Петрович Зеник конвоировал в 1945 году из Австрии в СССР белогвардейского генерала Краснова».

Спустя какое-то время он опять появился в музее, на этот раз с издающейся в городе Ростове-на-Дону газетой «Крестьянин» со статьей «Охранник белого генерала Краснова», где черным по белому, и опять же со ссылкой на музей, сообщалось, что «староминчанин Георгий Петрович Зеник служил адъютантом у белого генерала Краснова». Так, мол, корреспонденту поведали в станичном музее.

Поскольку такую информацию корреспонденту могла дать все та же музейная работница, пришлось опять проводить служебное расследование и строго ее наказать. А у Георгия Петровича лично попросить прощения за упорную, достойную лучшего применения, настырность нашей сотрудницы. Мое посещение его на дому принесло ему явное удовлетворение. Меня же беседа с ним обогатила новыми сведениями о трагедии казаков в австрийском городе Лиенце, полученными, что называется, из первых рук, правда, «не для печати». Такое было условие Георгия Петровича, и я его выполнил.

Было это без малого десять лет тому назад, и много воды утекло за это время. От покосившейся саманной хаты на углу улиц Коммунаров и Пушкина, мимо которой я ежедневно, дважды на дню, проезжал на велосипеде на работу и с работы, и следа не осталось. Снесли несколько лет назад ветхую хату с оградой из сухих жердей и скрипучей калиткой, и на ее месте, на нищенском подворье в пару соток площадью, вырос двухэтажный особняк с глухим кирпичным забором.

Нет, не Георгия Петровича особняк. Ушел из жизни Георгий Петрович, ушел незаметно и тихо, как и жил. И освободил меня тем самым от данного ему когда-то слова не касаться его лагерного прошлого ни в печати, ни в экскурсионных беседах с посетителями музея. Пришла пора обратиться к былым своим заметкам о давней нашей встрече. «Вы вот моим прошлым интересуетесь, — говорил он мне тогда, — а мне оно, знаете, совсем не интересно. Мне важно, что происходит со всеми нами сейчас, что случится завтра, а прошлое оно и есть прошлое, что его ворошить?»

Выписка-извлечение из записи беседы с Г.П.Зеником (2005 год):

< > В большом знании, говорится в умной книге — Библии, немало печали, а я хочу прожить остаток своих дней без лишних волнений. Моя мама, Елена Тихоновна, восемьдесят восемь лет прожила, моя бабушка, Пелагея Петровна, один год не дожила до ста лет. И я хочу еще пожить. Пусть и не до ста, да хоть бы и до ста, разве это возбраняется? Я к ним на кладбище часто хожу, могилки их поправляю, а кто на мою могилу придет, кто ее поправит? Семью я создать не смог, так и прокуковал свой век бобылем, что же мне спешить на тот свет? Ну, да ладно, что мы всё о грустном. Мне вот очень хотелось бы знать, куда наше колесо дальше покатится?

Колесо жизни Георгия Петровича Зеника неумолимо катилось к концу, как солнце — к закату. О чем он думал долгими скучными зимними вечерами в холодном нетопленном бабушкином доме, на двадцать лет пережившем свою владелицу, Пелагею Петровну, которой он достался от ее родителей, а от бабушки перешел к ее сыну, Петру Георгиевичу, работавшему учителем труда в Староминской частной гимназии, где он вел уроки кройки и шитья и где влюбился в красивую дивчину Елену, тоже работавшую учительницей, только не по кройке и шитью, а по рисованию и пению. Это были будущие его родители.

После революции отец Георгия Петровича, Петр Георгиевич Зеник, стал красным партизаном, гонялся за бандами бело-зеленых по плавням в составе отряда особого назначения под командованием красного командира Тита Ивановича Краснопольского, что не уберегло его, однако, от репрессий: в 1936 году Петра Георгиевича арестовали за «подготовку контрреволюционного мятежа» и сослали в Сибирь. А может, припомнили нэпманское прошлое его матери, державшей при доме лавку, где она торговала гребешками, нитками, иголками, парфюмерией? После нэпа лавку закрыли, а метка на семье, видимо, осталась. Зажиточной считалась семья, а зажиточных советская власть не терпела по определению.

Больного туберкулезом, отца с началом войны амнистировали и отправили на фронт. Служил он в штрафном батальоне. Погиб в 42-м году под станицей Роговской. В этом же году пришел черед идти служить восемнадцатилетнему Георгию, но его, как сына «врага народа», на фронт не взяли. А потом станицу оккупировали фашисты, и Георгия угнали в полон в Германию. По дороге он дважды бежал. Оба раза неудачно. В итоге оказался в концентрационном лагере, куда однажды приехали бывшие белогвардейские офицеры в немецком обмундировании и начали вербовать казаков, пострадавших от советской власти.

Всех парней двадцать третьего — двадцать пятого годов рождения определили в юнкерское училище. По окончании училища Георгий получил звание вахмистра, и его направили в конвойную роту, которая охраняла и сопровождала штаб казачьего войска, формировавшегося для борьбы с большевизмом. Были в штабе генералы Краснов, Шкуро, Доманов и другие. Так что сотрудница музея, сообщившая в газете сведения о службе Зеника в конвое генерала Краснова, была не так уж и неправа, вот только адъютантом у Краснова он, действительно, никогда не был.

Дислоцировались казачьи части в Италии, где казаки-эмигранты жили станицами. Как-то к нему подошел генерал Краснов, стал интересоваться, откуда он родом, сидел ли его отец. На вид пожилой, обрюзгший, он никак не походил на боевого генерала. После войны на Нюрнбергском процессе был рассмотрен вопрос о степени виновности казаков, включая казачьих генералов, участвовавших в боевых действиях против войск антифашистской коалиции, и высокий суд не признал их военными преступниками. Это не помешало, однако, отправить на Голгофу тысячи рядовых казаков (были в этом числе и женщины, и старики, и дети), а с их вождями зверски расправиться в подвалах Лубянки.

Однако мы несколько опережаем время, а нам надо обязательно задержаться на событиях мая 1945 года. Накануне казачьи поселения в Италии были окружены итальянскими партизанами, и хотя до стрельбы дело не дошло, казачье командование приняло решение идти на соединение с частями РОА (Русская Освободительная Армия генерала Власова). 27 тысяч казаков (в большинстве это были казачьи полки, отказавшиеся прикрывать отступление немцев) в походном порядке направились в сторону австрийской границы. Двигались пешком, под дождем и снегом.

Миновав горный перевал, остановились у австрийского города Лиенца. Здесь их поджидали английские войска, получившие приказ разоружить казаков и передать советской армии. Обманным путем генералов и весь офицерский состав отделили от основной массы и увезли на какую-то, курам на смех, наспех придуманную, «конференцию». И разыгралась кровавая трагедия. Вот как об этом вспоминал непосредственный участник этой трагедии Георгий Петрович Зеник.

Выписка-извлечение из записи беседы с Г.П.Зеником (2005 год):

< > ...Англичане подогнали танки, дали несколько холостых выстрелов, затем стали хватать людей и зашвыривать их в грузовики. Били палками, прикладами. Люди разбегались, началась давка. Кругом плач, стоны, крики. В толпе запели молитву.

Потом побежали к мосту через реку Драву, за которой были лес и горы. Женщины кидали в реку детей и сами прыгали следом за ними. Многие казаки, привязав себя к коням, бросались со скалы в воду. Я не знал, что мне делать. Ведь я ни с кем не воевал, никого не убивал, не принимал присягу, и вообще еще не жил! Но отец мой был репрессирован, а значит, и мне грозило то же...

Около пяти тысяч человек отправили тогда в СССР, и меня в том числе. Никакого генерала я в пути, конечно, не охранял, и без меня хватало охранников. Везли нас в товарных вагонах, как скотину на убой. В каждом вагоне по 40-45 человек. Никаких нар, лежали на голом полу. Снаружи вагоны обстукивались, охранники боялись побегов.

Лето, жара 40 градусов, а окна забиты наглухо. Люди потихоньку умирали, трупы убирали ночью. По двое арестантов выпускали из вагона вынести парашу, набрать в котелки воды. От свежего воздуха голова шла кругом, и люди теряли сознание. От сырой затхлой воды расстраивались желудки. Пищу давали скудную — пакетик сухого горохового порошка и сухарь. И так — все 38 суток пути.

Привезли меня в Кемеровскую область. Не успели мы толком определиться в лагере, как утром погнали нас на шахту. Целый год добывал я уголек для Родины, пока шла госпроверка. В конце 46-го меня освободили за отсутствием состава преступления.

Мама, Елена Тихоновна, работала швеей-надомницей, находиться в коллективе, как жене «врага народа», ей запрещалось. Ко мне ярлыка «предателя» вроде бы не приклеилось, но на работу, тем не менее, меня нигде не брали. Фактически я жил на полулегальном положении, боялся попасть под горячую руку какому-нибудь фронтовику.

Мама научила меня шить шапки, фуражки. В 48-м году мне пришло письмо от товарища по несчастью из Осетии. Он писал, чтобы я приезжал, тут много овечьих шкур, можно хорошо заработать. Поехали мы с мамой и попали под облаву.

И снова — лагерь, теперь уже на Урале, в Соликамске. Дали мне 25 лет (отсидкой заменили расстрел, к которому вначале приговорили). Работал я на лесоповале. Когда узнали, что могу шить, перевели на ремонт одежды и обуви.

В Усольлаге помню ужасный случай. Здесь сидела известная певица Лидия Русланова (потом ее перевели в один из лагерей в Казахстане). Однажды она отказалась петь для охранников, и её посадили в изолятор. Пуговицы с платья у нее срезали, а про чулки, видимо, забыли, и певица попыталась на них повеситься. То-то было шуму.

Хотел было написать об этом домой, но побоялся цензуры. У меня до сих пор хранятся письма, которые я посылал маме из лагеря. За семь лет — двадцать два письма (мама ставила на конвертах даты получения). Но в письмах об ужасах лагерной жизни я не рассказывал. О случае с Руслановой рассказываю впервые.

На свободу я вышел в 1955 году. На работу меня не брали, еле-еле устроился закройщиком, и то, как мама, надомником. Перед выходом на пенсию работал разъездным фотографом. Пенсию заработал скромную — 700 рублей. Годы работы в лагерях в стаж не засчитали. Езжай, говорят, в Краснодар, в краевую прокуратуру, пусть она подтвердит, где ты отбывал свои срока...

Мы беседовали с ним в его хате — все стены в трещинах, потолок провис, вот-вот завалится, один пол крепкий — дубовый. Печку зимой он топил сушняком, который собирал в парке, за что его прозвали «санитаром». Да только натопишь ли печку ветками? Денег на уголь у него не хватало. Воды в доме тоже не было, просил воду у соседей, носил ведром из больницы. Сорок лет назад определили его хату под снос. По всему ряду на месте снесенных частных домов построили больничный городок. А его завалюха так и осталась старинным «украшением» на фоне расположенного рядом современного роддома.

Попросил он у властей: дайте комнатку, заберите дом и подворье. Промолчали власть предержащие. А в хату наладились наведываться воры. Видимо, искали нэпманское золотишко, что бабка-купчиха могла ему оставить. Только где оно, то золотишко? По ночам, когда за окнами дома по-звериному выла свирепая вьюга, а в природе справлялись «чертовы свадьбы», старик садился на корточки в дверях между двумя смежными комнатами (чтобы не придавило, если крыша обвалится) и, не уснув до утра, думал свои горькие думы. Куда же ты катишься, колесо истории?

В 2007 году у меня и моей супруги, Тамары Александровны, случились круглые юбилеи, и, отметив их, мы решили осуществить долгожданную поездку к детям и внукам в Караганду с посещением мемориального комплекса в Спасске под Карагандой, о котором мы были уже наслышаны. Посещение Спасска произвело на нас неизгладимое впечатление.

Вот уже двадцать лет по воле разных народов и государств здесь создается уникальный мемориал под открытым небом. Стоят в степи среди однообразных холмов казахского мелкосопочника загадочные кресты из камня и камни в виде крестов и надгробий. Сколько костей бывших зеков покоится под ними в этой земле, наверное, никто не знает. Ни Аллах, ни сам Господь Бог.

Лет сто тому назад в Спасске работали британские концессионеры, искали здесь руды меди и золота, строили заводики по выплавке цветных металлов. То ли месторождение оказалось бесперспективным, то ли советская власть, утвердившаяся в этих краях, в услугах англичан не нуждалась, но дальнейшая история Спасска окрасилась в мрачные тона. В начале 30-х годов здесь стали хоронить заключенных, погибших в лагерях НКВД, разбросанных по просторам Центрального Казахстана. Сотни кладбищ было в этих лагерях. Длинные, многокилометровые рвы, безымянные колышки-вешки — вот, пожалуй, и все, что осталось на месте бывших лагерных кладбищ.

В 80-х годах, вспоминают старожилы, на месте Спасских захоронений появился неказистый самодельный крест. Прямо на поросшем полынью холмике безымянной коллективной могилы. С годами крестов стало больше. Большинство из числа захороненных на лагерном кладбище были представителями христианских конфессий, и поэтому родственники, знающие, что здесь покоится их отец или дед, приезжали в Спасск и устанавливали здесь все новые кресты. Но были среди умерших и мусульмане, и иудеи, и буддисты. Вот откуда в степи такое разнообразие памятников.

В 1987 году из Японии пришел официальный запрос властей с предложением установить монумент всем захороненным здесь сородичам. Скромный камень с табличкой с иероглифами и изображением флага страны Восходящего Солнца стал первым в ряду капитальных монументов, появившихся позже от имени народов и правительств различных стран. В Спасск зачастили официальные делегации в составе парламентариев, послов и даже президентов иностранных государств. Сегодня на мемориальном кладбище возвышаются памятные знаки Литвы и Германии, Венгрии и Румынии, Польши и Финляндии, Италии и Франции, Армении и Киргизии, Украины и России. Есть временный крест на месте будущего памятника репрессированным белорусам.

На Спасском кладбище хоронили не только политзаключенных, но и военнопленных, которых тоже ссылали в эти края. До конца 50-х годов десятки тысяч пленных немцев, финнов, итальянцев, румын и японцев прошли через советские лагеря. Архивы тех лет сохранили личные карточки многих иностранцев, отсидевших свой срок в Казахстане, в том числе карточки русских, и среди них казаков, волей обстоятельств оказавшихся за границей и принявших иностранное подданство.

Большинство из них, выйдя из заключения, вернулось за рубеж, но несколько тысяч военнопленных и интернированных умерли от болезней и были похоронены в этой земле. Таким образом, это мемориал не только жертв репрессий, но и вообще всех интернированных во время и после войны. В этом его своеобразие.

В этом же — некоторая идеологическая размытость идеи создания пантеона, видимая невооруженным глазом бесхозность мемориала. Идея до конца еще не оформлена, статус мемориала еще не определен, но, как говорится, процесс пошел. Спасский мемориал, несмотря на всю его видимую неухоженность, все явственней становится местом массового паломничества и скорби.

Почему на кладбище для военнопленных, воевавших на стороне фашистской Германии, установлены памятные знаки России и Казахстана? От имени народа Казахстана — порушенный, охваченный огнем шанырак, верх юрты над обвитой колючей проволокой калиткой, открывающей вход под ее полог? От народа России — гранитная арка с подсвечниками и скорбным бронзовым колоколом?

Ответы на этот вопрос содержат лаконичные надписи на монументах. Литовцы увековечили память политзаключенных — жертв сталинизма 1941-1957 годов. Венгрия и Румыния — память военнопленных. Посланцы Италии, устанавливая свой монумент, написали очень общо: «Умершим в Казахстане итальянцам». Иной смысл вложили в свои монументы Германия, Франция и Россия — почтить память всех погибших в лагере сограждан независимо от обстоятельств заключения и степени их вины.

В качестве связующей всего комплекса стоят напротив друг друга два наиболее масштабных и наиболее пафосных сооружения — памятные знаки России и Казахстана. На мраморной плите российского памятника надпись: «Памяти россиян — жертв сталинских репрессий». Без сомнения, это памятник не только россиянам, но и казакам русского зарубежья. Людская память не знает ни расстояний, ни границ, ни даже национальных различий.

Здесь мы свой рассказ о Спасске на время прервем и перенесемся мысленно в двадцать восьмое мая 1945 года, когда все находившиеся в Ставке Походного атамана Доманова офицеры, во главе с генералом Красновым и самим атаманом, были посажены в крытые брезентом автомобили и уехали, как им было сказано, на встречу с англичанами. До англичан их не довезли. Собственно, англичане ехали вместе с ними в машинах, по два автоматчика на машину. Как им было заявлено, для сопровождения.

По выезде из Лиенца их высадили из машин и объявили, что они будут переданы советскому командованию, причем заверили, что, согласно договору, никого из них не расстреляют. Так началось их знакомство с советской действительностью, от которой многие из них отрешились еще с 20-го года. Казачьих генералов П.Н.Краснова, С.Н.Краснова, А.Г.Шкуро и других, как водится, вскоре пустили в расход. Другие погибли при загадочных обстоятельствах на пути к местам заключения. Третьи умерли за колючей проволокой и покоятся на лагерных кладбищах, подобных Спасскому, возможно, и в самом Спасске. Большинство прошло всеми кругами ада сталинских лагерей.

Знакомясь с полученными от Николая Поликарповича Сухенко в дар музею журналами, обратил внимание на номера 11 и 12 Кубанского литературно-исторического Сборника под редакцией В.Г.Науменко, в которых, прежде всего, меня заинтересовали публикации, основанные на воспоминаниях непосредственных участников Лиенцевской трагедии, в частности, записки подъесаула Николая Николаевича Краснова-младшего, единственного из оставшихся в живых военных этой знатной фамилии.

Он был сыном Генерального штаба полковника Николая Николаевича Краснова, племянником начальника штаба Главного Управления Казачьих Войск, генерал-майора Семена Николаевича Краснова, внучатым племянником генерала от кавалерии, начальника Главного Управления Казачьих Войск Петра Николаевича Краснова. Все они — жертвенные страдальцы Лиенца.

Однако о Лиенце в записках Краснова-младшего говорится совсем немного. Гораздо больше — об испытаниях, которые ожидали его самого, и таких, как он, на родине их отцов. Сам он родился уже за границей и был иностранным подданным, то есть после отбытия срока заключения в советских лагерях подлежал депортации за рубеж.

Знакомясь с перепиской генерала В.Г.Науменко с подъесаулом Н.Н.Красновым, прямо-таки воочию видишь, как один по-редакторски дотошно доискивается до истины в освещении темы Лиенца, а другой по-казачьи прямолинейно указывает на неточности в публикациях на тему советских лагерей. Именно из этой переписки я впервые узнал о том, что многие из казаков, переданных англичанами на заклание Советам, отбывали определенный им наказанием срок в лагерях Карагандинского управления ИТЛ НКВД. Из писем Краснова-младшего я узнал о Карлаге, пожалуй, не меньше, чем за тридцать лет своей работы в Караганде, притом что работал я в печати, причем в областной газете, причем ее редактором. Дальнейший свой рассказ о трагедии казаков я построю на переписке Н.Н.Краснова с В.Г.Науменко.

Вот письмо Н.Н.Краснова к В.Г.Науменко от 29 марта 1956 года (писем Вячеслава Григорьевича Науменко мы не касаемся, так как по теме нашего рассказа нас больше интересуют письма Николая Николаевича Краснова). В письме сообщается о неточностях в публикации Сборника № 11 касательно сталинских лагерей. Лагерные пункты, подчеркивает Краснов, это еще не сам лагерь. К примеру, Сиблаг МВД СССР имел 3 миллиона заключенных, в его ведении было 12 отделений, а в каждом отделении по 7-10 лагпунктов.

Выписка-извлечение из письма Н.Н.Краснова от 29 марта 1956 года:

< > В системе Гулага было два иностранных лагеря, образованных в 1955 году. Это лагерь Чурбай-Нура (Казахская ССР) и лагерь около Красноярска. Особый лагерь номер 1 около Караганды был временным сборным лагерем. В него собирали людей с территории Казахской ССР ... и всех соединяли в Чурбай-Нуре. Я был там по 12 августа 1955 года, когда меня «освободили» и направили в Потьму-2. Затем, уже по освобождении, находился два месяца в подмосковном Быково в ожидании визы. И вот — долгожданная свобода.

< > ...если вы знаете, где находятся родители сотника Невзорова, напишите им, что их сын был со мной в Чурбай-Нуре, и что он ищет своих родителей. Его не выпускают из СССР, ибо он бесподданный. Если они пришлют ему визу, его выпустят. Действовать нужно через Красный Крест в Москве. И не медлить.

В Спасском лагере под Карагандой отбывали свой срок казачьи генералы П.С.Есаулов, Г.П.Тарасенко, И.М.Буданов (из кубанцев), Н.П.Воронин (из донцов), рядовые казаков Хренников, Чебуняев, Кравченко, Нескубин, не вернувшиеся из СССР и, возможно, нашедшие свой последний приют в полынной степи под Спасском.

Объективности ради, надо сказать, что не всем казакам удавалось с честью выдержать испытания лагерями. В конце 1970 года в Мюнхене была издана книга вернувшегося из СССР сотника А.К.Ленивова «Под казачьим знаменем 1943-1945 годов», материалами которой охотно пользовались недобросовестные исследователи казачьей истории периода Второй мировой войны, хотя честные историки ее тут же отвергли. Дело в том, что своей книгой Ленивов внес настоящий раскол и смятение в казачью среду.

Пережившие предательство союзников и вернувшиеся из лагерей живыми казаки видели в его откровениях явную фальсификацию событий. Избежавшие выдачи и не знавшие всей правды — оставались в неведении. Но почти все казаки единодушно осудили публиковавшиеся Ленивовым в 60-х годах в казачьей прессе, еще до выхода его книги, подробные списки осужденных в СССР казаков и офицеров, расценив это как провокацию и предательство в отношении выданных на расправу казаков.

В Кубанском Сборнике В.Г.Науменко приводится письмо к нему войскового старшины М.И.Коцовского от 3 января 1972 года, который лично знал Ленивова, пробыв с ним десять лет в одних и тех же лагерях. В сибирских лагерях Ленивов занимал должность коменданта лагеря. Эта должность давалась лицам, пользовавшимся полным доверием лагерного начальства, и Ленивов делал все от него зависящее, чтобы оправдать это доверие. Он всегда ходил с большой палкой, которой избивал заключенных. В его ведении был карцер в лагере, ни на какие работы он не выходил, в кухне получал двойную или тройную порцию пищи лучшего качества. А еще он отвечал за работу хлеборезки и за выдачу заключенным сахара.

Выписка-извлечение из письма М.И.Коцовского от 3 января 1972 года:

< > ...по переводе нашего лагеря в Казахстан (Кингир, Спасск, Караганда) Ленивов устроился в бригаду по перевозке хлеба для заключенных. И эта должность давалась специально доверенным лицам. Кроме того, он пристроился к уркам, с которыми проводил большую часть [времени], чем обеспечил себя от расправы, ибо с такими лицами в лагерях не церемонились, расправляясь с ними по законам чести и совести. Это был грязный и подлый тип. А еще Ленивов был и есть самостийник.

Против Ленивова свидетельствовал не один Коцовский. Выходившая во Франции газета «Казак» опубликовала в номере 123 за сентябрь 1972 года статью полковника А.М.Протопопова «Вместо ответа агентам-провокаторам...», в которой он давал гневную отповедь бывшему своему ординарцу, а впоследствии лагерному коменданту Ленивову, он же Забазнов, он же Туголуков, он же Чернорудный, он же Скиба и т.д., и т.п. — эдакий семиглавый змий, который, будучи на службе у чекистов, издевался над заключенными казачьими офицерами, до смерти мучая их голодом и холодом в карцере-изоляторе.

Что же до Коцовского, то одним его письмом мы ограничиться не сможем, ибо он оставил пространное описание Карагандинских лагерей, и особенно лагеря в Спасске, которым мы просто обязаны воспользоваться. Речь идет о его статье «В руках большевиков», опубликованной в одном из номеров Сборника В.Г.Науменко. Приведем из нее хотя бы несколько наиболее интересных извлечений.

Выписка-извлечение из статьи М.И.Коцовского «В руках большевиков» в Кубанском Сборнике под редакцией В.Г.Науменко:

< > В 1948 году, в конце августа или в начале сентября, нас перевезли в лагерь номер 19, расположенный в трех-четырех километрах от города Старый Кузнецк (место, где жил в ссылке Достоевский, там еще сохранились стены его дома). К этому времени нас, вывезенных из Лиенца, оставалось человек 250, не больше: часть была взята в НКВД, часть умерла, а несколько человек за «особые заслуги» освободили из-под стражи, и они поселились в разных местах Кемеровской области.

< > В пересыльной тюрьме станции Кузнецк нас продержали дней десять. [Потом] повезли до Новосибирска, а из Новосибирска в Петропавловск, [где] на пересылке рассадили по разным камерам. Я и покойный войсковой старшина Ефименко попали в одну камеру, где в большинстве сидели урки (блатные) — воры и суки. Воры были высшим слоем касты, они держались обособленно, враждовали с тюремным начальством и на работу не ходили. Суки — это бывшие воры, но перешедшие на сторону начальства. Они в лагере занимали административные должности и пользовались всевозможными привилегиями. Между этими двумя категориями шла страшная вражда, вплоть до убийства, и это ужасное зло в лагерях и тюрьмах продолжалось до начала 1954 года, когда особым распоряжением из Москвы всех воров и сук собрали и отправили на дальний север.

Из Петропавловска мы отбыли через десять дней. Здесь был составлен эшелон из товарных вагонов, с оборудованными печами, и нас пешком, через весь город, под сильным конвоем, повели на станцию. Когда нас вывели из тюрьмы на площадь, там собралась масса народа, многие женщины плакали. Конвойная милиция разгоняла толпу. По пути на станцию несколько человек упало, ибо от слабого питания изнемогли. Их подобрала машина, шедшая позади колонны и доставила на станцию железной дороги. От тюрьмы до станции было около пяти километров.

< > Через четыре дня мы прибыли в город Кингир, где был большой лагерь, на 7-8 тысяч человек. Нас прибыло эшелоном около двух тысяч человек — все осужденные по пятьдесят восьмой статье (политические) за помощь мировой буржуазии. В лагерь нас впустили после проверки и обыска, который продолжался около четырех часов. Здесь мы узнали, что за два дня до нашего прибытия произошла драка между бывшими там ворами и суками, что было убито около тридцати человек и что одних и других за день до нашего приезда вывезли в неизвестном направлении. Нас же, разместив по баракам, повели в баню, сделали дезинфекцию нашим вещам, всех, кроме лиц, сфотографированных с бородою, обрили.

Я и несколько других из нашей группы, в том числе войсковой старшина Винников, есаул Лукин, есаул Калюжный, полковник Гридасов, поручик Попов, сотник Акимов, пробыли в этом лагере до июня 1949 года, когда из нас составили партию в две тысячи человек и повезли в Караганду, а оттуда в лагерь Спасск — в 45 километрах от Караганды.

< > Поселок Спасск — это бывший монастырь, куда до 1914 года ссылали провинившееся духовенство. Там же было управление и медеплавильный завод английской концессии, которая ликвидировалась, кажется, в 1928 году. В степи были построены бараки и больница. Кругом пески. Лагерь обнесен несколькими рядами колючей проволоки. Рассчитан он был на 8-10 тысяч человек, а нас было тогда около 12 тысяч, а в 1950 году около 16 тысяч человек. Страшная теснота, на двухэтажных нарах (вагонки), рассчитанных на четыре человека, спало по шесть-восемь человек. В этом же лагере было около двух тысяч женщин, отделенных от нас стеною в пять метров высоты и колючей проволокой наверху ее.

В августе и декабре 1949 года прибыли еще две партии, с которыми приехали из Кингира остававшиеся там эмигранты, кроме войскового старшины Ефименко, бывшего адвоката Дубовского и священника Малашко. В этом лагере мы пробыли до 21 сентября 1954 года, то есть до выдворения иностранно-подданных и бесподданных в особый лагерь, организованный в городе Караганде из бывшего лагерного отделения номер один. Больные, лежавшие в лазарете, были оставлены временно в Спасске.

В лагере Спасск я работал на строительстве, там строили новый поселок, в котором жили впоследствии наши начальники и конвой. Строительным материалом служил камень, добываемый тут же, в лагере, песок и глина на месте строительства, а дерево привозилось из Караганды. В августе 1949 года мы прочли в местной газете «Социалистическая Караганда» заметку, что поселок Спасск построили комсомольцы из Караганды, им объявили благодарность и прочее. Между тем, кроме заключенных, начиная с главного инженера и кончая последним чернорабочим, никого из вольных не было, не считая надзирателей, конвоя и офицеров — наших лагерных начальников.

Все работы производились заключенными бесплатно, за хорошую работу в виде поощрения добавляли 100-150 граммов каши и 200 граммов хлеба. Других каких-либо привилегий не было. Я работал сначала на каменном карьере, потом бригаду, в которой я состоял, перевели на строительство. Здесь я работал на добыче глины, причем на одного, копающего глину, по норме давалось десять носилок, которые в течение дня должны были полностью обеспечиваться глиной, это около четырех с половиной кубических метров глины, которую надо было выбросить из ямы глубиной три-четыре метра. На этой работе я дошел до 48 килограммов в весе — и это при моем росте 182 сантиметра.

Однажды начальник санитарной части лагеря, лейтенант Ермаков, обходя место работ, увидел меня до пояса голого в яме и приказал мне вылезти, одеться и следовать за ним. Подойдя к начальнику конвоя, он сказал, что берет меня с собой в лагерь. Там, в лагере, он поставил меня на весы и, установив, что вешу 48 килограммов, приказал снять с работы, дал на два месяца диетическое питание и поставил на работу у теплицы, где работа была легче. Это была первая и единственная поблажка за все время моего пребывания в лагерях.

< > В октябре 1953 года медицинской комиссией, которая в лагере бывала каждый месяц (для определения трудоспособности каждого заключенного), я по возрасту и «упитанности» получил категорию инвалида (до этого у меня была категория вторая индустриальная). В каждом бараке имелся культорг из заключенных инвалидов, который ведал газетами, книгами, получал почту для заключенных своего барака. У культорга из нашего барака окончился срок заключения, и на его место поставили меня. Через месяц после моего назначения приехал новый начальник лагпункта и пожелал познакомиться с культоргами бараков. Узнав, что я офицер-эмигрант, сухо сказал: «Можете идти». Я еще не дошел до своего барака, как был снят с указанной должности.

В августе 1954 года заключенный, постоянно работавший в специальной части лагеря, попросил меня помочь составить списки иностранных подданных и бесподданных и сказал, что есть слух, что их выделят в специальный лагерь. В эти списки попали почти все старые эмигранты. Всего в нашем лагере набралось 168 человек иностранцев. 18 сентября нам сообщили, что 21-го все иностранные подданные будут выведены в особый лагерь в город Караганду.

Действительно, в указанный день к семи часам к лагерю подали машины, нас погрузили и в 11 часов мы уже были в Караганде, в лагере номер один. Сюда же стали прибывать заключенные из других лагерей Казахстана: войсковой старшина Руденко из Кингира, полковник Голубов из Балхаша, есаул Раков из Ингира, войсковой старшина Калюжный из Джезказгана и многие другие. Так как этот лагерь оказался мал, было решено перевести нас в лагерь Чурбай-Нура — в 45 километрах от Караганды, только в другой стороне, чем Спасск.

В Песчаном лагере (так назывался лагерь, в котором нас содержали до Чурбай-Нуры), на каждого из нас была составлена анкета, в которой, кроме обычных вопросов, были такие: военнопленный или интернированный, где, когда и при каких условиях взят или передан, куда желает ехать и кто из родственников имеется за границей. Так перед нами забрезжила долгожданная свобода. По прибытию в Чурбай-Нуру я был назначен бухгалтером по учету строительных материалов на большом строительстве жилых домов. Там я работал до февраля 1955 года, то есть до дня, когда меня вызвали и сообщили, чтобы я приготовился к отъезду в сборный лагерь Потьма-2, для дальнейшего следования в Австрию, куда я изъявил, в свое время, желание выехать.

На этом мы цитирование записок войскового старшины М.И.Коцовского завершим. На его долю выпало перенести огромные лишения, нужду, а главное — унижения и рабский труд, но это была не только его доля. Такой была доля почти всех казаков, попавших в Советский Союз в 1945 году. Такой была доля всей великой страны.

В заключение приведу перечень мест заключения, так или иначе упоминавшихся в эмигрантской прессе вернувшимися из советской неволи казаками. Назвать все лагеря нет никакой возможности — это заняло бы слишком много места и времени. Назову лишь лагеря в Казахстане. Это — пересылочная тюрьма в Петропавловске на реке Ишиме; лагерь Кингир на 7-8 тысяч заключенных; лагерь Спасск, вмещавший в себе до 16 тысяч заключенных при норме 8-10 тысяч; особый лагерь в Караганде, организованный из лагерного отделения номер один; лагерь Балхаш; лагерь Джезказган; лагерь Чурбай-Нура в 45 километрах от Караганды; Песчаный лагерь в Караганде.

Любой, кто едет по автомобильной дороге из Караганды в Алма-Ату (я привожу географические названия по прежней их транскрипции), отъехав от Караганды на сорок с небольшим километров, наверняка увидит по левую сторону от дороги возвышающиеся в выгоревшей от жары степи, посреди однообразных холмов и сопок, загадочные кресты и камни. Мой сын, журналист Вадим Широкобородов, в своей статье в республиканской газете «Око» назвал это место казахстанским «Стоунхенджем». Очень похоже, с тем лишь только, пожалуй, различием, что камни легендарного Стоунхенджа впечатляют, а камни Спасска вызывают печаль и тревогу.

 

«НАС ВОДИЛА МОЛОДОСТЬ В САБЕЛЬНЫЙ ПОХОД...»

Наше повествование получается слишком грустным, да другим оно, в общем-то, и не может получиться, но заканчивать его на минорной ноте мне, тем не менее, не хочется, и поэтому я опять обращусь к пребыванию Георгия Константиновича Жукова на Кубани, не в Гражданскую, а в Великую Отечественную войну. С началом Великой Отечественной многие советские звезды периода гражданской войны — Ворошилов, Буденный и другие (да и сам товарищ Сталин в их числе) — продемонстрировали полную военную некомпетентность, и как наиболее видный из военачальников младшего поколения Жуков был выдвинут в вооруженных силах страны на первые роли. Вознес его на военный Олимп сам товарищ Сталин, хотя это вовсе не означает, что военная карьера Жукова была безопасна и безоблачна.

Еще в 37-м он с ужасом осознал, как безжалостен Молох сталинских репрессий, обрушившийся на его боевых товарищей. Трудно было понять и невозможно поверить, что мужественно боровшиеся за советскую власть герои гражданской войны Гай, Сердич, Уборевич стали вдруг врагами народа. В результате репрессий лучшая часть высшего командного состава Красной Армии была истреблена и Красная Армия оказалась фактически обезглавленной. Именно репрессии 30-х годов, по мнению Жукова, породили наше отступление в 41-м году.

Сталинских репрессий ему удалось избежать, однако за свою прямоту и независимость суждений он то и дело впадал в немилость Верховного Главнокомандующего. Собственно говоря, напасти на него посыпались еще до войны, перед самым началом которой он был назначен Сталиным начальником Генерального штаба и заместителем наркома обороны страны. Это назначение состоялось вопреки категорическим возражениям Жукова, который считал себя к выполнению столь высоких обязанностей не подготовленным. Привыкший к беспрекословному подчинению, Сталин с его мнением, естественно, не посчитался.

К обязанностям начальника Генштаба Жуков приступил за полгода до вероломного нападения фашистской Германии на нашу страну и сразу же принялся за осуществление мер по усилению нашего военного присутствия на западных границах. Ознакомившись с положением дел в приграничных военных округах, он написал докладную записку на имя председателя Совнаркома Сталина, в которой изложил свои соображения по ускорению стратегического развертывания Красной Армии перед лицом фашистской военной угрозы. Сталин был разгневан и попросил передать начальнику Генштаба, чтобы он подобные записки «для прокурора» впредь не писал. Мол, председатель Совнаркома более осведомлен о перспективах наших взаимоотношений с Германией, чем начальник Генштаба. Мол, Советский Союз имеет достаточно времени для подготовки к решающей схватке с фашизмом. Между тем, времени уже практически не было.

С начала Великой Отечественной войны и до её окончания Жуков был членом Ставки Верховного Главнокомандования, и Ставка то и дело направляла его на самые трудные и самые ответственные участки советско-германского фронта. То в качестве своего представителя, то командующим войсками фронта. И везде, в самых сложных ситуациях, Жуков добивался блестящих результатов — перелома хода военных действий в пользу советских войск. Так было под Ленинградом, который не был сдан врагу только благодаря чрезвычайным по характеру и в то же время умелым действиям Жукова, как члена Ставки, в самые кризисные для города дни. Так было в битве под Москвой, когда Жуков был назначен командующим войсками Западного фронта, остановившими врага на ближних подступах к столице. И, конечно же, не благодаря, а вопреки неприкрытым угрозам заместителя председателя Государственного Комитета Обороны, члена Ставки Молотова, позвонившего Жукову сразу же после его вступления в командование Западным фронтом и пригрозившего расстрелом в случае, если ему не удастся остановить продвижение немцев к Москве.

В битве под Москвой был похоронен гитлеровский план молниеносной войны, и историческая заслуга в этом принадлежала ни Сталину, и, тем более, ни Молотову, а умело организовавшему оборону столицы Жукову. Гитлеровская стратегия «Блицкрига» была развеяна в прах, и это было началом коренного перелома в Великой Отечественной войне, хотя до ее победного окончания было еще далеко. Коренной перелом в войне наступил после битвы под Сталинградом. Но до этого пришлось испытать горечь потерь и поражений при отступлении до самой Волги.

Дело в том, что после победы под Москвой Верховный Главнокомандующий настоял на развертывании неподготовленного наступления советских войск для закрепления и развития успеха. В результате мы потеряли Дон и Кубань, практически весь Северный Кавказ (флаги с фашистской свастикой развевались даже над Эльбрусом). И только победа в Сталинградском сражении позволила начать планомерное освобождение занятых врагом территорий.

В конце августа 1942 года, когда враг, прорвав оборону советских войск на Дону и выйдя севернее Сталинграда к Волге, создал смертельную угрозу южному крылу стратегического фронта Красной Армии, Государственный Комитет Обороны назначил Жукова заместителем Верховного Главнокомандующего и направил его под Сталинград для оказания помощи командованию сражавшихся там фронтов.

После тяжелых неудач Красной Армии, и особенно провала весенне-летней кампании 1942 года, главной причиной которого были ошибочные решения Сталина, Жуков уже не смотрел на вождя как на мудрого стратега, способного найти выход из любого трудного положения на фронте. Так было и на этот раз: получив от Сталина директиву немедленно ударить по противнику, который в противном случае возьмет город, «если не сегодня, то завтра», он позвонил Сталину и высказал свое несогласие с его утверждением.

«Думаете, немцы будут ждать, пока вы раскачиваетесь?» — спросил его ехидно Верховный Главнокомандующий. Жуков настоял на своем, попросив разрешения начать наступление северной группы войск не тотчас, как указывалось в директиве, и даже не на следующий день, а только после более тщательной подготовки. Сталин, скрепя сердце, с его доводами согласился.

По возвращении в Москву Жуков изложил Сталину свои соображения о проведении крупного контрнаступления с нанесением ударов по слабым в политико-моральном отношении румынским и итальянским войскам, прикрывавшим фланги сталинградской группировки немцев, которые бы привели не только к окружению, но и к полной ликвидации основных сил гитлеровцев в районе Сталинграда. Именно этот замысел был осуществлен на практике, приведя к пленению армии Паулюса. За огромный вклад в Сталинградскую эпопею Жуков был награжден только что учрежденным орденом Суворова I степени, став первым кавалером этого ордена. Одновременно ему — первому из советских полководцев Великой Отечественной войны — было присвоено воинское звание Маршала Советского Союза.

Пути Господни неисповедимы, и все же не иначе, как Божиим промыслом, объясняем мы для себя то обстоятельство, что ровно за сутки до освобождения нашей станицы от немецко-фашистской оккупации завершилась кровопролитная Сталинградская битва. К факту освобождения от оккупации рядовой кубанской станицы маршал Жуков, естественно, отношения не имеет. К победоносному завершению Сталинградского сражения имеет самое непосредственное отношение. И какой же несправедливой в этой связи выглядела позиция октябрьского (1957 года) Пленума ЦК КПСС, перечеркнувшая все боевые заслуги маршала в Великой Отечественной войне!

Пленум обвинил Жукова в «бонапартистских тенденциях» и отстранил его от должности министра обороны СССР и от членства в ЦК. Сделано это было по настоянию Первого секретаря ЦК КПСС Хрущева. Сделано после того, как, используя свое влияние в армии, Жуков помешал Берии прийти к власти, а позднее помог тому же Хрущеву нанести поражение антипартийной группе Молотова, Маленкова и Кагановича в их борьбе за власть. Сделано было в отсутствии на Пленуме самого Жукова, находившегося в это время в поездке по Югославии.

Но главное здесь даже не в моральной стороне вопроса, а в грубом искажении исторической правды. В своем докладе Хрущев, ничтоже сумняшеся, оспаривал факты участия Жукова в разработке Сталинградской операции, как не соответствующие истине, ибо, как утверждал он в докладе, «был товарищ Жуков в Сталинграде один раз, побыл немного и больше в Сталинграде не появлялся».

Наверное, еще меньше времени Жуков находился весной-летом 1943 года на Кубани, где предполагалось устроить фашистам второй Сталинград. Но разве это умаляет его роль и его вклад в дело освобождения Кубани от немецко-фашистских захватчиков? Обратимся к военным событиям того времени, когда победоносное контрнаступление наших войск на Кубани натолкнулось на ожесточенное сопротивление гитлеровцев по так называемой «Голубой линии», и второго Сталинграда для них не получилось. Личное участие Жукова в разработке стратегического плана разгрома гитлеровцев на Курской дуге задержало его на центральном участке фронта, и когда он прибыл на Кубань, сделать что-либо для успешного, а значит, бескровного, прорыва «Голубой линии» было уже нельзя.

Жуков ограничился реорганизацией войск Крымско-Азовского участка, изучил обстановку под Новороссийском, высказал идею комбинированного штурма города с суши и с моря, оказал помощь «малоземельцам». Он лично наблюдал за освобождением от немцев станицы Крымской. Лично освидетельствовал после ее освобождения укрепрайон немцев, убедившись в том, что без должной подготовки брать «Голубую линию» в лоб не годится, так как это будет сопряжено с бессмысленными потерями с нашей стороны. Лично распорядился дать войскам передышку и начать боевые действия, только укрепив наступательный потенциал войск.

Сохранение жизней наших отцов навсегда останется в памяти благодарных потомков. Прямая заслуга в этом — победоносного полководца Георгия Жукова. Вот почему памятники Жукову в станице Ленинградской и в краевом центре, да и величественный памятник маршалу-полководцу в Москве — это лишь малая толика нашей признательности ему за то, что он сделал для освобождения Кубани от немецко-фашистских захватчиков, за его вклад в Великую Победу.

Вклад Жукова в победу воистину неоценим, хотя, по большому счету, победу куют, конечно, не маршалы, а рядовые войны, к примеру, те же казаки, о подвиге которых мы расскажем в заключение нашего повествования о судьбах староминчан в событиях войны и мира. Из множества военных событий остановимся на одном только эпизоде июля-августа 1942 года, когда на пути заступления вражеских войск на священную кубанскую землю наши казаки четыре дня сковывали врага, держа оборону по реке Ее. Непосредственно в наших местах бои вела 9-я гвардейская Кубанская казачья кавалерийская дивизия, в которой служили многие староминчане.

Наша справка: 9-я гвардейская Кубанская казачья кавалерийская дивизия была сформирована в Краснодарском крае в январе 1942 года, как 12-й Кубанская казачья кавалерийская дивизия, и тогда же была включена в 17-й (с конца августа 1942 года — 4-й гвардейский) Кубанский казачий кавалерийский корпус, в составе которого участвовала во всех операциях, в которых участвовал корпус, в том числе в боях на рубеже обороны по реке Ея, в районе станиц Кущевская, Шкуринская, Канеловская, Старощербиновская. В частности, в знаменитой конной атаке казаков, пришедшейся на 2 августа 1942 года.

Вспомним, как это было. Взлетела сигнальная ракета, и в атаку пошли два казачьих кавалерийских полка, в общей сложности полторы тысячи всадников. До позиции немцев было полтора километра. С полкилометра казаки шли рысью в конном строю, затем двинулись лавой. Немцы неприятностей не ждали, атака оказалась для них неожиданной, хотя они и располагали на оборонительных позициях артиллерией и даже танками. Прозвучала команда «Шашки вон!», засверкали клинки, и началась рубка. Немцы открыли шквальный огонь, многие казаки погибли под копытами своих же коней, но остановить лавину было невозможно.

Врага обуял панический страх, и он начал отступать. Трупы фашистов усеяли окрестные поля на глубину в десять километров. В результате дерзкой казачьей атаки продвижение врага было задержано на четверо суток, а сама атака вошла в военные учебники как пример удачно спланированной и точно осуществленной военной операции. Именно после этой атаки казачий корпус стал называться 4-м гвардейским.

В дневнике, найденном у одного из немцев на поле этого боя, можно было прочитать: «Одно воспоминание о казачьей атаке повергает меня в ужас. Казаки появились как будто вихрь, который сметал на своем пути все препятствия и преграды. Бойтесь казаков, как возмездия Всевышнего...»

Однако и казачьи части понесли большие потери. Со временем в честь погибших в этом бою казаков был воздвигнут величественный памятник, а на поле былого боя были поставлены памятные знаки. Что до памятника, то он известен каждому кубанцу, который хотя бы раз в жизни проехал на Ростов по автотрассе, ведущей из Краснодара через Кущевскую. Он взметнулся ввысь рядом с автодорогой. Со всех сторон видна возвышающаяся на холме фигура верхового казака, мчащегося на коне, может статься, в последнюю в своей жизни атаку.

Ежегодно, в начале сентября, казаки Староминского казачьего общества ездят в Крымский район для участия в панихиде по казакам-староминчанам, погибшим в неравном бою с горцами 4 сентября 1862 года, под самый конец Кавказской войны. Случилось это на казачьем кордоне Липки в глухом Неберджаевском ущелье, где скопищу воинственных абреков числом в три тысячи человек мужественно противостояла горстка казаков из тридцати пяти человек во главе с начальником кордона сотником Горбатко. Это по ним здесь справляются так называемые Липкинские поминовения.

В начале 90-х годов, помимо Липкинских поминовений, усилиями казаков Кубанского казачьего войска были возрождены также Тиховские и Даховские поминовения, а с 2000 года — и поминовения казакам 4-го гвардейского Кубанского казачьего кавалерийского корпуса, погибшим в оборонительных боях под Кущевской. Несколько лет назад на этом священном для каждого кубанца месте был открыт объект музейно-туристического посещения «Поле Казачьей Славы». Мы побывали на нем во время его открытия. Все здесь дышит памятью, славой и величием.

Прямо от автодороги начинается крутая лестница, ступени которой ведут к сверкающей на солнце золоченым куполом надвратной часовне. Через врата часовни проходим на просторное казачье подворье. На огромной демонстрационной стене, обрамляющей комплекс с тыльной стороны, знакомимся с этапами боевой казачьей истории. В углу подворья — высокая сторожевая вышка, возле вышки старинная пушка с ядрами — образец боевого вооружения Суворовской эпохи. По центру стены — известная по фильмам и песням тачанка — гордость конников недавнего прошлого. Чуть в стороне — хата-казарма, своего рода импровизированный казачий музей.

Зайдем в музей, чтобы сердцем прикоснуться к казачьим святыням — сбереженным в вихрях гражданской войны казачьим регалиям. В их числе знамена и прапоры, Святое Евангелие, Жалованная грамота Самодержицы Российской Екатерины Второй о даровании казакам в вечное потомственное пользование кубанских земель, казачьи клейноды — символы казачьего самоуправления и атаманской власти — литые литавры, трубы, перначи и булавы. Они могли погибнуть в пламени второй мировой войны, но опять же не иначе как по воле провидения были сбережены и, возвращенные недавно на свою историческую родину, нашли себе достойное место в наших музеях. Наша задача — сберечь их для будущих поколений.

Бесконечной вереницей движутся посетители Поля Казачьей Славы. Гордостью за историю казачьего края переполнены их сердца. Это их гонимые судьбой предки пришли на необжитые земли Кубани, чтобы превратить их в южный форпост Российского государства. Это их предки, приняв на себя предписанные им законом бдение и пограничную стражу, отстояли эти земли от набегов беспокойных горских соседей, превратили их в щедрую житницу России. Это их предки, противостоя фашистской чуме, прославили себя воинской доблестью в годы Великой Отечественной войны, удивили мир своей стойкостью и величием духа. Жив казачий дух на Кубани, и жить ему вечно!

Так уж повелось, что памятники и мемориалы мы возводим почему-то исключительно в память павших. Им же организуем траурные поминовения. Именно после того памятного для меня посещения Поля Казачьей Славы, завершившегося участием в поминовении казакам-гвардейцам 4-го ГККК, у меня возникло желание — сломать традицию и воздать, насколько это окажется возможным, память еще живым. Задача эта многотрудная, так как большинства ветеранов уже нет в живых, и все же, мне кажется, выполнимая.

Вспоминаю, как двадцать лет тому назад наш районный музей принял участие в благородном деле составления мартиролога погибших в Великой Отечественной войне земляков. Военкомат и ветеранские общественные организации района от этой работы почему-то самоустранились, и на музей легла основная нагрузка по сбору сведений о погибших участниках войны. Мы с этой задачей успешно справились. В общей сложности увидели свет более 30 томов краевой Книги Памяти, в четырех томах которой были опубликованы списки погибших староминчан. Основной список на шесть тысяч человек — в 8-м томе под названием «Вспомним всех поименно» (Краснодар, Краснодарское книжное издательство, 1994 год).

Это был наш вклад в дело сбережения исторической правды и исторической памяти нашего народа. 475 тысяч сынов Кубани принесли свои жизни на жертвенный алтарь Великой Победы. Потери Кубани оказались больше, чем потери любого другого субъекта Российской Федерации, за исключением Москвы и Санкт-Петербурга, Московской и Ленинградской областей. Мы гордимся нашей Победой и, верные памяти наших отцов, никому не позволим принизить ее плоды, поставить под сомнение ее уроки.

И все же, говоря о павших, надо думать, прежде всего, о живых. Как бы ни хотелось, к примеру, сочинить мартиролог всех погибших казаков прославленного боевого соединения Вооруженных Сил СССР, нам это вряд ли удастся, а вот составить списки ветеранов, пусть даже не всего корпуса, а хотя бы отдельных его частей, будет вполне по силам. Перед вами — первый опыт такой работы — список земляков-староминчан ветеранов 9-й гвардейской Кубанской казачьей кавалерийской дивизии. Перелистаем его, и, возможно, мы найдём в нём своих дедов и других своих родственников. Но вначале ознакомимся с историей формирования 9-й гвардейской Кубанской казачьей кавалерийской дивизии, проследим за её боевым путём. Будем помнить, что боевой путь любого боевого соединения Вооруженных Сил — это героический путь его ветеранов.

Полное наименование дивизии — 9-я гвардейская Барановичская дважды Краснознаменная, орденов Суворова, Кутузова и Богдана Хмельницкого Кубанская казачья кавалерийская дивизия 4-го гвардейского Кубанского казачьего кавалерийского корпуса. Создавалась она как 12-я казачья кавалерийская дивизия 17-го Кубанского казачьего кавалерийского корпуса. С августа 1942 года 17-й Кубанский казачий кавалерийский корпус был преобразован в 4-й гвардейский Кубанский казачий кавалерийский корпус, и именно с этого времени 12-я казачья кавалерийская дивизия стала именоваться 9-й гвардейской. Однако днем рождения дивизии следует считать 1 января 1942 года, когда был сформирован Кубанский казачий кавалерийский корпус. Запомним эту дату — памятную дату в героической и трагической казачьей истории.

Война все ближе подкатывала к порогу родного дома, и тысячи казаков, и стар и млад, стали в массовом порядке обращаться в советские и партийные органы с просьбами дать им возможность самим защитить свои дома и свои семьи, родные до боли земли нэньки-Кубани, воссоздать в составе Красной Армии былые казачьи соединения. Просьбы были удовлетворены, причем в казачьи части было разрешено зачислять казаков без ограничения возраста, даже пенсионеров. И когда в жаркое лето 42-го немецко-фашистские войска прорвались к Дону и устремились на юг, на их пути грудью встали казаки 4-го Кубанского и 5-го Донского казачьих кавалерийских корпусов и, несмотря на превосходящие силы противника, ценой своих жизней четверо суток сдерживали продвижение немецких войск вглубь территории Кубани.

Мы еще расскажем о действиях казачьих частей на рубеже обороны по реке Ее, единственному в наших местах естественному водному рубежу, поскольку река Сосыка, с ее плавнями и пологими берегами, стратегически препятствием для неприятеля не являлась. Сделаем это, и по возможности подробно, на примере боев на Канеловском участке линии обороны, протянувшейся более чем на сто километров от станицы Кущевской до станицы Старощербиновской и представлявшей собой в короткие сроки воздвигнутый оборонительный заслон со сложной сетью ходов сообщения, окопов и пулеметных гнезд, обеспечивавших, по оценке специалистов, надежную защиту от пехотного и танкового огня противника и оказавшихся, тем не менее, пустой тратой сил, средств и времени. Об этом мы тоже поговорим. А покамест проследим в хронологическом порядке за всеми преобразованиями 9-й гвардейской Кубанской казачьей кавалерийской дивизии, ее частей и подразделений, чтобы, перейдя к детальному анализу списка ветеранов дивизии, не ошибиться в деталях по чисто формальному признаку.

Хотя в составе действующей армии дивизия состояла с января 1942 года, в 9-ю гвардейскую 12-я казачья кавалерийская дивизия была преобразована приказом НКО от 27 августа 1942 года и в таком качестве находилась по май 1945 года. Новая нумерация частям дивизии, которую мы используем в своей разработке, начала вводиться с августа 1942 года, но окончательно была присвоена только 20 ноября 1942 года. К этому же сроку относится укомплектование её частями и подразделениями согласно штатному расписанию, действовавшему на момент преобразования дивизии из 12-й казачьей в 9-ю гвардейскую.

За боевые заслуги в боях с противником дивизия была удостоена почетного наименования «Барановичская» (июль 1944 года), награждена орденом Красного Знамени (март 1944 года), вторым орденом Красного Знамени (июль 1944 года), орденами Суворова II степени (март 1944 года), Кутузова I степени (июль 1944 года), Богдана Хмельницкого II степени (апрель 1944 года). И во всех успешных боевых действиях дивизии есть посильный вклад наших староминчан.

Шестнадцать казаков-староминчан включал в себя список ветеранов дивизии по состоянию на 1 октября 1983 года. С тех пор прошло почти тридцать лет, и если кого-то из них уже нет в живых, мы все равно будем говорить о них, как о живых, потому что подвиг ветеранов, живущих, как известно, и за себя, и за погибших своих однополчан, с годами не меркнет.

В октябре 1983 года ветфельдшер колхоза имени Чапаева Афанасий Андреевич Кияшко получил из города Тульчина Винницкой области (Украина) приветственное письмо от совета ветеранов 9-й гвардейской Кубанской казачьей кавалерийской дивизии, в составе которой он воевал с 6 февраля 1942 года по 16 апреля 1945 года, с первого дня боевого крещения дивизии огнем и почти до Дня Победы. До 9 мая оставались считанные дни, когда в одном из боев Афанасий Андреевич был тяжело ранен, и на этом война для него закончилась. С войны он пришел домой с орденом Красной Звезды и четырьмя боевыми медалями.

Вместе с письмом ветеран получил список друзей-однополчан — ветеранов своей дивизии. 405 гвардейцев-казаков насчитывал на ту пору список, составленный инициативной группой членов совета ветеранов 9-й дивизии — бывшим начальником рации малой мощности, гвардии рядовым 34-го гвардейского кавполка, а ныне старшим лейтенантом медицинской службы в отставке, главврачом детского санатория в городе Тульчине Василием Спиридоновичем Паламарчуком, и бывшим старшим техник-лейтенантом, начальником боепитания 34-го гвардейского кавполка, а ныне инженером-полковником в отставке, старшим преподавателем военной артакадемии в Ленинграде, пенсионером МО СССР Николаем Бонифатьевичем Савиным.

Кого только не увидишь в этом списке — учителей и врачей, журналистов и артистов, рядовых колхозников и председателей колхозов, инженеров-конструкторов и рабочих-строителей, директоров заводов, ректоров институтов, ученых, пенсионеров системы МВД и МО, персональных пенсионеров СССР. Нас интересуют, в первую очередь, наши староминчане. По состоянию на 1 октября 1983 года, Афанасий Андреевич Кияшко и все означенные в списке ветеранов земляки были еще живы. И если кто-то, как, скажем, тот же Афанасий Андреевич, уже ушел из жизни, для нас они продолжают жить в нашей благодарной памяти. Люди живут, пока о них помнят.

Выписка-извлечение из списка ветеранов 9-й гвардейской Кубанской казачьей дивизии (г.Тульчин, 1983 год):

АФОНИН Владимир Борисович, 1924 г.р., 34-й кав.полк, сапёрный взвод, сапер, рядовой, участвовал в боях с мая 1943 года по 9 мая 1945 года. Староминская, Красная пл.4 (инвалид Отечественной войны).

БАДЯКИН Александр Сергеевич, 1925 г.р., 181-й амп, орудийный номер, рядовой, участвовал в боях с марта 1942 года по март 1943 года. Староминский район, х.Первомайский (инвалид войны).

БАЛКОВОЙ Василий Алексеевич, 1925 г.р., 32-й кав.полк, сабельник, рядовой, участвовал в боях с марта 1943 года по сентябрь 1943 года. Староминский район, х.Восточный Сосык (инвалид войны).

БАРИЛКО Иван Захарович, 1925 г.р., 32-й кав.полк, сабельник, рядовой, участвовал в боях с января 1944 года по 9 мая 1945 года. Староминский район, х.Восточный Сосык (инвалид войны).

ГОЛОВАЧ Сергей Артамонович, 1902 г.р., 11-й вет.лазарет, рядовой, участвовал в боях с июня 1942 года по 9 мая 1945 года. Староминская, ул.Краснощербиновская, 80 (пенсионер).

ДАНИЛКО Николай Кириллович, 1924 г.р., 30-й кав.полк, командир пулеметного расчета, рядовой, участвовал в боях с марта 1943 года по октябрь 1944 года. Староминский район, ст.Канеловская, ул.Чкалова, 47 (рабочий МСО).

КИЯШКО Афанасий Андреевич, 1903 г.р., 11-й вет.лазарет, ветфельдшер, рядовой, участвовал в боях с февраля 1942 года по апрель 1945 года. Староминская, ул.Выгонная, 28 (ветфельдшер колхоза им.Чапаева).

КОСТЕНКО Иван Иванович, 181-й амп, наводчик, рядовой, участвовал в боях с августа 1941 года по февраль 1943 года. Староминский район, х.Ея (рабочий МСО).

КУЗЬМЕНКО Дмитрий Николаевич, 1925 г.р., 28-й дв.ПВО, 1-й огневой взвод, подносчик снарядов, рядовой, участвовал в боях с июля 1943 года по август 1944 года. Староминский район, х.Ея (инвалид войны).

ЛУГОВОЙ Алексей Зиновьевич, 1925 г.р., 32-й кав.полк, 2-й эск., 4-й взвод ПТР, участвовал в боях с марта 1943 года по апрель 1944 года. Староминский район, ст.Канеловская, ул.Энгельса, 34 (зам.пред.колхоза им.Калинина).

МАЗУР Иван Павлович, 1926 г.р., 32-й кав.полк, ком.взвода, сержант, участвовал в боях с февраля 1943 года по декабрь 1944 года. Староминский район, х.Ясени (инвалид войны).

ПУГАЧ Дмитрий Григорьевич, 1924 г.р., 30-й кав.полк, сабельник, рядовой, участвовал в боях с февраля 1942 года по сентябрь 1943 года. Староминский район, х.Восточный Сосык (инвалид войны).

ПШЕНИЧНЫЙ Василий Семенович, 1925 г.р., 28-й дв.ПВО, бат-37, орудийный мастер, рядовой, участвовал в боях с февраля 1943 года по 9 мая 1945 года. Староминский район, х.Первомайский (заведующий магазином).

САВЧЕНКО Федор Васильевич, 1925 г.р., 32-й кав.полк, 3-й эск., пулеметчик, сабельник, рядовой, участвовал в боях с сентября 1943 года по апрель 1945 года. Староминский район, ст.Канеловская, ул.Ленина, 53 (учетчик тракторной бригады колхоза им.Калинина).

СЕРГИЕНКО Алексей Нестерович, 1925 г.р., 30-й кав.полк, 1-й эск., 1-й взвод, сабельник, рядовой, участвовал в боях апреля 1943 года по сентябрь 1943 года. Староминский район, ст.Канеловская, ул.Стахановская, 29 (пред.рев.комиссии колхоза им.Калинина).

ФОМИЧЕНКО Николай Владимирович, 1925 г.р., 181-й амп, 5-я бат., ст.сержант, участвовал в боях с февраля 1943 года по август 1944 года. Староминский район, ст.Канеловская, ул.Центральная, 114 (бригадир тракторной бригады колхоза им.Калинина).

Полное наименование боевых частей и подразделений 9-й гвардейской Кубанской кавалерийской дивизии, поименованных в списке в сокращенном виде:

30-й кав.полк — 30-й гвардейский Слонимский Краснознаменный ордена Александра Невского Кубанский казачий кавалерийский полк

32-й кав.полк — 30-й гвардейский Слонимский Краснознаменный ордена Александра Невского Кубанский казачий кавалерийский полк

34-й кав.полк — 34-й гвардейский Слонимский Краснознаменный ордена Александра Невского Кубанский казачий кавалерийский полк

181-й амп — 181-й гвардейский Слонимский ордена Богдана Хмельницкого артиллерийско-минометный полк

28-й дв.ПВО — 28-й отдельный гвардейский дивизион противо-воздушной обороны

11-й вет.лазарет — 11-й ветеринарный лазарет

Другие сокращения:

бат. — батарея бат-37 — батарея 37 мм минометов

ПТР — противотанковое ружье

эск. — эскадрон

комэск — командир эскадрона

МСО — межколхозная строительная организация

МО — министерство обороны

МВД — министерство внутренних дел

Несколько человек из списка ветеранов дивизии проживали в 1983 году в населенных пунктах Красносельского сельского Совета, относившегося до 1953 года к бывшему Штейнгартовскому району, а после его расформирования в 1953 году некоторое время административно подчинявшегося Староминскому району (сейчас это сельское поселение Кущевского района), и по формальным признакам мы могли бы, наверное, записать их в свой актив.

То же самое касается ветеранов станицы Шкуринской Кущевского района, бывшей до 1953 года райцентром Штейнгартовского района, а перед войной относившейся к Староминскому району, то есть призывавшихся на фронт Староминским райвоенкоматом. Тем не менее, мы не будем искусственно увеличивать список ветеранов дивизии за счет наших соседей. Нас интересует не столько наличный состав дивизии, сколько боевые действия её на рубеже обороны по реке Ее. А конкретнее — в районе станицы Канеловской. В этом наш сугубо профессиональный интерес.

В номере за 28 мая 2009 года краевая газета «Кубанские новости» опубликовала заметку, в которой отмечалась военно-патриотическая работа Староминского районного музея с учащимися средних школ района и, в частности, рассказывалось об организованной музеем экспедиции школьников на рубеж обороны наших войск в июле-августе 1942 года по реке Ея, где ребята с металлоискателем в руках прочесали все окрестные поля и лесопосадки и, ориентируясь по топографическим картам военной поры, попытались наглядно представить себе картину гремевших когда-то в этих местах боев.

Немцы превосходили нас в живой силе и технике, особенно в танках и самолетах, и после часовой артподготовки, при поддержке танков и артиллерии, предприняли массированное наступление на станицу Канеловскую, ударив по нашим позициям из района донского села Совдар, расположенного на противоположном возвышенном берегу реки Ея. Удар пришелся на стык между 257-м и 259-м кавалерийскими полками, но казаки действовали решительно, вели точный огонь по гитлеровцам, и, встретив организованный отпор и понеся большие потери, немцы отошли на исходные рубежи.

Ночью 31 июля силами подошедших резервных подразделений немцы снова атаковали наши части и по наведенному мосту и в брод через Ею, которая была в это лето особенно мелководной, устремились в стык между полками, создав реальную угрозу выхода в тыл нашим подразделениям. 4-й эскадрон, которым командовал старший лейтенант Н.В.Макеев, с приданным ему взводом пушек полковой батареи и взводом станковых пулеметов, встретил захватчиков метким огнем и заставил из залечь. Вот лишь несколько эпизодов этого боя, которые нам удалось реконструировать по рассказам ветеранов 4-го эскадрона, в частности, по воспоминаниям бывшего комэска Н.В.Макеева.

Перейдя в атаку, гитлеровцы попытались окружить взвод, в котором в это время находился комсорг 257-го полка А.Зеленский. В критический момент комсомольский вожак увлек бойцов в рукопашную схватку с фашистами, и, понеся большие потери, противник в панике бежал с поля боя. Однако положение эскадрона тоже было критическим. В связи с нарушением телефонной связи со штабом полка командир эскадрона написал донесение о положении эскадрона и приказал комсомольцу А.Голованову доставить его командиру полка. Пробираясь по плавням, боец увидел гитлеровцев, двигавшихся камышами в расположение эскадрона. Очередью из автомата он уничтожил фашистов, забрал у них документы и доставил их вместе с донесением комэска в штаб полка.

Прочитав донесение, командир полка принял решение направить для нанесения удара во фланг наседавшему неприятелю подкрепление силами 1-го эскадрона 259-го кавалерийского полка и 3-го эскадрона 258-го полка, находившегося в резерве. Командир 2-го взвода 3-го эскадрона И.Я.Брацар, бывший председатель колхоза в станице Мечетинской Ростовской области, шел в первых рядах атакующих, получил ранение в руку, но не оставил поля боя, пока наступление немцев не захлебнулось.

Оборона Канеловской велась стойко и мужественно, и все же гитлеровцы не унимались. Нашим разведчикам удалось выявить район сосредоточения вражеских резервных подразделений, и было принято решение организовать рейд сильного отряда в тыл неприятеля. В него включили личный состав располагавшейся в Староминской дивизионной школы младших командиров, 3-й эскадрон 258-го кавалерийского полка, два орудия 76 мм пушек. Возглавили группу начальник школы старший лейтенант В.А.Авсенев и комиссар школы младший политрук Ф.Т.Коломенский.

В ночь на 1-е августа по заранее разведанному маршруту отряд бесшумно подошел к реке Ее, переправился через реку и, обойдя слабо охранявшийся фланг противника, вышел к намеченному рубежу. Поблизости от высоты 57,7 наши дозорные обнаружили до двух рот противника, двигавшихся в направлении Канеловской. Развернув орудия и заняв огневые позиции, открыли по немцам огонь шрапнелью. Всего в результате этого дерзкого рейда казаки уничтожили около 200 солдат и офицеров, 9 автомашин с боеприпасами, 7 пулеметных точек, захватили большие трофеи.

Еще более ожесточенные бои происходили в районе хутора Ейский. Видя бесплодность прорыва к Канеловской со стороны Совдара, немцы сняли с Совдаровского плацдарма девять танков, а также три танка, располагавшиеся в соседней Платоновке, и, обойдя лощиной балки Горобцова высоту 48,8, устремились к мосту через Ею у хутора Ейский. Завязался ожесточенный бой. Люди на конях против танков — это совсем не метафора, однако можно ли было долго противостоять против танков казакам, особенно под пристрельным огнем вражеской артиллерии. С господствующих высот правого берега реки Еи плавни левого берега, где располагались наши эскадроны, просматривались как на ладони. Много бедовых казачьих голов было сложено во время этого кровавого боя.

Прах погибших воинов покоится в братских могилах станицы Канеловской и хутора Ейского. Вот лишь малая часть достоверно установленных нами имен погибших здесь казаков: С.М.Алексеев, М.М.Бурундушев, И.И.Титов, И.С.Вармашкин, М.И.Великородный, М.Е.Елькин, Т.Н.Кошелев, А.В.Куприяненко, И.Ф.Мищенко, П.Д.Никифоров, М.И.Павленко, М.Ф.Прошкурат, Д.А.Субботин, И.В.Федосеев, Ф.И.Холошин, И.К.Шинкаренко. А сколько их еще не упокоено в нашей земле!

Позднее двадцати восьми защитникам хутора Ейского благодарные хуторяне установили на главной и единственной своей улице скромный памятник. Застыл на высоком постаменте солдат с автоматом в одной руке и знаменем в другой, скорбит по погибшим однополчанам. А несколько лет тому назад казаки Канеловского казачьего общества предали земле останки еще одного, двадцать девятого по счету, защитника маленького кубанского хутора — казачьего офицера Ивана Озерова. Вернее, не самого Озерова, а его каску, на которой было начертано его имя.

Имя на каске значилось в сокращении и поэтому было невольно искажено. Слух о необычном захоронении разошелся по всей округе, и вскоре на хутор приехала вдова убитого в этих местах казака из станицы Мечетинской Ростовской области Ивана Озеровского с похоронкой на своего мужа. Истина восторжествовала, и на стеле мраморной Книги Памяти на мемориальном комплексе станицы Староминской появилось еще одно имя: Иван Озеровский. В ходе экспедиции ребята побывали на могиле казака, возложили к его надгробию живые цветы. И хотя порядком устали, исследуя холмы и высоты правобережного берега Еи, живые цветы появились по их возвращении домой и на мемориальном комплексе своей станицы.

В ходе экспедиции ребята собрали видимо-невидимо железа войны. Мы ходили по былым позициям немцев, и зуммер металлоискателя чутко отзывался на любой, самый малый осколок в земле. В лесополосе, отделявшей поля нашего района от земель Ростовской области, ребята нашли хорошо сохранившийся немецкий противогазный бачок. На засеянном подсолнечником поле — пробитую немецкую каску, корпус развороченного при взрыве советского снаряда 75 мм калибра. Но больше всего попадалось болтов и гаек от сельхозмашин, которыми уже в наше время густо «засеваются» окрестные поля. Странно было видеть реакцию ребят на любую очередную находку: они больше радовались мирному металлолому, чем железу военного времени. Болты и гайки разобрали на сувениры.

Мы рассказали только об одной операции, в которой участвовала 9-я гвардейская, в то время еще 12-я казачья кавалерийская дивизия. Наблюдавший за ходом боя кубанцев командир 15-й Донской кавалерийской дивизии генерал-майор С.И.Горшков лично увидел со своего наблюдательного поста, как казаки в полный рост, не сгибаясь, идут в атаку. Пришлось доложить об этом командиру 12-й дивизии, а от своих казаков генерал потребовал, чтобы они двигались только перебежками, укрываясь от вражеского огня. «Старые мы, чтобы каждой фашистской пуле кланяться», — ответил командиру дивизии казак Бирюков.

А теперь зададим себе трудные, но абсолютно оправданные в данном случае вопросы. Было ли это героизмом, и вообще что такое на войне героизм и чем он отличается от безрассудства, от знака отчаянья? Не было ли безрассудством посылать казаков в атаку на танки противника, то есть на верную гибель? Могли ли мы удерживать оборону по реке Ее больше отмеченного историей срока в четыре дня? Ответы на эти вопросы решили получить от кого-либо из молодых.

У любого уважающего себя музея есть преданные друзья. У нашего районного музея, и лично у меня, таким другом является заведующий отделением диагностики сердечно-сосудистых заболеваний ЦРБ Владимир Владимирович Назаренко. И не потому, что он врач, а потому, что еще со школьной скамьи проторил дорогу в наш музей, щедро снабжая его всем, что имеет хоть какой-то интерес для музейщиков, начиная от керамики скифской поры до железа периода Великой Отечественной войны.

Уже в зрелые годы он стал активным поисковиком. В составе Волго-Донского Археологического общества и Ростовского поискового отряда не раз принимал участие в научных археологических экспедициях. В ходе экспедиций и практических раскопок приобрёл опыт и знания, позволяющие формировать своё мнение о событиях прошлого. Одним из направлений его научного интереса является изучение древней керамики, этого обширного пласта археологии, позволяющего безошибочно относить принадлежность древних поселений к определённой культуре и эпохе. Он может часами рассказывать, скажем, о характерных отличиях изделий ручной лепки от изделий, произведенных с помощью гончарного круга. Увлеченный человек, он без труда увлекает других.

Выписка-извлечение из письма В.В.Назаренко от 20 декабря 2012 года:

«...у меня собралось немного керамики, от староантичной, татарской до казачьей, могу завезти. На днях снова едем на разведку с археологами, пользуясь «услугами» дождика, ищем городище бронзового века. Дождь вымывает из грунта очень много интересного. То, что раньше за грязью было невидимым для глаза, после дождика различимо, как на ладони. Если будут интересные образцы керамики, поделюсь...».

Перед этим он прислал мне по электронной почте спутниковые карты русла реки Еи в районе Канеловской, схематически прочертив на них расположение окопов и траншей бывшего укрепрайона. Я скачал его снимки на рабочий стол, чтобы при случае внимательней их изучить. К сожалению, в спутниковой картографии я не дока, и ничего примечательного на снимках не увидел. Попросил Владимира Владимировича просветить меня на этот счет. Он ответил согласием, а для начала посоветовал внимательней присмотреться ко всем пятнам и затемнениям на спутниковых картах окрестностей станицы Канеловской. Теорию и практику пятен пообещал изложить позже.

По поводу того, что инженерные сооружения укрепрайона по левому берегу Еи в районе станицы Шкуринской остались почему-то не использованными, у нас развернулась настоящая дискуссия. По возрасту Владимир Владимирович мне годится во внуки и, будучи максималистом, объективную реальность во многих случаях видит в сфокусированном свете, не позволяющем разглядеть нюансы и выйти за «горизонт». Искренне недоумевает, как можно было проигнорировать столь надежные инженерные сооружения. Мол, не блефуем ли мы, утверждая о многократном превосходстве немцев в живой силе и технике в оборонительных боях на реке Ее. По нему выходит, что многие наши победы достигались не «благодаря», а «вопреки», а поражения, наоборот, проистекали не в силу перевеса немцев, а совсем по иным причинам.

Здесь я от темы нашей «дискуссии» несколько отступлю, вспомнив себя в возрасте моего друга. В 1960-1962 годах я работал главным инженером в колхозе «Рассвет» Островского района Псковской области, предпочтя живую работу в сельской глубинке мертвецкой работе в Псковском областном управлении сельского хозяйства, кула мы с женой были распределены по окончании института. По землям нашего колхоза, вдоль автомобильной трассы на Даугавпилс, и далее на Ригу, проходила старая советско-латвийская граница, по которой в шахматном порядке были расположены построенные уже перед самой войной бетонные доты толщиной стен до метра, периметром 10 х 10 метров, возвышающиеся над землей метра на полтора и тремя этажами уходящие в землю. Настоящие железобетонные чудища — зрелище, прямо скажем, не для слабонервных.

Все доты были целехонькие, ни единой пулевой царапины на стенах, кроме одного только сооружения, располагавшегося на взгорке, в километре от нашей деревни Елины, возле поворота дороги на Вышгородок. Этот дот был сильно искорежен. Возможно, во время боя ему так досталось. А может, это наши взрывники постарались, и не во время боя, а уже в мирное время.

Однажды, вооружившись фонарем «Летучая мышь», я вскрыл заколоченную досками амбразуру одного из дотов (в других амбразуры были наглухо заварены железом) и проник в его нутро: какое, однако, просторное, какое уютное помещение предстало перед моим взором, готовое хранилище для колхозных овощей — турнепса и брюквы. Сквозь лазы в полу по вертикальным настенным лестницам из арматуры спустился сначала во второй, а потом и в третий подземные этажи. И здесь — пустынно и чисто. И здесь — простор и прохлада. Ни гари на стенах, ни закопченности от сальных свечей на потолках. Да ведь из этих дотов наверняка не было сделано ни единого выстрела!

Проверил это свое предположение, расспросив старожилов, очевидцев былых боев, а те мне в ответ: какие выстрелы, мил-человек, если в каждом вскрываемом ящике солдаты находили гвозди и подковы. Бесполезными оказались эти сооружения, а было ли это предательство или вредительство, или просто патронов на всех не хватало, так кто же на этот вопрос сейчас ответит?

Позднее, уже в 80-е годы, попались мне на глаза заметки правдивого и очень совестливого русского писателя Виктора Петровича Астафьева, опубликованные в каком-то дайджест-журнале, в которых он горестно сетовал на то, что не без помощи исторической науки мы умудрились сочинить «другую» вторую мировую войну, к которой он, как солдат, не имел никакого отношения, ибо был совсем на иной войне.

Возможно, именно так обстояло дело и с нашим укрепрайоном. Было ли это головотяпством, или по какой-то иной причине, но оборонительный заслон, в кратчайшие сроки воздвигнутый по линии предполагаемой обороны от Кущевской через Шкуринскую и Канеловскую до Старощербиновской положения не спас. Хотя он и значится в наших военных архивных документах как надежный оборонительный заслон, во многом благодаря которому казаки одержали свою победу.

В бумажных завалах нашего районного музея я обнаружил как-то черновик юношеской пьесы нашего поэта-земляка Ивана Федоровича Вараввы про школьников военной поры, роющих на подступах к станице заградительные противотанковые рвы и наивно мечтающих найти в земле клад царя Эета, который пошел бы в Фонд обороны страны, а, значит, и родной станицы. Золото царя Эета, конечно, не помешало б, но удержать немцев, располагавших на этом направлении войсками, которые в полтора раза превышали наши войска в живой силе, в полтора раза — в орудиях и минометах, почти в десять раз — в танках и самолетах, нам все равно бы не удалось. Таковы были факты, и никуда нам от них не деться.

Мой юный друг, не раз и не два прочесавший эти места вдоль и поперек со своим металлоискателем и не нашедший материальных свидетельств многократного превосходства немцев в живой силе и технике, склонялся к тому, что цифры этого перевеса сильно преувеличены, и искренне недоумевал, почему инженерные сооружения укрепрайона так и не были использованы. Столь удачная позиция, не занятая нашими войсками, позволила противнику совершенно беспрепятственно форсировать Ею в районе станицы Старощербиновской. И не только в этом месте, но и в районе хутора Ейского под Канеловской. А также в районе станицы Шкуринской. А также в районе станицы Кущевской.

В станицу Староминскую немцы заходили по трассе Староминская — Азов и заняли её практически без боя. Основной бой пришелся за седловину этой трасы в районе села Пешково Азовского района, на половине пути от Староминской до Азова. За Староминскую ожесточенных боев не велось, однако и в Староминской есть воинские захоронения, в которых были упокоены погибшие в оборонительных боях на подступе к станице воины.

28 июля 1942 года в районе Пешково, на рубеже обороны наших частей по реке Кагальник, погиб уроженец города Волгограда, начальник центральной телеграфной станции 27-го гвардейского артдивизиона 4-го гвардейского Кубанского казачьего кавалерийского корпуса, младший лейтенант Михаил Иванович Алешин. Похоронили его, согласно данным ЦАМО, в станице Староминской. Да и где можно было предать его прах земле, если город Азов был уже занят, и единственным свободным от оккупантов населенным пунктом поблизости была станица Староминская?

Из именного списка безвозвратных потерь начальствующего и рядового состава 27-го гвардейского артдивизиона 4-го гвардейского Кубанского казачьего кавалерийского корпуса нам известно также о гибели казака, телефониста, уроженца села Песечково Киевской области, Ивана Спиридоновича Чуйко. Оседлав шоссейную дорогу Азов — Староминская, казаки 12-й Кубанской казачьей кавдивизии в течение трех дней вели упорные бои с гитлеровскими войсками, сорвав их попытку с ходу форсировать Кагальник, однако на третий день боев были вынуждены отступить на новый естественный рубеж обороны по реке Ее. Погиб казак Чуйко при обороне станицы Канеловской, но похоронили его, по данным ЦАМО, в станице Староминской. Так его имя оказалось увековеченным и в мраморе стелы на мемориальном комплексе районного центра, и на пьедестале памятника погибшим воинам на братской могиле в станице Канеловской. По праву увековечено, ибо это самое малое, что мы можем сделать в знак признательности казакам за их подвиг.

В тех же боях, на оборонительном рубеже по реке Ее, 5 августа 1942 года пропали без вести старший орудийный мастер, старший сержант, уроженец станицы Вышестеблиевской Темрюкского района Павел Игнатьевич Санжаровец, оружейный мастер, сержант, уроженец города Ярославля Вячеслав Николаевич Басов, артиллерийский мастер, сержант, уроженец Буденовского района Сталинской (Донецкой) области Федор Дмитриевич Толиренко, ремонтный мастер, рядовой, уроженец станицы Целинной Ростовской области Павел Григорьевич Воскобойников, шофер, рядовой, уроженец станицы Вознесенской Орджоникидзевского края (Северная Осетия) Иосиф Захарович Кулаков.

Не надо обладать большой фантазией, чтобы представить себе одинокую пушечку в камышах, остатки орудийного расчета, наспех сформированного из мастеров по артвооружению, шофера, подвозящего боеприпасы. Грянет выстрел, просвистит над головами артиллерийский вражеский снаряд, пущенный с господствующих высот противоположного берега Еи, потом еще один, скорректированный наводчиком немецкого орудия, и останется от нашей пушечки лишь груда искореженного железа в глубокой воронке. От ее расчета и вовсе ничего не останется, а в штабных документах будет записано: «пропали без вести». Не знаю, кому как, а для меня это словосочетание выглядит оскорбительным.

С тем, что оборонительный заслон, своевременно воздвигнутый по реке Ее усилиями инженерно-саперных частей и жителей близлежащих станиц, оказался в итоге мало востребованным, или даже совсем не востребованным, я со своим другом согласился: эта загадка еще требует своего разрешения. А вот его предположение о том, что в районе Старощербиновской наша линия обороны оказалась почему-то наиболее слабой, и немцы без труда её прорвали, подверг сомнению.

Владимир Владимирович утверждает, что от станицы Старощербиновской немецкие части повернули на восток, в тыл нашим частям, на то самое «кукурузное поле» под Кущевской, где наши казаки за пять дней до этого продемонстрировали «дерзкую по форме, но бессмысленную по сути» кавалерийскую атаку сомкнутым строем, а потом в рассыпную лавой. С этим его утверждением я согласиться никак не мог и категорически его отверг. Общеизвестно, что от Старощербиновской немецкие части пошли на Ейск, который был занят ими спустя два дня после занятия Староминской и пять дней после событий под Кущевской. К этому времени, к сожалению, наша оборона была окончательно сломлена и немецко-фашистские войска вторглись на нашу землю. Как говорится, из песни слова не выкинуть.

Четыре дня держали оборону наши казаки. Против них действовали немецкие танки и артиллерия, и все же казаки остановили продвижение вражеских бронированных армад, нанесли им ощутимый урон. Тем самым были спасены от окружения части Северо-Кавказского фронта. А главное, казаки показали, как надо воевать. Газета «Красная Звезда» в передовой статье «Воевать, как воюют казаки...» в те дни писала: «...так должны вести войну с немцами все части Красной Армии. Остановить немцев можно. Их можно бить и разбить!» Вот она — объективная оценка казачьего подвига.

Тем не менее, у того же Назаренко существует иная точка на эти события, и, объективности ради, его аргументацию по развенчанию «излишней мифологизации героической обороны по реке Ея» следует рассмотреть. Не верит он, к примеру, в разгром на реке Ее в августе 1942 года немецкой дивизии «Зеленая Роза», поскольку в октябре-ноябре дивизия, как ни в чем ни бывало, осуществляла наступление на Туапсе. Мифическим считает перевес немецких частей на этом участке фронта в тяжелом артвооружении. И все это — якобы на основании неопровержимых фактов. Фактами называет «железо войны», которые он и его друзья-поисковики находят, исследуя места былых боев.

Особенно тщательно ими исследованы берега Еи под Канеловской, где с нашей стороны против немцев якобы применялись 82 мм минометы, пушки со снарядами калибра 75 мм и «нечто совсем уж малого калибра» (скорее всего, это поработала наша авиация, хотя не исключается, конечно, и наземная техника). Под Шкуринской к этим артиллерийским средствам искатели добавляют крупнокалиберные пулеметы Дегтярева и Шпагина, 50 мм минометы и 45 мм пушки, укомплектованные огневыми фугасами и бронебойными снарядами.

А что из тяжелого вооружения имели немцы? За всё время поисков, утверждает Назаренко, под Канеловской обнаруживались только осколки снарядов малого калибра, начинявшихся круглыми свинцовыми пулями и снабжавшихся дистанционной трубкой для разрыва снаряда в воздухе на заданной дальности его полета (немецкая шрапнель). И только однажды была найдена единственная трубка № 8 французского 75 мм оскольчно-фугасного снаряда. Под Шкуринской попадались 20 мм гильзы «флак» от 4-х ствольной зенитной пушки Эрликон, осколки ручных гранат М 24 (но это свидетельства ближнего боя). Ну, и маузеровский настрел, в основном, винтовочный.

И где же здесь трехкратное превосходство в тяжелом вооружении, спрашивает меня Владимир Владимирович. Мол, ни артобстрел наших позиций из трофейных французских пушек, с расходом не более 10 снарядов на ствол, ни обстрел из устаревших, времен первой мировой войны, немецких пушек и минометов,, ни прикрытие ПВО из 20 мм Эрликонов, ни, тем более, свидетельства ближнего боя гранатами и винтовками в тройное немецкое превосходство по тяжелому артвооружению никак не укладываются.

По опыту работы на местах боёв, горячится мой юный друг, могу ответственно заявить, что немецкий артобстрел на местности с нашим перепутать совершенно невозможно, так как взрыватели у немецких снарядов делались из алюминия и бронзы, тогда как у наших — из стали. Ни под Канеловской, ни под Шкуринской мы фрагментов алюминиевых головных взрывателей не находим, зато на стороне противника находим достаточно большое количество осколков снарядов всех калибров, что показывает работу именно нашей артиллерии, в том числе шрапнелью.

Такая вот система доказательств у моего юного друга. Прямо скажем, уязвимая система, потому что не найденный осколок снаряда на деле ничего не доказывает. Это доказательство от противного, которое годится в формальной математике, но не всегда годится в жизни. Как мало чего доказывают, к примеру, и найденные им на месте боев под Канеловской гильзы.

За все время исследования правобережных склонов берега реки Еи, пишет Владимир Владимирович, большинство найденных нами гильз (он выводит даже точную цифру находок — 95 процентов) — это гильзы от трехлинейки с датировкой выпуска на донце от 1905 до 1919 года. На этом основании он ставит под сомнение использование найденных гильз в 1942 году, относя их ко времени гражданской войны. Но в том то и дело, что даже в 1942 году мы все еще воевали шомполками, да и то их на всех не хватало. Зато гильз для трехлинеек было выпущено за годы первой мировой войны меряно не меряно, и их хватило до середины Великой Отечественной. Именно по этой причине поисковики нашли за все время исследования на склонах Совдара, где располагались позиции немцев, всего лишь несколько маузеровских патронов (наверное, те самые 5 процентов, согласно скрупулезным подсчетам моего оппонента).

И все же определенная правда в доводах моего оппонента, несомненно, есть. Я уже ссылался на свидетельства писателя-фронтовика, рядового Великой Отечественной войны Виктора Петровича Астафьева, о «другой» войне, «сочиненной» военными историками и военными мемуаристами, в основном, с генеральскими и маршальскими погонами, к которой он, как солдат, не имел никакого отношения. Читая его свидетельства, я ловил себя на мысли: а ведь, и правда, что мы знали о той войне, пока не прочитали книги Симонова, Быкова, Бондарева, Бакланова, Гроссмана, Адамовича? Книги того же Виктора Петровича Астафьева, наконец?

Знали, что «Сталин — великий полководец всех времен и народов» (читали об этом в его биографии). Знали про одиннадцать (или десять?) сталинских ударов (про них лично мне было известно еще из школьного курса истории). Совсем в другое время и совсем из других источников я узнал об учиненной Сталиным кровавой чистке советских военных кадров. И когда? Перед самой Великой Отечественной войной. В результате невиданных дотоле репрессий было выведено из строя более 40 тысяч командиров высшего и среднего звена. Вот и остался один на всю огромную страну непревзойденный стратег и тактик.

В его биографии, написанной его фаворитами, а отредактированной им самим, читаю: «С гениальной прозорливостью разгадывал товарищ Сталин планы врага и отражал их. В сражениях, в которых товарищ Сталин руководил советскими войсками, воплощены выдающиеся образцы оперативного военного искусства». И совсем уж кощунственно звучат утверждения биографов о том, что за время войны «товарищ Сталин сумел подобрать, воспитать и выдвинуть на ответственные посты новые руководящие военные кадры» и что этот факт «следует считать большой заслугой товарища Сталина перед Родиной».

Говорят, что сегодняшний интерес к отечественной истории — это следствие пробуждения общественного сознания. Наверное, так оно и есть. А что способствовало этому пробуждению общественного сознания? Не в последнюю очередь — усталость от лжи. Сколько помню себя (в школе, в институте, в Высшей партийной школе), нас постоянно отвращали от первоисточника, от документа, зато упорно формировали в нас однозначное толкование: текущая политика — это и есть история социализма, который мы строим в своей стране. Иначе говоря, все, что бы ни говорил товарищ Сталин, была история социализма. Все, что бы ни говорил товарищ Брежнев, — то же самое. Не история партии, как еще можно было бы предположить, а именно история социализма, история всей страны, которая искусственно подменялась историей партии.

Стоит ли удивляться, что при таком направлении официальной историографии правдивая история страны стала развиваться вне этой окостеневшей системы? В том числе и история Великой Отечественной войны. Сколько людей, к примеру, мы потеряли в той далекой уже войне? В 80-е годы была впервые обнародована более или менее правдивая цифра: более 20 миллионов человек. Однако спустя всего лишь несколько лет эта цифра была «уточнена» на целых 7 миллионов. А сколько советских людей попало в фашистский плен? Об этом в советской историографии не говорилось ни слова. И когда из уст того же Астафьева я узнал, что только в 1941 году в плен попало более трех миллионов человек, сердце мое сковал ужас. В большом знании много печали, говорил пророк Экклезиаст, но когда знаешь, что в том же 41-м году в плен попал твой отец, раненный и контуженный в бою за хутор Красная Горка на Новгородчине, ты уже не просто предаешься печали, а закипаешь праведным гневом.

Еще в школьные годы, рассматривая в учебниках по истории многочисленные карты периода Великой Отечественной войны, я постоянно ловил себя на вопросе: почему в них так много красного и так мало синего цвета? На две синие, вражеские, стрелки приходилось до девяти и более красных стрелок. Это — наши удары и контрудары. Но если их было так много, красных стрелок, чем тогда можно было объяснить тот факт, что одна только 2-я армия Манштейна разгромила на глазах у Черноморского флота все наши армии, находившиеся в Крыму? Да что там 2-я армия, если всего двумя танковыми корпусами Манштейн умудрился дойти до Керчи и столкнуть в море три наших армии. Понимаю, что писать об этом трудно. Легче, когда под барабанный бой провозглашается: мы победили!

Да, победили, однако какой ценой? Завалили фашистов своими трупами? Залили их своею кровью? Как же трудно изживаются в нашей исторической науке невежество и авторитарность. Как трудно преодолевается монополия на правду, на истину, на новое слово, на первопрочтение исторического источника. Как медленно мы избавляемся от мертвящих пут сталинщины, от теории и практики сталинизма. Вот почему, споря со своим юным другом, Владимиром Владимировичем Назаренко, я понимаю, что сермяжная правда в его словах все-таки есть, а значит, окончательная история Великой Отечественной войны всё ещё не написана.

До чего же мне нравится перебирать старинные фотографии из домашних семейных альбомов! Вот фото общего вида старейшего на сегодня в Староминской здания — бывшего ссудо-сберегательного товаришества, первого в станице частного кредитно-финансового кооператива, открытого еще в 1897 году. Реквизированное советской властью вместе с самим товариществом, переименованным в 1920 году в так называемый народный банк, здание получило в начале 30-х годов еще одну, новую для себя, вывеску — Державного банка станицы Староминской: в это время на Кубани начался (по счастью, быстро закончившийся) процесс насильственной украинизация языка и быта, когда на украинский язык стали переводить не только делопроизводство, но и всю топонимику, и даже преподавание в школах. Отсюда это слово «державный» — государственный — на здании Староминского отделения Государственного банка СССР.

Именно в этом банке в 30-е годы работал старшим бухгалтером демобилизованный из РККА Яков Демьянович Перлик, на материалы архивного дела которого я уже ссылался. Именно его мы видим среди банковских служащих на коллективном фото 1931 года. Сразу же по демобилизации из армии он поступил в сельскохозяйственный политехникум на дому (была тогда такая форма учебы), а позднее — на заочное отделение Московского института зернового хозяйства имени К.А.Тимирязева. На руках у него к тому времени было два малолетних сына, а за учебу надо было платить каждый месяц вперед (платными были тогда и лекции, и различные учебные пособия), и поэтому не приходится удивляться, что зачетная книжка студента Перлика осталась пустой.

Тем не менее, тяга к знаниям у него была большая, и в 1937 году Яков Демьянович возобновляет попытку получить высшее образование, подав заявление в Краснодарский педагогический институт. Формально он не имел среднего образования, не доучившись одного года в Староминской частной гимназии, но он много работал над повышением своего общеобразовательного уровня и рассчитывал на успешное поступление в институт. Однако к экзаменам его не допустили, вернув из приемной комиссии документы.

Перед самой войной Яков Демьянович поступает на курсы повышения квалификации бухгалтеров-экономистов и получает аттестат на допущение к работе экономистом по планированию и учету, показав отличные знания буквально по всем предметам — экономике и планированию, финансированию и кредитованию, анализу балансов и финансовых планов. Увы, этих знаний оказалось недостаточно для того, чтобы уже после войны, в 50-е годы, занимать должность председателя райплана. Условием занятия этой должности краевая плановая комиссия поставила его учебу в Московском статистическом институте.

Перлику было уже за пятьдесят, давали знать о себе разного рода болезни, и он оставил райплан и снова перешел на работу в Госбанк, на этот раз кредитным инспектором банка. Правда, образование он все-таки получил, поступив в 1957 году во Всесоюзный заочный кредитный техникум Госбанка СССР и окончив его в 1961 году по специальности «Денежное обращение и кредит СССР». Диплом ему вручили уже перед самым выходом его на пенсию. Такой был характер у людей его поколения, такими были общественные нравы того далекого уже времени.

Любой личный архив несет на себе отпечаток характера его составителя, и рассматривать его надо только в цельности, не исключая из него ни единого документа. В личном архиве Якова Демьяновича Перлика я обратил внимание на абонемент слушателя университета культуры при Староминском районном Доме культуры на 1951 год и на скромно отпечатанную афишу массового праздника песни на краснодарском стадионе «Динамо» от того же года, в котором принимал участие Яков Демьянович. Не ахти какие по значимости документы, но, по-своему, тоже раскрывают характер времени, который во многом определяется тем, какие песни люди поют, в какие идеалы они верят. Перелистал личный архив Якова Демьяновича Перлика, и жизнь его показалась мне интересной. Не случайно его фамилия значится в списках первых поселенцев Минского куреня.

 

Одновременно с Яковом Демьяновичем Перликом работал в 30-е годы в банке мой дальний-предальний родственник, свекор моей двоюродной тети, Нины Ивановны Кияшко, Николай Федотович Кияшко. Лично я её свекра не знал, а вот её покойного мужа Васю (Василия Николаевича Кияшко) хорошо помню, хотя он уже тридцать лет как ушел из жизни. Нина была не намного старше меня по возрасту, и тетей я её никогда не называл, только по имени, точно так же, как и Васю Кияшко.

Надежда Васильевна Салий (урожденная Скубак), подарившая мне коллективное фото сотрудников Госбанка за 1931 год, напротив, знала Николая Федотовича еще по совместной работе в банке в 80-е годы, но родственных связей с ним не находит, хотя априори допускает, что они могли быть, только давным давно потеряны. Однако если уж даже мне, совершенно стороннему человеку, Николай Федотович неожиданно оказался «родычем», то что же тогда говорить о ней, всю свою жизнь проработавшей в банке, последние двадцать лет — в должности главного бухгалтера банка?

Нет, не случайно эта фотография оказалась в домашнем архиве её деда, не случайно Надежда Васильевна пришла восемнадцатилетней девчонкой на работу в Госбанк, да так и осталась здесь до самой пенсии. По возрасту, Николай Федотович Кияшко мог приходиться её дедушке, Афанасию Андреевичу Кияшко, двоюродным (или троюродным) братом. И тогда Надежде Васильевне он мог бы быть двоюродным (или троюродным) дедом. Не по его ли примеру она избрала для себя банковскую стезю?

И еще одна интригующая деталь. Начав свой трудовой путь рядовым счетным работником банка, Надежда Васильевна Салий выросла до крупного специалиста банковского дела. Её супруг Владимир Алексеевич всю жизнь проработал главным экономистом на ведущих предприятиях района — в СПК «Кавказ» и в Староминской Сельхозтехнике. Так уж получилось, что семейное родство у них переплелось с родством профессий. Будем надеяться, что специальность бухгалтера-экономиста сделается в их роду наследственной. Был бы жив их дед, Афанасий Андреевич Кияшко, бывший ветфельдшер 11-го ветеринарного лазарета 9-й гвардейской Кубанской казачьей кавалерийской дивизии, до пенсии проработавший в мирное время по этой своей специальности в колхозе имени Чапаева, он бы на них за это нимало не обиделся.

 

Э.А.Широкобородов
Староминская. Январь 2013 года.