Биография Фото Проза Поэзия

Скифы

История древности в мифах и литературных памятниках

1. Наделенные сокровенным знанием

В сентябре-ноябре 1997 года в районном музее экспонировалась выставка «Неизвестный Рерих», приуроченная к 50-летию ухода из жизни великого русского художника Николая Константиновича Рериха. В культурной программе выставки, в частности, значилось распространение книг по творческому наследию Н.К.Рериха и членов его семьи, жены Елены Ивановны и сыновей Юрия и Святослава, другой духовной литературы Востока и Запада. Среди выставленных на продажу книг определенным спросом пользовалась, в частности, повесть писателя Ю.А. Шилова «Гандхарва — арийский Спаситель». Изданная в серии «Родное наследие» (Москва, «Сфера», 1997 год), она представляла собой ярко образный литературно-эпический рассказ об одной из наиболее загадочных мистерий древних ариев.

До Рождества Христова было еще 22 века и несколько лет, месяцев и дней, когда на земле появился девятый по счету Спаситель — Гандхарва. Он не сменился Христом, так как был одним из многих стволов от еще более древних корней. Вот главные ветви этого ствола: кентавры греков, «посмертные всадники» скифов, гандхарвы индусов (улавливаете созвучие: кентавры — гандхарвы?), казаки Поднепровья (Запорожская Сечь), черноморцы и, наконец, современные кубанские казаки.

В Поднепровье, на Украине, и доныне почитается дохристианская Пасха — Рахманский Великдень, хранящий память о «переселившихся за Синее море» брахманах, об устройстве арийских курганов (кургалей) и Вале — предтече славянского Велеса. Не исчезла память об этом празднике и на Кубани, и каждый, кто занимается изучением такого феноменального по своей жизнестойкости явления, как традиционная народная культура, считает необходимым по крупицам собирать сведения о Рахманском Великдне, бытующие в народной среде.

Несколько лет назад с этой целью в район приезжали сотрудницы Донецкого Госуниверситета. Официально они были командированы для сбора песенного фольклора. По поручению заведующего отделом культуры я привез их в Канеловскую, и работники СДК «Канеловский» повели нас по адресам членов фольклорной группы. Собрали всех у четы Мусиенко, Марии Силовны и Дмитрия Васильевича. Спевка получилась что надо.

Раиса Алексеевна Скотникова прекрасно исполнила «Мыланку», рассказала, кто ходит «на щедривки», кто «водит мыланку», кто колядует, кто «посивает Васыля». Затем начали записывать бытующие только в нашем районе варианты известных песен. Раиса Дмитриевна Котлярова и Зинаида Дмитриевна Кучеренко дружно затянули песню «За лисом сонцэ воссияло». У меня она была уже записана, но я услышал новый для себя куплет и попросил его повторить («Бывало спым мы на пырынах, Подушкы ложым в головах, Тэпэр же спым мы на шинэлях, Вынтовкы ложым в головах»).

Интересной показалась мне концовка песни «Ой зацвила чирвона калына» («Прощай, прощай, нэ моя Маруся, Бо я с бою, с бою ны вэрнуся. Бо я с бою, с бою ны вэрнуся, А вэрнуся — на другой женюся»). Попросил женщин напеть её в микрофон. И пошло, и поехало. Кто-то вспомнил другой вариант последней строчки: «А за тэбэ в морэ утоплюся». Кто-то незлобиво шутил: «И шоб вин став за нэи топыться?» Римма Иннокентьевна Сергиенко предложила спеть канеловский вариант песни «Ой мама, мама моя ридна» и первая затянула ее красивым сильным голосом. Сама она не местная, тридцать лет назад приехала с Дальнего Востока, но кубанские песни любит и знает, как будто слышала их с детства.

Женщинам подтягивал глава семьи 85-летний Дмитрий Васильевич. Память его подводила, он с трудом заканчивал фразы, но ему хотелось выговориться, и он то и дело перебивал певуний, силясь вспомнить песню «Литом я родывся», которую «все поют в Староминской, но никто не поет в Канеловке».

Как-то само собой получилось, что разговор перешел на забытые уже поверья. «А у вас бьют на Великдень гадюк?» — допытывались у наших певуний гостьи. — «Бьют, бьют», — дружно подтверждали канеловчанки. — «А вы не знаете, откуда идет этот обычай?» Женщины в ответ разводили руками: «Так цэ ж така ужэ сыва давнына, шо вам ныхто мабуть ны скажэ, виткиля вона пийшла».

Мы еще остановимся на Рахманском Великдне, тем более что о нем подробно рассказано в повести Шилова, а пока отметим, что нас не устраивает в этой повести. Прежде всего — упорное разделение древних жителей Поднепровья, где, собственно, и разворачивается главное действие повести, на украинцев и руссов, причем арийские племена, переселившиеся когда-то на берега благословенного Инда, выводятся, конечно же, из украинцев, а Украина объявляется их прародиной, центром всей арийской цивилизации.

Николай Константинович Рерих, волей судьбы оказавшийся за пределами своей Родины и проживший большую часть своей жизни в Индии, не переставал искать и утверждал, что нашел, сказочную страну — Шамбалу, хранительницу первичного знания о нашем мироустройстве. Нашел, естественно, там, где искал, — в Гималаях. Однако что до мировых авторитетов современным нашим авторам, к примеру, тому же Шилову? Национализм настолько сильно зашорил ему глаза, что он не убоялся даже высказать версию о том, что Шамбалу надо искать на Украине, где-то под Медведь-горой, где и поныне действует «широко известное узкому кругу людей» (так у автора) некое, мало кому известное, святилище.

Впрочем, нас больше интересует не собственно повесть, а подборка бытующих на Украине и представленных в книге мифов, являющихся своеобразным комментарием к повести. В последнее время музей активно занимается исследованием нематериальных форм бытования народной культуры — сбором фольклора, забытых или полузабытых ремесел, традиций и обрядов, видов декоративно-прикладного творчества. Как показывают наши поиски, многие из бытующих на Украине мифов известны и на Кубани.

Взять хотя бы миф о происхождении рукотворных курганов, обильно разбросанных в пределах Тавриды — бывшего Крымского ханства и по землям Кубани. Только в нашем районе археологи насчитывают более двухсот древних могильников, относя их за несколько тысячелетий до нашей эры. Именно с курганами связаны легенды о брахманах — людях, переселившихся в незапамятные времена за Синее море.

Большинство исследователей полагает, что слово «курган» происходит от тюркского «кюрхе» — круглая могила. Наверное, так оно и есть. Однако не заимстововали ли сами тюрки это слово у более древних народов, скажем, у шумеров? Именно шумерам были присущи слова «кур-ан» и «кур-галь», которые означали «Гора Неба» и «Гора Великая».

Слово «кургаль» переводится как «Противоположный Земле и Небу» (подобно горе Акиан). Это определение служило эпитетом бога Энлиля, образ которого сложился в таинственном государстве Аратта, считавшемся шумерами их прародиной. Располагалось оно в низовьях Дуная, где еще за 1000-3000 лет до Шумера (в V — IV тысячелетии до н.э.) распространились надписи с упоминанием Энлиля и других протошумерских божеств.

Кстати, именно Энлиль разделил изначальное мироздание на Мать-Землю и Небо-Отца — Ки и Ан. Не отсюда ли идет название горы Акиан? Не отсюда ли и слово «Океан», которое еще недавно, во времена Даля, поизносилось как «окiян», «кiян», такое общеизвестное и такое непонятное.

Со временем, на рубеже V — IV тысячелетий, «страна хлеборобов» — Аратта — сместилась на правый берег лесостепного Поднепровья. Отсюда жрецы — правители Аратты — проторили путь к рудникам Закавказья и Малой Азии, а также в долину Месопотамии, в междуречье Ефрата и Тигра, где позднее, на рубеже IV — III тысячелетий, зародился Шумер. На этом пути издревле располагалось одно из самых почитаемых святилищ тогдашней Евразии — Шу-нун-бирду, Рука Царицы Полей (нынешняя Каменная Могила у Мелитополя), где уже в наши дни были прочитаны древнейшие надписи с именем Эндиля — своего рода первые конспекты будущих шумерских мифов об этом боге.

Вероятно, именно Каменная Могила стала прообразом будущих курганов (кургалей) на землях Тавриды и Кубани. В Шумере воплощением кургаля — Великой Горы бога Энлиля — были зиккураты, кирпичные сооружения, представлявшие собой нечто среднее между холмами и ступенчатыми башнями. Они явились предтечами первых ступенчатых мастаб Египта, от которых позднее произошли классические пирамиды. В святилищах, подобных Каменной Могиле, жрецы совершали различные ритуальные обряды, наносили на камни рисунки мамонтов, пещерных медведей, львов.

Однако нас интересуют преимущественно обряды. Не от них ли остались дохристианские праздники у славян и похожие — у индусов? Речь идет о весеннем празднике Красная Горка, непременными персонажами которого у славян были Лель, Леля, Подель. У индусов подобный праздник сопровождается эротическими плясками лилья.

Лучшим воплощением Красной Горки могли быть курганы, в которых и сегодня находят останки окрашенных в красный цвет погребенных. Отзвуки такого обычая сохранились в нашем фольклоре, когда героя-казака хоронят в кургане, покрыв его лицо красной материей — «червоной китайкой». Не отсюда ли идет народная канонизация якобы вовсе не умершего, а лишь упокоенного в могиле-кургане славнейшего из запорожцев — атамана Ивана Сирко?

Зарождение курганов прослеживается от морских побережий между Днестром и Молочной до устья Псла. Курганы совмещали функции древних обсерваторий, храмов, жертвенников, кладбищ, или, говоря сегодняшним языком, своего рода мемориальных комплексов. Подтверждением тому являются сохранившийся визир для наблюдений за звездами и изображения знаков Зодиака (Бык-Телец шествует к визиру вслед за Большим и Малым Псами, изгоняющими с небосвода за горизонт Вепря-Скорпиона) на плитах вокруг кургана у села Староселье в Херсонской области. Подобные изображения можно видеть также в святилище Шу-нуна (Каменная Могила) и на храмовых печатях Шумера.

Шумеры, естественно, никогда не жили в Поднепровье, и зарождение Шумера напрямую не было связано с зарождением в наших краях племен арийцев, однако именно аратто-шумерский союз привел к созданию особой жреческой касты брахманов-миссионеров, занимавшихся миротворчеством в среде степных племен, и именно эта миротворческая деятельсть брахманов стала катализатором формирования содружества племен, получившего впоследствии самоназвание ариев.

Переселение ариев в Индию произошло в середине II тысячелетия до н.э. Это не означает, что в Поднепровье их совсем не осталось. Прямыми их потомками были киммерийцы и скифы, а после — славяне Арсании и домонгольской Руси. А брахманы трансформировались в рахманов, известных по Рахманскому Великдню и легенде о переселении их «за Синее море». В легенде о рахманах говорится как о мудрейших из всех живших когда-либо на нашей земле пращурах.

Рахманский Великдень называют еще Мрецким (Навским) Великднем, и празднуется он, хоть и не так широко, как православная Пасха, но тоже с куличами и крашенными яйцами, скорлупу от которых надо бросать в реку, чтобы она донесла весть до рахманов с их далекой прародины. Существенным отличием Рахманского Великдня от Пасхи является присущая ему имитация предстоящего празднования Красной Горки. Для этого на отдельном блюде насыпают кучку земли и высевают в нее овес или ячмень, которые должны прорасти к Рахманскому Великдню. Среди ростков раскладывают красные яйца по числу поминаемых семьей покойников. Потому и — Мрецкий, или Навский Великдень, что связывают его со смертью.

«Мрец» — слово старинное. Была у ариев богиня смерти Мара, доныне вспоминаемая и в Индии, и в Поднепровье. Слово же «навь» и вообще уходит в доиндоевропейское прошлое. Означало оно не столько покойника, сколько корабль (ладью), на котором погребали покойника. До утверждения христианства так поступали, к примеру, русичи.

Ну а что означает Великдень? Формально правильно было бы определить его как «Великий день», и все же суть его иная. Великдень — это Велесов день. Славянский Велес, Волох, как и германская Валь-хала, происходит от арийского Валы — зародыша новогоднего мироздания. Языческое по форме и сути «Слово о полку Игореве» называет русичей внуками Велеса. Христианские трактаты и летописи отводят Велесу роль «скотьего бога», покровителя купцов, путешественников и ... покойников. С последним согласуются германские «покои Валы» — счастливая обитель павших в битве.

Все это грани одного образа, однако было у арийцев и другое значение Валы — «Обволакивающий» (даже корень один и тот же). Они сопоставляли его с оградой, поясом, валом, каменным ларцом, холмом, яйцом (кургалем? гробницей древних брахманов?). Содержимым Валы были вешние воды, новогоднее солнце (новый год у ариев приурочивался к весеннему равноденствию), а также коровы, кони и другая животина. Рахманский Великдень изначально знаменовал собой апофеоз весны, которая наступала с освобождением, воскрешением умершего и скукоженного в мертвом яйце Валы. «Мертвому яйцу» противопоставлялось «Воскрешаемое яйцо». Слово «яйцо» — это древнерусское «ядро», а это слово совсем уж близко по звучанию с именем бога Индры, созидающего мужского начала, пращура современных Андреев (по-гречески Андрей означает «мужественный»), побеждающего в противостоянии весны и зимы бога потустороннего (зимнего) мира — змееподобного Вритру.

А теперь — информация к размышлению. Вдумаемся: в 988 году Владимир крестит Русь, разрушает капища, а спустя столетие создается языческое «Слово о полку Игореве», сплошь напичканное упоминаниями языческих божеств — Велеса, Дажьбога, Перуна. Почему столь могучими оказались пережитки язычества? Откуда пришел обычай бить на Великдень гадюк? Какова природа канона змееборца святого Георгия? Почему заступником крещенной Руси стал в общем-то второстепенный апостол Андрей, в то время как были и более могущественные авторитеты?

Все эти вопросы могут быть решены только признанием могущества русских волхвов (волхв — от Волох — это жрец в дохристианской Руси), которые, не убоявшись, говоря словами Пушкина, могучих владык, отстояли в новых исторических условиях (после крещения Руси и до татаро-монгольского нашествия) мировоззрение предков — этногенический корень славянства. Как православие сплачивало русских на борьбу с неверными, делая их, по сути, русскими, так и язычество делало славян славянами, и в этом его историческое значение.

Но не только в этом. Русскими мы сделались исключительно благодаря своей вере, благодаря неподчинению ее козням католической Европы. Чем отличается православие от католицизма, мы подробно расскажем в своем месте, а сейчас подчеркнем, что именно пережитки язычества составляют главное отличие православия от католицизма, других христианских конфессий.

В основе этих пережитков лежит завуалированный миф о борьбе Индры со змеем Вритрой за сокровища Валы. И доныне этот миф прослеживается в Рахманском Великдне, который, хоть и не без сетований священников на языческие пережитки, отмечается даже церковью.

Переселение ариев имело место не только в Поднепровье. В Индию ушло как минимум несколько арийских племен — с берегов Индра — Днепра, с Синдики (С-Индики) — Тамани, с Южного Приуралья — Рифейских гор. На Синдике-Тамани арии несколько подзадержались: именно Тамань стала ядром Тмутороканского княжества в составе Киевской Руси, которое считали своей прародиной славяне-сиверцы, жители Славии-Черниговщины. Сиверцев называют потомками арийского племени саувиров, обитавшего на Синдике еще при греках и скифах, то есть спустя 10-15 веков после частичного переселения ариев в Индию. Сиверцем был и князь Игорь, чей неудачный поход воспет в древнерусском «Слове». Уж не родину ли своих предков — Тмуторокань — стремился отвоевать он у половцев?

Некоторые исследователи предполагают, что где-то возле Тамани располагалась Арсания, составившая вместе со Славией и Куявией (Киевщиной) тогдашнюю (IХ — ХI вв.) Русь. Другие помещают ее в границах современной Черкасщины. Как бы то ни было, именно отсюда — из Арсании древних русичей и Черкасщины ХIII — ХVI веков — произошли первые черкассы — казаки, которые сменили истребленных церковью волхвов, понеся дальше (по крайней мере, до конца Запорожской Сечи) исконную, дохристианскую веру. Веру, сродни брахманской — с ее йогой, учением о переселении душ, прекрасно сохранившуюся в Индии, но почти выродившуюся в бывшей Аратте-Арсании, то бишь в Поднепровской Украине, и на Тамани-Синдике.

Чыры-кисами именовали себя отряды половцев, несшие пограничную службу Руси между Росью и Тясмином. Именно от половецких «удальцов», «людей армии» произошли казаки. Вот откуда пошло половецко-татарское имя народного заступника Казака Мамая. Его портретный канон — лубок. На переднем плане в йогической позе лотоса, с чубом-оселедцем и серьгой в ухе (атрибуты индийских брахманов), восседает казак при оружии, с сулией-бутылкой и люлькой-трубкой, а на заднем плане, под курганом, обязательно изображается пасущийся конь.

Образ человека при коне — Казака Мамая — сложился в народных поверьях в период падения Золотой Орды, но истоки его обнаруживаются в местной арийской культуре IV — II тысячелетий до Рождества Христова. Именно арийские скотоводы первыми приручили коня и сделали его верховым. Вид первых всадников настолько поразил воображение соседей, земледельцев-араттов, что они создали мифический образ кентавров — полумужчин-полуконей. Неисповедимы пути Господни: одни аратты, ведя свое родословие через родственных им шумеров от урало-алтайских народов, остались тюрками, другие стали ариями, родили великий субэтнос славян (русичей, русских) и такой чисто русский феномен, как казачество. А заодно — одну из самых могущественных каст в далекой сказочной Индии.

 

2. Все мы — внуки Дажьбога

Первые сведения о руссах известны из древних источников начиная c IV века. Однако как этнос, объединивший все славянские и часть угрофинских народов Восточной Европы, руссы известны с IX века. Именно в это время возникла молодая и могущественная держава, раскинувшаяся на безбрежных просторах Русской равнины от Варяжского (Балтийского) и Студенного (Белого) морей на севере до Русского (Черного) моря на юге.

Руссы были воинственным, но справедливым народом. Они неоднократно совершали победоносные походы на соседние страны и народы, но каждый раз — исключительно в целях защиты собственных своих рубежей. Пожалуй, только самые первые русские князья воевали ради молодецкой забавы. Да и то сказать, в только что народившейся Руси буквально бурлила кровь, передавая свои токи первым своим вождям.

Так, руссы разгромили Волжскую Булгарию и Хазарский каганат, постоянно угрожавшие Руси с востока. Позднее по этой же причине они успешно воевали в закаспийских странах, отражали набеги кочевников-печенегов, а после них — половцев. Не раз русский флот, состоявший из нескольких сот судов, появлялся в бухте залива Золотой Рог, где размещалась столица блистательной Византии — Константинополь, и надменные византийские императоры, считавшие, что им должны покоряться все народы Поднебесной, выплачивали «северным варварам», как они называли русских, огромные по тем временам контрбуции, заключали с ними равноправные мирные и торговые договора.

Помимо греков, русские торговали со странами Европы и арабскими халифатами, а позднее и с Индией. Из страны в больших количествах вывозились меха, воск и мед, а ввозились шелка, золотая и серебряная посуда. Русские были искусны в изготовлении оружия и доспехов, в выделывании грубых и тонких полотен. Ювелиры применяли технику тиснения, зерни и склани. Появляется своя, изготовленная гончарным способом посуда, правда, поначалу очень несовершенная.

Хлебопашеством русские еще не славились, хотя в степной зоне применяли двух- и трехполье, а в лесостепной постепенно переходили от подсечного к пахотному земледелию. Существовала уже и своя письменность (по подсчетам историка Б.В. Сапунова, в домонгольской Руси находилось в обращении около 150 тысяч книг), имелось собственное уголовное законодательство, нашедшее отражение в древнем юридическом памятнике — «Законе Русском». Словом, Русь была на подъеме.

И все же развитие русского общества было затруднено, прежде всего, тем, что жители исповедовали языческую религию. Поначалу это даже служило объединяющим, консолидирующим началом, но затем стало проявлять себя как тормоз в налаживании контактов с другими странами. Мы еще остановимся на роли веры как движителя общественного прогресса, а пока рассмотрим существо древних верований наших далеких предков.

Как уже отмечалось выше, практически весь пантеон языческих божеств развернуто представлен в великом памятнике древнерусской литературы — «Слове о полку Игореве», и мы постоянно будем обращаться к нему как по этому, так и по иным поводам. Как и любая другая религия, славянское язычество являлось фантастическим отражением в головах людей сил, господствовавших над ними в повседневной жизни. Одни природные явления помогали человеку в его созидательной деятельности, другие уничтожали плоды его труда. Люди следили за всеми изменениями в природе, стараясь дать каждому из них свое объяснение. Особо выделяли божеств, главных в своей иерархии.

Людям казалось, что мир населен как злыми, так и добрыми духами, которые ведут между собой борьбу за каждого человека. Злые духи — это вампиры и упыри, добрые — берегыни. И тем и другим приносились жертвы, чтобы умилостивить их, а также жертвы лесам и водным источникам, где обитали духи.

С переходом к земледелию у славян зародилась вера в Рода и Рожаниц — божеств плодородия. Бог Ярило олицетворял собой пробуждающуюся весну, а Купала — плодотворящее лето. Вечером 23 июня, накануне дня Купалы, на высоких берегах рек и озер зажигали костры, а с гор спускали горящие колеса, которые должны были потухнуть, коснувшись воды, что символизировало поворот солнца с лета на зиму. В древности в день Купалы в реке топили девушку: люди верили, что благодаря этой жертве они получат богатый урожай. Приношение в жертву людей было в старину распространенным явлением, а к русским пришло от скифов.

Скотоводы особо почитали покровителя скота — бога Волоса (Велеса). Он же почитался богом музыкантов и песнотворцев, как Аполлон у древних греков — выходец из наших краев. Русские верили, что Велес помогает накапливать им богатства. От пастуха требовалось, чтобы тот обязательно вел праведный образ жизни, умел играть на музыкальных инструментах. Одним из главных условий найма пастуха на работу было владение им специальным заговором — «отпуском».

«Отпуска» хранились в рукописном виде, оберегались от посторонних глаз, передаваясь только по наследству. Если пастух не имел «отпуска», для исполнения главных магических действий в первый день выпаса (например, для обхода стада) приглашали специальных «кружевников» — старых пастухов, владеющих «отпусками».

В начале своей трудовой деятельности я несколько лет работал главным инженером колхоза в Псковской области и доподлинно знаю детали этого древнего обряда, дошедшего до наших дней практически в первозданном виде. Необходимо отметить, что наибольшее развитие пастушеская культура получила именно на севере России. Почему на севере — будет сказано ниже.

...Небо казалось славянам вместилещем рая и рисовалось им то в виде огромной блестящей горы (вспомним Великую Гору Энлиля), то в виде прозрачного храма или человеческого черепа. Небом управлял Сварог, который «вдувал» в людей жизнь. Летописец начала XII века писал, что некогда Сварог жил на земле. Именно в его правление люди стали заниматься обработкой металлов, перешли от полигамного к моногамному браку.

Кстати, небо и земля, в представлении древних, были супругами. Летом небо обнимало землю, посылая на нее лучи света и струи дождя, оплодотворяя ее. На зиму супруги расставались: земля каменела от стужи и только весной опять пробуждалась в объятиях мужа.

По народным поверьям, Сварог был верховным богом, которому подчинялись все другие боги, да и вся Вселенная. Согласно одной из народных легенд Сварогу понадобилось наблюдать за людьми, и он выпустил из-за пазухи свой глаз — Дажьбога. Каждое утро Дожьбог выезжал из своего золотого дворца на светозарной колеснице, чтобы объехать весь небосвод с востока на запад. Славяне полагали, что осенью Дажьбог умирает, а 24 декабря нарождается новым и молодым. Автор «Слова о полку Игореве» говорит о русских как о Дажьбожьих внуках. Не трудно понять, что Дажьбог был одним из главных русских языческих божеств.

Богом огня считался Сварожич. Ему особенно поклонялись кузнецы и литейщики. Древние люди считали, что огонь прогоняет нечистую силу, болезни, мрак и холод. В огонь нельзя было плевать, бросать в него нечистоты, топтать его ногами — он мог за это жестоко отомстить. На пожары приносили караваи хлеба, чтобы освятить их с помощью «божественного пламени». Огню приписывали очистительные свойства. Больных окуривали, проносили между горящими кострами, над пораженным болезнью местом высекали искры.

Мы уже говорили о книжном богатстве Древней Руси, а ведь до наших дней дошло не так уж много книг, большинство произведений известно только по их названиям. Главным врагом книги был огонь. «Красный петух» был частым гостем деревянных и скученных древнерусских городов. В Новгороде, например, летописными источниками зафиксировано более ста пожаров. Десятки раз дотла выгорала Москва. Как видим, Сварожич был коварным богом — одновременно и добрым, и мстительным.

Еще в древности люди заметили: солнца на небе нет, а свет есть. Из этого они сделали вывод: на небе обитает божество, которое распространяет свет, когда Дажьбог почему либо отсутствует. Назвали это божество Хорсом, который представлялся нашим предкам белым конем, скачущим над землей. Они создавали каменные статуи коней и во время падежа закалывали перед ними живых жеребят в качестве жертвоприношения.

Сильный ветер (бурю, ураган) олицетворял собой Стрибог. К нему обращались с мольбами мореходы и путешественники, люди, чья деятельность была непосредственно связана с погодными условиями. В «Слове о полку Игореве» читаем: «Се ветри, Стрибожьи внуци, 2веютъ с моря стрелами на храбрыя плъки Игоревы». Обычно битва начиналась перестрелкой лучников, двигавшихся впереди строя, и ветер мог отклонить или замедлить полет стрелы. Автор «Слова» был весьма точен в передаче обстоятельств похода, и это убеждает нас в том, что он был его участником. Ветер дул с моря, со стороны строя половцев, и те имели несомненное преимущество перед русскими.

Стрибог упоминается не только в «Слове», но и в летописи, где он перечисляется среди других богов, статуи которых были поставлены Владимиром I Святославичем в 980 году в Киеве «на холме вне двора теремного». Здесь же был поставлен покровитель воинов и воинского искусства Перун — повелитель грома и молний. Воины верили, что Перун бросает на землю из лука-радуги «огненные снаряды», борется с тучами и туманами, скрывающими от людей солнце.

По славянским поверьям, осенью Перун умирал, побежденный демонами зла. Морозы сковывали его уста, гробницей Перуну становилась огромная черная туча, нависающая над землей. Но с наступлением весны Перун раскалывал тучу-гробницу и громовым голосом возвещал о новом своем рождении. Перуну был посвящен особый день недели — четверг, когда следовало начинать любое новое дело. Тогда намеченное предприятие получало одобрение бога и непременно должно было увенчаться успехом.

Пятый день недели был посвящен Мокоши — покровительнице женщин и женского рукоделия. В пятницу не разрешалось работать, женщины в этот день не могли выносить даже золу из печей. Считалось, что любое дело, начатое в пятницу, было обречено на провал — оно будет пятиться.

Согласно легенде, Мокошь ходила по земле в виде истыканной спицами женщины, с кровоточащими ранами на руках. Постоянно плачущей и сетующей на то, что люди не почитают ее и работают по пятницам, когда можно лишь торговать: Мокошь покровительствовала торговле. А еще ее олицетворяли с мокрой, дождливой погодой.

...Вопреки молве и поверьям, работники Новоясенского СДК, готовясь к встрече нового года, решили организовать рождественские посиделки и провести их именно в пятницу. И не ошиблись: мероприятие удалось во всех отношениях. А говорилось на посиделках как раз о поверьях, об обычаях наших предков в пересказах бабушек.

У входа в дом культуры ребят встречала утыканная спицами мокреть — пряха Мокошь. Все — под стать погоде, которая не радовала снегом, зато огорчала непролазной грязью. Нечисть пыталась испортить ребятам праздник, строила всяческие козни, но дети, не поддаваясь козням, рассказывали святочные стихи, пели рождественские песни. Так в культурном мероприятии для детей причудливо переплелись две религии — православная и языческая. И та, и другая представляли собой пласт народной культуры...

Однако продолжим наш рассказ о языческих божествах. Кроме уже названных, славяне почитали Симаргла (Семаргла), который представлялся им в виде крылатого пса, охраняющего семена и посевы. Уж не прообраз ли это «собаки Зевса» — крылатого льва грифона? Симаргла считали также богом подземного царства, куда после смерти попадали грешники и клятвопреступники.

Согласно славянским языческим воззрениям, умершие переносились в потусторонний мир, где продолжали прерванную на земле жизнь. Одни — на небе, другие — в подземном царстве. Для загробной жизни их нужно было снабдить всем необходимым, и на костры, на которых сжигали покойников (считалось, что в иной мир можно было перенестись сместе с дымом), клали принадлежавшие им при жизни вещи, а также умерщвленных слуг, жену или наложницу, домашний скот. Совсем — как хоронят покойников в Индии и как хоронили, согласно легендам, покойников скифы.

Надо ли подчеркивать, что скифский способ захоронения приводил к напрасному уничтожению материальных ценностей, к уходу из жизни людей, которые могли бы жить и быть полезными обществу? А многодневные пышные поминки, которые справлялись за счет средств покойного? Разве расточительная трата средств шла на пользу экономике? Все это неизбежно вело к тому, что древняя религия переставала удовлетворять все слои общества и возникала потребность заменить ее другой, приспособленной к новой ситуации религией. Были на то и другие причины.

В эпоху первобытности языческая религия связывала людей, но вот началось социальное расслоение, и она утратила это свое качество. Верхи общества предпочитали обращаться к одним богам, низы — к другим. Князьям и боярам Род и Роженица уже не казались существенными богами. Точно так же, как земледельцу, проводившему большую часть своей жизни в поле, Перун все больше представлялся неглавным, второстепенным богом.

Эта трещина еще больше разрослась, когда Русь стала превращаться в полиэтническое государство (X век). Для угрофинских и других неславянских народов со своими языческими богами славянское язычество не могло стать религией, которая бы объединила их со славянами. Между тем, такое объединение диктовалось исторической целесообразностью выживания перед лицом угрозы истребления со стороны нахлынувших с востока кочевников. Так, язычество превратилось в тормоз, препятствовавший становлению новых общественных отношений.

Первые христиане появились на Руси в первой половине IX века. Ими были купцы, торговавшие как с Византией, так и с арабскими странами (мусульмане относились к христианам более терпимо, чем к язычникам). Из византийских хроник известно как минимум два массовых крещения на Руси: в 866 году крестились руссы, жившие близ Северного Тавра, то есть Крымского полуострова, а между 874 и 877 годами — киевские руссы. В 882 году Киев захватил новгородский князь-язычник Олег, и язычество вновь взяло верх над христианством.

После смерти Олега, в правление князя Игоря (912-944 годы), христианство на Руси снова начинает крепнуть. После смерти Игоря его вдова Ольга едет в Царьград (Константинополь) и принимает крещение при дворе императора Романа I Лаканина. Возвратясь на Русь, она с помощью своей «христианской партии» отстраняет от верховной власти своего взрослого сына Святослава и сама становится во главе государства. Ольга уничтожает некоторые языческие капища и строит в Киеве деревянный Софийский собор. Некоторые дружинники из окружения ее сына, несмотря на недовольство князя, принимают крещение.

В начале 60-х годов по приглашению Ольги из Германии прибывают латинские миссионеры во главе с епископом Адальбертом, однако, враждебно встреченные населением, они были вынуждены бежать из страны. После этих событий власть в стране была захвачена «языческой партией», которую возглавлял князь Святослав Игоревич. Положение христиан снова ухудшилось. В 70-е годы происходят массовые казни христиан, особенно в связи с русско-византийской войной, когда русские войска потерпели поражение на Балканах при попытке покорить Дунайскую Болгарию, после чего вельможи-язычники обвинили воинов-христиан в том, что те прогневили древних богов, потому, мол, русские и понесли потери.

Святослав так рассвирепел, что умертвил даже своего брата Глеба. Также мученической смертью погибли многие другие воины-христиане. Святослав отправился домой с намерением «все христианы погубити», но весной 972 года погиб в сражении с печенегами, не выполнив своего замысла. Власть перешла к его старшему сыну Ярополку.

В противоположность отцу Ярополк «любляте христианы» и «даде» им «волю велику». Вельможам-язычникам такая политика была не по нраву, и когда против Ярополка выступил его сводный брат Владимир, владетель Новгородской земли, бояре Ярополка с частью его войска перешли на его сторону. Владимир захватил Киев (978 год), и по его приказу Ярополк был убит.

В первые годы княжения Владимира язычники получили полное превосходство над христианами. В Киеве по распоряжению князя создается новое капище со статуями Перуна, Дажьбога, Хорса, Стрибога, Симаргла и Мокоши. И осквернили, говорит летописец, язычники кровью русских землю Русскую и холм, на котором стояли их идолы. И все же именно князь Владимир стал крестителем Руси и вошел в историю как равный апостолам.

Владимир показал себя удачливым полководцем. Он победил поляков и присоединил к Руси дулебские города Перемышль, Червень и другие. Удачным был его поход на хозар. Казалось бы, русской знати не оставалось ничего другого, как радоваться, прославляя языческих богов. И она их славила: голова деревянной статуи Перуна была отлита из серебра, усы его были из золота, а в руках он держал драгоценный кристалл, в котором играло пламя постоянно горевшего перед кумиром огня.

Владимир как бы подчеркивал, что своими успехами он обязан языческим богам, и одновременно задумывал заменить язычество такой религией, которая помогла бы утвердиться новому порядку. Выбор пал на христианство православного толка. Византия соглашалась дать Руси умелых миссионеров, но византийские императоры, возглавлявшие тогда православную церковь, требовали от вновь обращенных народов вассальной зависимости. Такая перспектива не могла понравиться Владимиру, и он женится на византийской принцессе Анне, уравнявшись, таким образом, с императором Византии.

Он уничтожает статуи языческих богов и принуждает киевлян выйти на берег реки Почайны, чтобы принять обряд крещения. Было это 1 августа 990 года, и это был поистине судьбоносный для русской державы день, хотя обряд крещения и не был единовременным актом, растянувшись на десятилетия.

 

3. «На седьмом веце Трояни»

В «Слове о полку Игореве», которое написал несомненно христианский автор, неоднократно упоминаются языческие боги, но упоминаются скорее всего как поэтические символы. Также несколько раз упоминается в «Слове» Троян. Выражение «на седьмом веце Трояни», утверждается в одном из многочисленных комментариев к «Слову», никакого отношения к императору Трояну не имеет, и его следует понимать как последний век язычества. Значение «седьмого» как последнего определяется средневековыми представлениями о числе семь: семь дней недели, семь тысяч лет существования мира, семь человеческих возрастов.

Мы говорим о периоде, который можно охарактеризовать как первый возраст молодого субэтноса русских. Так, может, речь идет о зарождении этого субэтноса — о последнем веке Трои, воспетой великим оракулом древности — Гомером? Ведь если верить гениальному русскому ученому Михаилу Васильевичу Ломоносову, Троя имела самое непосредственное отношение к нашим пращурам — праславянам. Именно к Трое, уверял поэт пушкинской эпохи П.А.Вяземский, относится в «Слове о полку Игореве» упоминание о «седьмом веце Трояни».

Опираясь на древних греческих и римских авторов, М.В.Ломоносов, а вслед за ним и известный историк прошлого ека Е.И.Классен поселяли наших предков в Трое, а самого Гомера делали жителем Киммерии — древнеславянского Крыма. И то сказать, если сами греки не могут назвать место рождения Гомера, так, может, его назовем мы. Достоверно известно, что жил он неподалеку от южных берегов Черного моря. А где родился? Если принять во внимание, что Гомер — это вовсе не имя, а прозвание, то происходить оно могло от слова «куммер». Вот вам и возможная разгадка тайны места рожения великого старца.

Наши пращуры — праславяне — обитали на огромных просторах Европы и Азии, и это дало основание Екатарине Второй с полным правом утверждать: «Славяне на востоке, западе и севере обладали толикими областями, что в Европе едва ли осталась землица, до которой они не касались». Почему бы, спрашивается, не быть им и троянцами? А если говорить серьезно, то из славян состояло главное племя Мизии — области вокруг Трои близ Дарданелл и Босфора, а также расположенной рядом Македонии, не говоря уже о более дальних землях.

Десять лет сражались троянцы с превосходящими их числом ахейскими воинами, то выходя из города, то укрываясь за неприступными стенами. Погубило их простодушие, с каким они приняли в подарок огромного деревянного коня с воинами внутри, оставленного на берегу хитрыми ахейцами, будто бы отплывавшими на свою родину. Сколько раз нам еще аукнется это наше пресловутое простодушие? Не нами подмечено: иная простота хуже воровства.

По одной из версий, Троя пала в 1184 году до Рождества Христова, то есть более чем за тысячу лет до нашей эры. Долгое время многие исследовали вообще сомневались в существовании Трои, и так продолжалось до прошлого века, когда немецкий археолог Генрих Шлиман, поверив Гомеру, раскопал город, расположенный близ Даданелл и уходящий в глубь веков даже не на три, а на четыре тысячи лет. Греки — завоеватели Трои — сделали Шлимана за это его открытие своим национальным героем. Однако чьи же стены и жилища, чьи родовые могилы открылись Шлиману и всему изумленному миру? Это почему-то никого не заинтересовало.

Для античных авторов вопроса — кто были учителями греков и римлян — не существовало — конечно же, этруски с их Капитолийской волчицей, вспоившей своим молоком легендарных основателей Рима (8 век до н.э.) — царя Ромула и его брата Рема. Не сомневался в своих выводах и Ломоносов, впервые из русских ученых процитировавший древних авторов. Он прекрасно понимал, чем это ему грозит — исключением из Академии наук, и кем — все той же Екатериной, которая поселяла славян практически по всей Европе. Воистину, что дозволяется Юпитеру, то не дозволяется простому смертному, пусть бы этим смертным был сам Михайло Ломоносов.

Согласиться с цитируемыми Ломоносовым авторами древности — значило, отказаться от славянофобии, а это научным и политическим противникам Ломоносова было несподручно. Им ли было отступаться от своей позиции, полностью отвечавшей насаждаемой ими практике ущемления всего истинно русского, отказываться от ненавистнической идеологии, взрастившей впоследствии бесноватого фюрера, считавшего, что российский колосс держится на глиняных ногах и порушить его не составит большого труда. Считал и просчитался.

Сошлемся и мы на авторов, на которых ссылался Ломоносов, тем более что нам это ничем не грозит. Как свидетельствует древнегреческий историк Арриан, славяне не только защищали Трою, но, по крайней мере, один из них находился в стане ее завоевателей. Речь идет о храбрейшем воине ахейского войска — скифе Ахилле.

Мы еще расскажем, почему Ахилл сражался на стороне завоевателей, а сейчас рассмотрим вопрос о самой Скифии. Что нам известно об этой стране, о ее народе, который, как говорят, породил славянство? Кому понадобилось заглушить нашу генетическую память о своих пращурах? Почему наши корни теряются, как ручьи в пустыне, всего лишь за два столетия до возникновения могучей Киевской Руси? Вопросы, вопросы, вопросы. Постараемся же на них ответить, тем более что многие ответы лежат, как нам кажется, на поверхности.

Если правда, что все народы, дожившие до наших дней, имеют одинаковую древность, одинаковый возраст, одинаково могучее, разветвленное генеалогическое древо, а по другому и быть не может, так как все выжившие народы восходят в обратном отсчете своей истории к одинаково первобытным племенам, то почему же тогда крошечный библейский народ может иметь родословие в три и более тысячи лет, а великому (в смысле многочисленному) народу, явившему миру величайшую в истории человечества империю, в такой генеалогии отказывается? Ответ, мне кажется, прочитывается в самом вопросе, потому что речь в нем идет о богоизбранном, как утверждают сами евреи, еврейском народе и простом, как правда, русском. А поскольку правда колет всем глаза, кому, кроме нас самих, могут быть интересны наши корни?

Справедливости ради надо признать, что ученым древности они были интересны. К примеру, «отцу истории» Геродоту, который еще за пять столетий до Рождества Христова посетил земли Северного Причерноморья и, как утверждают многие исследователи, нашей благословенной Кубани. Он нашел на этих землях скифов, назвав их удивительным, достойным всяческого уважения народом, пуще всего не терпящим лжи. Это неоценимое качество унаследовало впоследствии казачество, почитавшее криводушие одним из самых смертных грехов человечества. Жить не во лжи — вспомним этот завет нашего великого современника А.И.Солженицына.

Какими же они были — наши пращуры скифы, в родстве с которыми мы нисколько не сомневаемся, хотя оно напрямую и не подтверждается известными нам историческими источниками? Все ученые древности в один голос утверждают, что скифы были лучшими на ту пору воинами. Геродот говорит, что это были умнейшие люди из тех, которых он знал. И если они принимали в свой обычай что-либо дурное, то заимстовали это, как свидетельствует другой древнегреческий историк Страбон, у греков и римлян.

На связи скифов с греками следует остановиться подробнее. Происхождение скифов покрыто пеленой легенд и чудесных сказаний. Геродот занес в свою историю две наиболее интересные легенды о возникновении скифов, согласно которым скифы были обязаны своим существованием в одном случае Зевсу, в другом — Геркулесу. Таким образом, отмечал известный кубанский историк Ф.А.Щербина, греки как бы снизошли до родства со скифами. Для нас же это еще одно подтверждение принадлежности скифов к арийской расе.

Объективности ради надо признать, что у разных авторов древности представления о скифах были самые разные: для одних они были идеальным народом, для других — чуть ли не дикарями. Гомер называл скифов справедливейшими людьми. Эсхил говорил о них как о «самом справедливом и гостеприимном» из всех смертных народов, у которого «ни плуг, ни заступ не режут почвы, но нивы сами собой в изобилии приносят средства к жизни». Эфор и вообще считал, что своей справедливостью скифы превосходили все другие народы.

Николай Дамасский, родившийся около 64 года до Рождества Христова, давая пространную характеристику скифам, отмечал, что они «весьма справедливы». Страбон считал характерною чертой скифов любознательность, простоту и опять же справедливость. Правда, тот же Страбон, отмечая сходство в образе жизни всех известных ему скифских народов, говорил, что каждый народ в отдельности был коварен, дик и воинственен, однако в сношениях с другими был простодушен и не имел торгашеской хитрости.

Существенным препятствием, мешающим правильному выяснению вопроса о скифах, является, как отмечал А.Ф.Щербина, смешение древними писателями под общим именем скифов разных народностей. При этом у большинства древних авторов отсутствовали указания местности, где жили эти народности (только Геродот и Страбон помещали их конкретным образом: один в Северном Причерноморье и в Тавриде, другой — по берегам Меотиды, то есть Азовского моря). Большинство авторов не приводили никаких этнических признаков той или иной скифской народности, а это значит, что иные народности могли называться под двумя и больше различными наименованиями. Несомненно одно — это был многочисленный и сильный народ. И принадлежал он к единой — арийской расе.

Обычаи скифов и впрямь могли бы показаться современникам дикими, но ведь речь идет о заре арийской цивилизации, об обычаях кочевого народа. На обычаях мы остановимся подробнее. Скифы, утверждал Аммиан Мерцелин, родившийся в 330 году по Рождеству Христову, «с раннего детства привыкали к верховой езде», ходить пешком для них «считалось позором». В другом месте он говорил, что у скифов «нет ни храмов, ни святынь». Что касается храмов, то с Мерцелином можно было бы согласиться, а вот в отношении святынь он был явно не прав. Святынями для скифов были мазары, глинобитные постройки, своеобразные дома для умерших предков, а для более знатных из них — насыпные курганы, могильники.

Геродот подробнее других авторов описал скифский обряд захоронения. Умершего царя бальзамировали, а мумию возили «по всем народам, входившим в состав скифского царства». Как только мумия появлялась у какого-либо народа, «люди отрезали себе часть уха, стригли кругом волосы, делали себе на руках порезы, а левую руку прокалывали стрелами». Так выражались верноподданнические настроения людей. Вместе с царем в могилу клали одну из наложниц, виночерпия, повара, конюха, особо приближенного слугу и вестового, а также лошадь, первенцев всякого скота и золотые чаши. Над могилой насыпали земляную насыпь, заботясь о том, чтобы она была как можно больше.

Через год, утверждал Геродот, над царской могилой и вообще устраивалась кровавая тризна. Убивали пятьдесят особенно угодных царю скифов и столько же лошадей, укрепляли лошадей на особых подставках, так чтобы ноги свешивались вниз, но не доставали земли, сажали на трупы лошадей трупы задушенных юношей, закрепляя каждого с помощью вбитого в лошадь кола. Можно было бы принять это свидетельство за вымысел или заблуждение, в какое был введен Геродот рассказчиками, передававшими ему столь ужасные истории, однако все описанное Геродотом, несомненно, правдивым историком, — суровая правда. Как показывают раскопки скифских курганов, в них находят и скелеты лошадей, и скелеты рабов, прислужников и воинов, причем во многих случаях не удушенных, а погребенных заживо. Каждое время имеет свои пороки, и в древности их было, естественно, не меньше, чем сегодня.

По общим и зачастую весьма неопределенным указаниям древних авторов, трудно уяснить формы правления и государственного устройства скифов. По свидетельству все того же Геродота, у скифов были войска и искусные военные предводители, и скифы предпринимали отдаленные военные походы и даже покорили малоазиатские народы, господствуя здесь целых 28 лет. Часть скифов входила в состав Босфорского царства, как подвластная босфорским царям, но бывали случаи, когда скифы облагали данью босфоритян.

Ктисий Книдский, современник философа Сократа, рассказывает, что когда по приказанию персидского царя Дария его Каппидокийский сатрап захватил в плен несколько скифских мужчин и женщин, скифский царь Скифавр написал Дарию очень дерзкое письмо, в ответ на которое Дарий двинул против скифов многотысячное войско. Цари послали друг другу по луку. Лук скифского царя оказался крепче лука персидского царя, и под влиянием этой неблагоприятной приметы Дарий будто бы бежал в Азию, растерявши свои войска. Лук, как отмечает А.Ф.Щербина, служил в то время символом военной силы, власти и доблести.

По рассказу другого писателя древности, Ферикида Лерийского, жившего в V веке до Рождества Христова, Дарию, двинувшемуся с войском на скифов, те прислали мышь, лягушку, птицу, стрелу и плуг. Тысяченачальник Дария объяснил эти символы как готовность скифов подчиниться. Однако другие историки, и в частности греческий историк Ксифодор, истолковывали эти символы по-другому: если персы не взлетят вверх подобно птицам, не скроются в землю подобно мышам, не погрузятся в воду подобно лягушкам, то они не избегут скифских стрел, потому что не владеют и никогда не смогут владеть скифской землей. Согласно такому прочтению символов, прерогативы царской власти расширялись, и царь являлся выразителем воли всего народа, хотя вершить дело были призваны все тот же лук и стрелы — символы военной силы скифов.

Скифам, утверждал Адам Бременский, был известен греческий огонь. Скифы, свидетельствовал Свидас, издревле употребляли в своих войсках знамена. Они изобрели сталь, огниво, краски, им же принадлежат первые горные работы. Скифам была известна техника бальзамирования, свидетельством чему, как уже отмечалось, служат сохранившиеся до наших дней мумии из скифских курганов.

Скифы были весьма искусны в выделке сыромятных кож и поэтому называли себя сарматами — сыромятниками. Дело здесь совсем не в созвучии слов. Достоверно известно, что из всех народов Европы секреты выделки сыромятных кож были известны одним лишь славянам. Не потому ли, что они были прямыми потомками скифов-сарматов?

Дит и Диарет считали, что руссам, а руссов авторы древности постоянно называли скифами и, что особенно примечательно, троянами, были известны музыка, живопись, механика, комедия и трагедия. Скифские письмена, сохранившиеся в поморских рунах, а также по левому берегу Енисея, явились образцом для древних греческих писмен, равно как для кельтского и готского алфавитов. Астрономия скифов — халдеев, утверждал вслед за древними авторами Классен, «есть, сколько известно, старшая из всех народов». Такие свидетельства существуют во множестве.

Однако мы начали с Геродота, Геродотом и закончим (пока закончим, ибо к «Истории» Геродота мы обратимся еще не раз). Эллада, Древняя Греция, утверждал «отец истории», когда-то называлась Пеласгией, но пеласги (по-гречески это название означает — аисты) говорили не по-гречески. Именно от пеласгов греки заимствовали письменность (письмо Кадма) и некоторых своих богов. Пеласги представляли собой первый индоевропейский народ, исторически известный в Малой Азии. Именно от пеласгов произошли скифы.

От скифов же произошли венеты, венды, руги, рутены, русины, склавины, роксаланы, этруски, фракийцы, киммерийцы (все — славянских кровей). Просто у разных авторов имена славян звучали по разному, видоизмененные а результате перевода на разные языки иногда до неузнаваемости. Некоторые из античных авторов именовали славян по имени их военачальников или по местности. Греки называли их «алазонами» (по-гречески: «бахвалы», «хвастуны», «кичливые»), и в этом этнониме несомненно была реакция на слово «славные». Как бы то ни было, славяне существовали, пусть и под разными именами, еще во времена Гомера.

Страбон много говорил о малоазиатских венетах, для которых был характерен культ коня. Позднее этот культ встретится на южном и восточном побережьи Прибалтики, где расселятся прибалтийские венеты (венеды). Однако нас сейчас интересуют причерноморские племена венетов, о которых писал еще Гомер:


Вождь Пилемен, пафлагонам предшествовал, храброе сердце,
Выведший их из венет, где стадятся дикие мулы...

Ломоносов, ссылаясь на Плиния, поселял венетов на внутреннем конце Адриатического залива, куда они пришли из Трои, лишившись своего царя Пилемена. Отсюда — посмотрим на карту — рукой подать до вечного города Рима.

Все легенды об основании вечного города начинаются с рассказа о прибытии в Италию из сожженной греками Трои Энея. Именно он возглавил переселенцев, вынужденных оставить порабощенную родину и искать нового отечества. Впрочем, как утверждает Дионисий Галикарнасский, потомки пеласгов из Аркадии (южная Греция) переселились в Италию еще за пять столетий до Троянской войны.

Все древнеримские мифы относят Энея к этрускам, а значит, к пеласгам, ибо это была одна народность, племена которой в глубокой древности населяли всю Грецию, жили на Крите, населяли Фракию (южная Болгария), Иллирию (будущая Югославия), Македонию, Норик (Австрийские Альпы), Паннонию (среднедунайская равнина в районе озера Балатон). Эней долго странствовал вокруг берегов Фракии, Македонии, Сицилии, пока не прибыл в устье Тибра, где и был основан Рим. Кстати, как утверждает Ливий, автор «Римской истории» в 142-х книгах, живший на рубеже новой эры, место это еще при жизни Ливия называлось Троя. Из рассказа, переданного Плутархом, следует, что на этом месте обитали первоначально пеласги, позднее тиррены, прибывшие из Лидии (тоже окрестности Трои!) и, наконец, латины, язык которых выработался из смеси языков различных племен, в том числе пеласгов.

Этруски представляли наиболее известное из всех пеласгических племен Италии и имели несомненно славянское происхождение. Расшифрованная этрусская письменность дает истинное самоназвание этрусков — россы. Сами этруски называли себя расенами (Дионисий Галикарнасский).

Этруски, утверждал Стефан Византийский, представляли собой, безусловно, славянское племя. Свидетельство тому — эпитафия на древнеславянском языке на гробнице самого Энея, найденной в 1846 году близ города Креччо (Италия):


Райский всех Боже, выше Вима и Дима...
Возьми в опеку мой дом и детей!..
Гекаты царство далече, по долу земли выезжаю
Я Эней, царь родом...

Итак, в подтверждение своего этрусского происхождения мы призвали человека, по имени которого мы, славяне, были названы впоследствии венетами (енетами), а красивейший город венетов — Венецией. Того самого Энея, о подвигах которого рассказывает в «Энеиде» великий римский поэт Вергилий. Рифмованная надпись на его могиле была сделана почти за три тысячи лет до нашего времени. Однако ученые обнаружили и более ранние славянские письмена. Вот самое древнее из них: «Робе ять вы вины (неразборчиво) дарьжби объ» («Дети примут ваши вины (и заслуги?). Держитесь вместе»). Очень даже своевременное напоминание!

Дело, думается, не в имени наших предков, не в его произношении, а в образе жизни, в менталитете народа. Скифы-славяне, как и их потомки — казаки, были, к примеру, столь искусны в верховой езде, что греки вначале даже приняли их за «конелюдей» — кентавров. А первым казаком, учитывая исключительную воинственность скифов, можно считать уже упоминавшегося нами величайшего героя древнегреческого эпоса — Ахилла.

Именно за свою воинственность он был изгнан из Скифии и оказался среди ахейцев. По преданию, он отплыл в Грецию с северных берегов Черного моря — с Кирнбурнской косы, той самой косы, где 16 июля 1788 года — незадолго до своего переселения на Кубань — черноморские, а в недавнем прошлом запорожские казаки взяли на абордаж флагман турецкого флота, сыграв главную, решающую роль в разгроме противника армией светлейшего князя Потемкина (он же Грицько Нечоса, казак Кущевского куреня), что предрешило судьбу Крыма — его освобождение и присоединение к России.

А Ахилл, что ж Ахилл, он оказался вне родины, а значит, ее врагом, вечным изгнанником. Не его ли судьбу повторили те из запорожских казаков, что в ответ на разгром Запорожской Сечи войсками царского генерала Теккели предпочли уйти за Дунай, жить на землях турецкого султана? Их назвали неверными казаками, и в отличие от них верные казаки, черноморцы, будущие кубанцы, присягнули на верность Отечеству и, получив за свои заслуги перед Отечеством новые земли для поселения, отбыли вскоре на Кубань, вписав новую славную страницу в историю казачества.

 

4. От собаки Зевса до сращенного c конем человека

Выставка «Неизвестный Рерих» оказалась для староминчан знаковой, вызвала большой наплыв посетителей. Люди охотно покупали духовную литературу, предлагали в обмен свои книги. Как-то в музей заглянул молодой староминчанин Евгений Дмитренко и предложил приобрести у него репринтное издание «Истории казачества» Е.П.Савельева. Цену назвал умеренную и был чрезвычайно рад, что мы его выручили.

Временно не работающий, он решил устроиться на работу в торговом флоте и получил даже вызов из Новороссийского пароходства, но до Новороссийска надо было еще доехать, а в кармане у парня не было ни копья. Словом, на билет до Новороссийска ему теперь хватало, и в благодарность за то, что его поняли, он подарил музею барельеф грифона. Не бог весть какая ценность, просто современная поделка, однако как много она может поведать о том периоде, который ученые называют мифологической историей!

Не знаю, дошла ли до наших дней древняя эпическая поэма Аристея, сына Каистробия из Проконеса — «Эпос об аримаспах», но даже если и не сохранилась, о ней можно прочитать в «Истории» Геродота (V в. до н.э.). Именно от Геродота мы узнали, как Аристей прибыл к мифическим обитателям Северного Причерноморья — исседонам, как за исседонами он нашел одноглазых людей — аримаспов, а за аримаспами — стерегущих золото грифонов — чудовищных птиц с орлинным клювом и телом льва. Звали грифонов «собаками Зевса».

Эти «собаки» стерегли золото гипербореев, с которыми современные исследователи отождествляют племена, жившие когда-то на Севере Руси. Все перечисленные здесь народы, за исключением гипербореев, постоянно воевали друг с другом, причем самыми воинственными показывали себя аримаспы. Именно аримаспы вытеснили из их страны исседонов, исседоны вытеснили скифов, а те, в свою очередь, обитавших у Южного (Черного) моря киммерийцев. Так мифические чудища — грифоны — приводят нас на Юг России и Северный Кавказ, предваряя собой историю Скифии.

По Геродоту, Скифия имела форму правильного квадрата, что отражало, надо думать, космогонические представления скифов, поскольку квадрат — это одна из простейших реализаций идеи организованного, упорядоченного пространства. Южной границей «скифского квадрата» являлось Черное море, северной — мифические горы, достигавшие, по утверждению некоторых древних авторов, неба. Гор этих никто никогда не видел, но поскольку все крупные реки Скифии — Танаис (Дон), Борисфен (Днепр) и другие — текли с севера на юг, эта страна мыслилась имеющей наклон к югу, от гор к морю.

Приблизительно в середине всей земли скифов Геродот поместил каллипидов — эллинских скифов. За ними — другое скифское племя под названием ализоны, которые, как и каллипиды, вели скотоводческий образ жизни, однако сеяли хлеб, лук, чеснок, чечевицу, просо. Севернее ализонов он разместил скифов-земледельцев, сеявших зерно уже не только для собственного пропитания, но и на продажу. Этих скифов многие ученые не без основания считают славянами. Назывались они неврами.

Восточным рубежом Скифии считался Танаис. Геродот, таким образом, напрочь выдворил скифов из пределов нынешней Кубани, но, как правдивый повествователь, он поведал нам о том, что скифы толпами переходили в пределы Кубани по льду замерзавшего в то время Киммерийского Босфора (Керченского пролива), причем переезжали по нему даже на повозках.

В действительности, как свидетельствуют археологические находки, скифы населяли наши земли до самых Кавказских гор. По бескрайним кубанским степям кочевали скифы-сарматы, а на побережье жили скифы-меоты. Другой древнегреческий историк Страбон прямо называет Кубанские степи Сарматскими равнинами. Раскопки разбросанных по ним многочисленных курганов обнаруживают обрядовые обычаи, подробно описанные Геродотом как скифские.

В 50-е годы, учась в Ленинграде, я часто бывал в Эрмитаже, где именно в это время открылся отдел скифско-сарматской культуры. Помню, как сильно меня поразило сходство изображений на сосуде из кургана Куль-оба (IV в. до н.э.) со славянским типом лица. Возьмем ли мы сцену зубоврачевания, или перевязки ноги раненного скифа, или военного совета, который неспешно ведут два воина-скифа с копьями в руках, — везде изображены бородатые мужчины с продолговатыми лицами, имеющими чисто русский овал. В позах — как будто только что взятых из обыденной жизни. В кожанных штанах и коротких куртках-камзолах, как две капли воды, похожих на «иршанные» штаны и бешметы табунщиков, каких приходилось видеть в не столь далекие времена, когда на Кубани, в том числе в нашем районе, практиковалось табунное скотоводство.

Данные лингвистики подтверждают принадлежность скифов к арийской расе. Большая часть скифских названий без труда объясняется с помощью санскритского языка, который ближе всего стоит к славянскому и греческому, но никак не с помощью тюркского, как это может показаться непосвященному человеку. Дело в том, что тюркская языковая группа гораздо моложе славянской, и, к примеру, татарский язык считается сравнительно новым языком, произошедшим от смешения языков, говоров и наречий многих народов. Даже такие вроде бы чисто тюркские слова, как ата (отец) и бабай (дед), произошли, по Геродоту, от скифских тата и папай, точно так же, как в русском они трансформировались в тятя (батя) и, с изменением рода существительного, в слово баба (бабушка).

Да что там знаковые слова основного словарного фонда, если к русским относятся даже такие, на первый взгляд, совсем не русские слова, как очаг (учак), ухват (ухават), чугун (чуйын), лохань (лакан), помело (пумала), сбруя (збруйы), шлея (эшлея) и совершенно одинаково звучащее в обоих языках слово дуга (от слова тугой). По свидетельству древних авторов, русские еще в скифский (языческий) период своей истории имели не только свою письменность, но и слово Божие, причем на собственном языке. Иоанн Златоуст относил появление христианства среди скифов к IV в.н.э. Блаженный Иероним, современник Златоуста, радовался, что «хладная Скифия проникается пламенем истинной веры». Церковный историк Созомен Саламинский говорил о скифах, как о самостоятельном, неподвластном Византийской Империи народе с собственными епархиями и своим автокефальным архиепископом Томитанским (городов Томи и Таны).

Греки называли общим именем скифов всех жителей нынешней южной России, и это имя вовсе не было их самоназванием. Персы называли их саками, воинственным племенем, делавшим частые набеги на Иран, государства Малой и Средней Азии, доходившим до Египта, занявшим Бактриану и большую часть Армении, которой саки оставили даже свое имя — Сакасена. Из Бактрианы они проникли сначала в Пенджаб, а потом и вглубь Индии, где образовали особое превилигированное сословие, из которого вышел известный царский род сакиев, а из него Сакия Муди (Будда).

Многие ученые, в частности кубанский историк Ф.А.Щербина, склоняются к тому, что арийские народности в Европе появились вовсе не из Индии, а напротив, Европа дала Азии индо-иранцев, и что расселение арийцев по Азии началось с их исхода за 20 веков до Рождества Христова из Бактрианы, то есть с Кавказа. Причину исхода мы здесь не рассматриваем, заметим лишь, что в Риг-Веде и других священных книгах древних индусов, написанных на санскритском языке, имеющем арийские корни, есть много гимнов, в которых воспеваются северная природа, несвойственные тропическому поясу небесные явления, явственно прослеживается ностальгия по древней, утраченной когда-то родине. Точь-в-точь как в одном из библейских псалмов: «При реках Вавилона, там сидели мы, и плакали, когда вспоминали о Сионе».

О том, что арийцы Индии пришли в эту страну из северных земель, говорят также различные исторические источники, и в частности книга «Вендидат». На это указывает несомненная близость санскритского языка к древне-персидскому (к языку Парси и Фарси), который, в свою очередь, близок к древнему русско-славянскому. Приведем для примера лишь несколько индусских слов, исключительно схожих с русскими: матри — мать, братри — брат, джани — жена, свасура — свекровь, свасрус — свекор, снуша — сноха, свакия — свояк, зьялика — золовка, деври — деверь, мануша — муж, суна — сын. Это слова, обозначающие степень родства, однако можно назвать десятки и сотни одинаковых слов из самых разных понятийных групп, особенно если углубляться в прошлые века, к примеру, во времена Правды Ярослава Мудрого или договоров Олега и Игоря с греками.

До разделения и расселения, утверждает Ф.А.Щербина, все арийцы говорили на одном языке, были кочевым народом, не знали земледелия и металлов, добывали огонь с помощью трения и кремней. В ту пору у них было только три слова, обозначающие степень родства — мать (matar), брат (bratar), свекор (soker). Если последнее слово указывало на существование брака, то первое, при отсутствии родства по отцу, свидетельствовало о материнском приоритете, как наследии коммунальных браков. Затем произошло разделение арийцев на несколько языковых групп, к одной из которых относились скифы. Вначале языки не сильно разнились один от другого, но постепенно все более удалялись друг от друга, хотя и включали в себя массу заимствований.

Сравнительное изучение арийских наречий показывает, что наиболее сохранившимся языком является литовский (литовцы говорят сейчас на том же языке, что говорили их предки тысячу, а может, даже три тысячи лет тому назад: в нем уцелели старинные грамматические формы, например, двойственное число или особенные склонения). Индусы и иранцы жили когда-то вместе, называя себя единым народом (ачуа по-санскритски и айчиа — по-ирански), у них были общие слова для обозначения колонны, битвы, меча, копья, тетивы, исчислений до тысячи. Точно так же в единении жили славяне и германцы (тевтоны), у которых были общие слова для обозначения золота, серебра, соли, пилы, сапог, семги, сельди, ржи, пшеницы, осины, клена, яблони, исчислений до тысячи, а также таких понятий, как ложь, стыд, печаль, тоска, презрение. Все это только подтверждает вывод о том, что колыбелью арийства следует считать Европу, где, помимо скифов, было еще как минимум пять арийских народностей: греки, латины, кельты, германцы и литовцы. И только одна оказалась в Азии — индо-иранцы.

И снова обратимся к труду Геродота, который для нас особенно интересен, так как Геродот лично посетил Северное Причерноморье и дал описание Скифии во многом как очевидец. Вот типичное портретное описание скифов по Геродоту: «Лица от холода белые и веснушчатые, тела безволосые, волосы белокурые, глаза голубые». Добросовестный писатель, он более, чем кто-либо из его предшественников, обращал внимание на обычаи разных племен, почему его справедливо считают не только «отцом истории», но и «отцом этнографии». Одну из пересказанных Геродотом версий о происхождении скифов некоторые из современных историков (например, Б.А.Рыбаков) не без основания связывают со славянами, стараясь отыскать их на северной окраине Скифии.

Когда-то кочевые племена скифов обитали в Азии, но вытесненные оттуда военной силой прибыли в киммерийскую землю. Страна, населенная скифами, свидетельствовал Геродот, издревле принадлежала киммерийцам. И теперь еще в Скифской земле существуют киммерийские укрепления и киммерийские переправы, есть область по имени Киммерия и так называемый Киммерийский Босфор. На самом севере обширной скифской земли Геродот поместил невров, севернее которых, как он утверждал, идет безлюдная пустыня, где никто не живет.

По другой версии (в эпической поэме Аристея, на которую ссылался Геродот) безлюдная пустыня оказывается сказочным краем гипербореев. Последних мы оставим покамест в покое, а о неврах скажем, что это племя нынешние ученые (например, О.Н.Мельниковская) относят к так называемой милоградской культуре VII — II вв. до н.э. — безусловно, славянской, существовавшей на переходе от эпохи бронзы к железному веку.

Впрочем, еще раньше, в киммерийское время (IХ — VIII вв. до н.э.), сложилась чернолесская (лесостепная) культура, которая по своей конфигурации точно совпадает с архаичным слоем славянской топонимики. Расположено чернолесье южнее земли невров, там, где обитали, как утверждал Геродот, алазоны (по-гречески — бахвалы, кичливые). Может, и прав был историк В.Н.Татищев, который полагал, что в этом этнониме сказалась греческая реакция на самоназвание славян как «славных».

Частые войны славян с римлянами, а позднее — с греками, приносили им славу побед, и им так полюбилось это слово, что они даже собственные имена стали производить от славы и чести, и вообще от выдающихся человеческих качеств: Буреслав, Богуслав, Владислав, Венцеслав, Вячеслав, Гремислав, Доброслав, Любослав, Мстислав, Мечеслав, Мирослав, Ростислав, Святослав, Судислав, Ярослав, Преслав, Заслав, Славомир, Честибор и многие другие. Геродот слово «славяне» перевел по-гречески: алазоны и авхеты, что в обоих случаях означало «прославленные самими собою». Славянами, то есть любящими славу, называли себя сами славяне. Родовое же название этого народа было Руссы или Россы — поклонники воды и росы.

Что же до разных в материальном отношении культур (милоградская и чернолесская), то здесь несомненно одно: славяне делились на многие племена. Говоря о неврах, Геродот отмечал у них чисто скифские обычаи, но нам особенно интересно даже не это его замечание, а свидетельство о том, что «за одно поколение до похода против них Дария» (Дарий выступил в поход против скифов в 514 г. до н.э.) им пришлось покинуть свою страну «из-за змей» и поселиться среди большого и многочисленного племени будинов — людей со светло-голубыми глазами и рыжими волосами, строившими свои дома и святилища из дерева.

Доктор исторических наук археолог О.Н.Мельниковская убедительно доказала, что рассказ Геродота о переселении невров имеет в виду действительно имевшее место переселение племен милоградской культуры. Они были вытеснены балтскими племенами, тотемом у которых была змея. Археологи нашли также места обитания бедунов с домами и святилищами из дерева. Это так называемое Бельское городище в Полтавской области. Так что принадлежность к скифам хотя бы некоторых из славянских племен не вызывает сомнения.

Для большей убедительности сошлемся также на мнения других древних авторов. Несколько блестящих страниц посвятил скифам барон Услар. Помещал он их не только на северном побережьи Черного моря и Крымском полуострове, но и на Кавказе. Труд его так и назывался — «Древнейшие сказания о Кавказе». По его мнению, скифы — это библейский народ Гога из земли Магога, сына Иафета — внука Ноева.

Еще Иосиф Флавий говорил, что народ Магог у эллинов назывался скифами. Пророк Иезекиль, говоря о нашествии этого народа на Азию, подробно изобразил путь, которым шли сюда скифы, перечислив все бывшие со скифами народы в порядке увлечения их в поход. За Гогами шли Мосох и Фовел — народы кавказские, далее Фергама — народ араратский, малоазиатский, Гоммер — киммириане, Фарс — персы и т.п.

О нашествии скифов на Переднюю Азию говорят не только Геродот, но и Страбон, не только пророк Иезекиль, но и пророк Иеремия. Походы эти совершались через Кавказский хребет, и Геродот даже говорит о 28-летнем господстве скифов над Азией. Естественно, что после каждого такого нашествия скифы оставляли в покоренных ими землях своих соплеменников, которые с течением времени частью ассимилировались местными народами, а частью сохранялись, донеся до наших дней свой арийский облик. Так, в малодоступных ущельях Гиндукуша, по западному склону Памира, до наших дней сохранились племена, которые мусульмане называют неверными, с белокурыми волосами и голубыми глазами.

Нашествия скифов носили бурный характер. Как знамения небесные, врывались в Азию несметные полчища, причем происходило это в течение нескольких веков. Вспомним, как призывал Господь устами пророка Гог и Магог: «И поднимешься, как буря, и пойдешь, как туча, чтобы покрыть землю».

Скифы покрывали свой путь ужасами грабежей и насилий. И хотя это не были свирепые гунны, которые придут в скором времени из Монголии, но войны есть войны, и они не красят ни одну из воюющих сторон. Не красили они и скифов. Впрочем, описавший увиденных им в первый раз гуннов, как людей диких, с чудовищной наружностью и неслыханным безобразием, Мерцелин одновременно отозвался об аланах, как красивом, рослом, белокуром народе, с гордым, а не свирепым взглядом. И то сказать: гунны были монголы, а аланы — скифы.

По Аристотелю, скифы, как народ севера, имели гладкие, мягкие и длинные волосы, рыжеватые и тонкие. Ни монголами, ни тюрками они не могли быть уже потому, что обитали на Кавказе и в Северном Причерноморье по крайней мере, как утверждает Ф.А.Щербина, за две тысячи лет до Рождества Христова, тогда как за два века до Рождества Христова монгольские и тюркские племена еще скитались в глубине Восточной Азии, не доходя даже до Иртыша.

Мы специально не затрагиваем здесь тему скифских корней казачества и все же не можем не процитировать газету «Новое время» от 26 июля (по старому стилю) 1914 года: «Если есть ученые, серьезно считающие великий скифский народ ближайшим предком славянства, то не надо забывать, что скифы были сплошь казачеством... Скиф не расставался с конем, что привело к мифу о кентаврах, борьба с которыми открывает героический период Греции. Кровь этих Кентавров, кажется, до сих пор течет в жилах казачьих войск — столько в ней огня и не остывающего боевого одушевления!»

 

5. Тайны седых курганов

А теперь посмотрим на хладную Скифию глазами каменных баб — немых свидетелей давно минувшего времени. От Монголии до Венгрии, на многие тысячи километров, стоят в степях бесчисленные курганы, многие из которых украшают так называемые каменные бабы. До недавнего времени, утверждает бывший водитель, а ныне пенсионер, казачий хорунжий Владимир Данилович Власов, немало поколесивший на своем шоферском веку, такие бабы встречались и в нашем районе. Сейчас их встретишь разве что в археологических музеях.

Если судить по вавилонским источникам, традиция украшать могильники статуями идет еще от Шумера, где каменная Баба имела божественную функцию. По-вавилонски это Иштор, богиня воскрешения, Мать Огня, восходящего солнца Тамуза. По мифу, Иштор спускалась в подземный мир, чтобы найти и оживить Тамуза. Покойник уподоблялся солнцу, и богиня должна была его воскресить. Идею воскрешения воплощали небьющиеся сосуды, которые ставились в могилу у руки покойника. Чаша была как гарант воскрешения.

Вот почему каменные бабы стоят на курганах с чашами в руках. А поскольку символами могут быть только символы, чаша в исламе со временем превратилась в полумесяц. Да разве одна только чаша? Умирает человек, и темнеет мир, и выступают на куполе неба звезды. Ночь — это смерть солнца. Знак солнца в старошумерской письменности — это купол неба и звезды. Он же означает понятия — тьма, чернота, смерть. По форме этого знака созидается архитектура погребений, которые и на курганах, и на современных мусульманских кладбищах — мазарах — всегда куполообразные.

Идея, смысл которой давно исчез, продолжает существовать в нашем сознании только потому, что когда-то она пришла на ум нашим пращурам. Отсюда — традиция одевать покойника в блестящие одежды, украшать его бусами-звездами. Отсюда — ритуал осыпания покойника в могиле монетами (у христиан — горстями земли). Перенесенный на живых, на новобрачных, этот ритуал вроде бы потерял всякий смысл, и даже название его — «шашу» — уже не выражает историю обычая, а только обозначает действие. Шашу означает сыпать, осыпать (у мусульман — серебряными монетами, у христиан — зерном, конфетами). Как пожелание новобрачным произвести новую жизнь и самим жить богато и счастливо.

Удивительно живучи термины культа. У казахов сохранились припевки «тамуз, тамуз, тамузук!», которыми песнопевцы-акыны сопровождают любой текст стиха, по смыслу с текстом нисколько не согласуясь. По всей видимости, это остаток молитвы богу солнца Тамузу. Следы древних молитв сохраняются не только в казахском, но и в некоторых других современных языках, и также в форме припевок. Так, в припевках грузинских народных песен различимы сохранившиеся с незапамятных времен урартские (или хурритские) слова. Есть такие реликтовые образования и в русском языке. Слово перст, как утверждает Владимир Иванович Даль, имеет один корень с Перуном, а Перун, в свою очередь, идет от «пря» (переть, попирать). Словосочетание «дай Бог», несомненно, идет от Дажьбога.

Считается, что известные источники не говорят о существовании тюркоязычных народов раньше IV века нашей эры. Так ли это на самом деле? Ассирийские хроники отмечают нашествие кочевников на Ассирийское государство, которое произошло в VII веке до н.э. Кочевники прошли из Северо-Каспийских степей по западному берегу Каспийского моря (через Дербентский проход), и вел их вождь Испака. Самоназванием их было — ишгуз (иш-куза, аш-гуза).

В это же время произошло восстание мидийских и других племен, выступивших в союзе с царством Манна, в результате чего образовалось царство Мидия — новый могущественный враг Ассирии. Именно мидийцы пригласили ишкузов к себе в союзники, и те, «пройдя через перевалы» (так выражаются хроники), вторглись в «логова львов». В «Книге Иеремии» под 593 годом до н.э., то есть спустя 80 лет после описываемого события (673 год до н.э.), вместе с Урарту и Манной, в качестве зависимого от Мидии государства, упоминается «царство Ашкуз». Но мало кто знает, что этноним «иш-огуз», благодаря казахскому эпосу, дожил до наших дней, означая буквально «внутреннее племя» (в отличие от «таш-огуз» — «внешнее племя»). Эта идеологическая схема уцелела в казахском названии «башкир iштечi» — «внутренний род».

Примеры долговечности тюркских этнонимов можно приводить до бесконечности, в том числе исследуя топонимику местных названий (Сосыка, Ея, Албаши, Бейсуг, Челбасы и др.). Однако вернемся к каменным бабам. Что за народ оставил их после себя на таком огромном пространстве и в таком великом множестве? Геродот, описывая Скифию (V в. до н.э.), упоминал, что у подножия Рефейских (Уральских) гор жили аргипеи, а к востоку от них исседоны, выше их аримаспы и гриппы (грифы?), стерегшие золото, которое они, через посредничество исседонов, продавали грекам. Сам Геродот в существование упомянутых народов верил мало и упоминал их с чужих слов. Позднейшие историки также не признавали существование этих народов, хотя и не отрицали наличия в этих местах в древности племени, которое могло бы положить начало современным калмыкам. Может, и сошлись бы на этой, прямо скажем — ошибочной, точке зрения, если бы не курганы и не каменные бабы.

Курганы, а особенно их содержимое, говорят о высокой материальной культуре тех, кто их произвел, и совсем не характерны для калмыков, изначально тяготевших к традициям и обычаям буддизма. И хотя возводились они разными племенами и на протяжении многих веков, археологи, основываясь на сходстве предметов, находимых в южно-русских и сибирских курганах, а также на близости форм черепов захороненных в них покойников, видят в них следы арийских племен. На этой точке зрения стоят не только русские, но и калмыцкие, и казахские (киргизские) авторы, и не только — нашего времени.

Передо мной — «настольная и дорожная книга», как написано на ее форзаце, солидный фолиант с кожаным переплетом корешка и уголков обложки: «Россия. Полное географическое описание нашего Отечества». Том восемнадцатый: Киргизский край. Под редакцией В.П.Семенова и под общим руководством Вице-Председателя Императорского Русского Географического Общества П.П.Семенова (Таньшанского) и Председателя Отделения Этнографии Императорского Русского Географического Общества академика В.И.Ламанского (С.-Петербургъ. Изданiе А.Ф.Деврiена. 1903 год). Со ссылками на казахские источники, курганы (могильники), в бесчисленном количестве разбросанные по Северному и Центральному Казахстану, приписываются в ней некоему сказочному народу «чудь», до которого в этих местах жил первобытный человек. И хотя чудь в русских летописях — это финны, нет никаких оснований считать этот таинственный народ пращурами современных финнов. Достоверно известно только то, что финны пришли когда-то из Азии.

Таинственную чудь ученые называют также «курганным племенем». Жило оно в этих местах сравнительно долго, пройдя несколько ступеней своего развития — бронзовый и медный периоды и вплотную подойдя к железному. Именно от «курганного племени» пошли-де бесчисленные курганы. Это племя и стало праплеменем первых скифов, искусных в горных работах.

Я тридцать лет, с 1964 по 1994 год, проработал в Карагандинской области, и мне неоднократно доводилось бывать на древних городищах в виде укреплений в неприступных местах (например, в окрестностях Каркаралинска, центра так называемой Казахстанской Швейцарии, и в Кентских горах), где археологи до сих пор находят многочисленные медные и бронзовые орудия труда, разнообразную бронзовую посуду (чаши), шорные изделия (удила и стремена с бронзовыми и медными насечками). Без преувеличения можно сказать, что вся современная горная промышленность в области выросла на древних копях. И хотя во многих из них присутствовала железная руда, древние рудокопы искали и находили, главным образом, медную руду, так как выплавка железа была им неизвестна.

Однако нас интересуют, прежде всего, памятники религиозного культа. Богатый материал в этом отношении дают курганы (могильники). Могила вообще самая четкая печать религии. Погребальный обряд переходил от одного народа к другому вместе с верой, то есть формой сознания. Древние люди были ближе к поэзии природы и не стыдились учиться правилам жизни у сусликов и хомяков. Они верили, что, как и эти степные зверьки, засыпают не навечно, умирают на время, что в следующих поколениях обязательно взойдет их солнце. Верили в буквальное воскрешение.

Все последующие религии учтут опыт несбывшихся надежд и предложат свои варианты бессмертия, которые невозможно проверить на практике. Бессмертия на небе — когда человек становится духом, бессмертия на земле — когда он перевоплощается в другие формы жизни. Все эти веры возникнут как несогласие с печальным знанием того непреложного факта, что хотя жизнь на земле и вечна, формы жизни смертны. Формула: человек — это солнце, а значит, труп его надо осыпать звездами, натурализуется таким образом, что труп начнут осыпать горячими углями (натуральным огнем). Логическим завершением этой идеи станет кремация. И чаше найдут применение: пепел будет погребаться в сосуде — урне.

Христианство, используя старые традиции, выдвинуло новую религию — религию души, когда правом воскрешения пользуется только Бог, а людям земли предлагается небесная альтернатива. Оформившееся почти через тысячелетие мусульманство похоронило остатки идеи буквального воскрешения: никто, даже Бог, не воскресает, ибо, как сказано в Коране, Бог вечен и бессмертен, и ему незачем умирать и воскресать. И только люди курганного племени, будущие казахи, так и не сделавшиеся ортодоксальными мусульманами, продолжали верить в наивную мечту младенческого человечества — в воскрешение плоти.

В чем это выражалось, видно по ритуалу погребения, когда покойника одевали в блестящие одежды, вручали ему металлический сосуд (чашу), засыпали могилу крупными камнями, олицетворявшими собой звезды. И воздвигали на могиле курган (купол неба), и устанавливали на нем каменное изваяние богини воскрешения Иштор, высекая на камне в ее руках точную копию посудины, что лежала в могиле, и лили на свежую землю кумыс, произнося слова молитвы: «Славный! Если ты родишься, то родись снова на нашей земле» (О.Иакинф (Бичурин). История первых четырех ханов и дома Чингисова. СПб, 1829, стр.176).

...От Монголии до Венгрии, на многие тысячи километров, стоят в степях бесчисленные курганы. Только в нашем районе насчитывается более двухсот курганыов. Они являются культурно-историческим достоянием государства и охраняются законом. Охраняются, надо признать, плохо, ибо только за последнее время в районе зафиксированы попытки несанкционированных раскопок кургана Орловский близ Орловки-Кубанской и кургана Ейский близ КПП, расположенного по трассе Азов-Староминская.

Лично меня всегда интересовало не различие, и даже не своеобычие, разных культур и религий, а их взаимовлияние, взаимопроникновение одна в другую. Прежде всего, православной и мусульманской, в которых так много общего, что это нельзя считать простым совпадением. Но ведь были до них и другие, не дошедшие до наших дней культуры и религии, к примеру, тенгрианство. Тенгир — это тюркское слово, имеющее прямой аналог в шумерском: дингир. Означает оно — бог, небо.

Мировая литература не дает описания дохристианских и домусульманских обрядов захоронения, но есть один удивительный литературный памятник, где описана форма тенгрианского обряда с чашей, полной огненного вина («синее вино»), с куполом ночи («черная паполама»), звездами («крупный жемчуг»). Это — «Слово о полку Игореве».

Еще не знающий о поражении Игоревой рати, великий князь Киевский, Святослав Всеволодович, видит странный, или, как он говорит, «мутный» сон, в котором ему сыплют на грудь из колчанов поганных толковин «великый женчюгъ», покрывают его, лежащего на тесовой кровати, «чръною пополамою», черпают ему «синее вино съ трутомъ смешано». Именно таким образом человека готовили к погребению по тюркскому, тенгрианскому обычаю, и об этом обычае, как видим, были хорошо наслышаны русские.

Казахский поэт Олжас Сулейменов, написавший в свое время нашумевшую книгу «Аз и Я», в которой он изложил свое толкование «Слова о полку Игореве», в корне расходившееся с официальной точкой зрения на этот памятник, привел в ней такой пример. Когда монголы разгромили тюркское племя кипчаков, предков современных казахов, часть из них оказалась в далекой Венгрии. Спустя семь веков кипчаки забыли и свой язык, и свое имя, приняли христианство, но что-то держало их вместе, и когда они выходили из церкви, то садились, как водится, в круг и начинали нехристианскую молитву, потешая и своих сограждан, и зарубежных туристов: «Тенгри, Тенгри, амен! Тенгри, тенгри, амен!» Людям казалось уморительным, что скуластые старики молятся ... кукурузе (кукуруза по-венгерски тенгери). Из всего кипчакского языка старики запомнили всего лишь одно слово. Имя бога. Тенгри.

И снова вернемся к уже упоминавшейся богине Иштор. По-вавилонски ее звали Иштор, в Египте — Иштхор. У ней было много функций, но главное — она была мать солнца. Египетские жрецы приняли непонятно звучащее слово, но по справедливости распределили его между двумя персонажами: первый слог Ишт присвоили матери, второй Хор — ее божественному младенцу. Так как на глиняном теле богини часто наносился шумерский детерменатив божества — восьмилучевая звезда, имя богини стало сопрягаться с этим знаком, пока и вообще не превратилось в нарицательное слово, означающее «звезда».

Сравним поздне-семитские варианты имени Иштхор — Иштар, Истер, Астар и индоевропейские названия звезды — астра, астер, аштра, аштар, стар и т.д. Не правда ли, очень созвучные названия? Греки не раз обращались к имени этой богини. Однажды они получили на его основе слово «истера» — женское лоно, в другой раз присвоили ее имя восьмилучевику «астир» — звезда. И, наконец, именем древней богини они определили само понятие древности — История. Такая вот история всего лишь с одним словом.

А закончить свой рассказ о каменных бабах на наших курганах мне хочется стихотворением Олжаса Сулейменова из его сборника «Солнечные ночи» (Алма-Ата, «Жазуши», 1968 год):


Мы уходим на поиски древних знаков,
повстречаем их на дорогах разных
в фигурах гор и во взглядах магов,
растворенные в формах воды и плазмы,
отпечатанные в лицах людских и пальцах,
в изваяньях египетских, в индских танцах.
Очертанья символов явлены в слове.
Заклинаю вас, люди,
поклоняйтесь Корове.
— Ныне веки иные, иные знаки.
На знаменах вспыхнули волчьи оскалы!
Заклинаю вас, люди,
поклоняйтесь Собаке!
— Но по-прежнему солнце сияет на скалах
двурогих,
в междуречье Ефрата,
на лугах Арарата,
на его крутых и пологих
склонах.
Заклинаю вас, любящих и влюбленных,
поклоняйтесь Лону...
И пока на челах королей блистают караты,
и пока вгрызаются в низкое небо злаки,
рубят землю оратаи, режут коров араты,
и божественна точка пулевая на флаге,
проклинайте глухих, не имеющих зраков!
Мы уходим на поиски грубых знаков,
опозоренных вещью, возвышенных злобой,
осененных выдохом вечности — Словом...

Понимаю, что стихотворение это для восприятия очень трудное, ибо, хотя Сулейменов и писал по-русски, он поэт совсем иной культуры, иного, как сегодня модно подчеркивать, менталитета. Однако все мы — люди планеты Земля, а на Планете людей у всех должен быть один менталитет. Покамест, увы, не получается. Покажем это на основе уже упоминавшегося нами памятника древнерусской литературы — «Слова о полку Игореве», прочитанного и переведенного на русский язык, хоть и благонамеренным читателем, как он сам о себе заявил, но все же тюрком.

 

6. Вначале было «Слово»

Проживая в Караганде, я скрупулезно собирал сведения о наиболее известных узниках Карлага, в том числе о замечательном русском поэте Николае Заболоцком. Правда, в те годы его творчество было мало известно широкому кругу читателей: при жизни поэта вышло всего четыре сборника его оригинальных стихов, причем два еще до войны, давно уже ставшие библиографической редкостью. Больше его знали как переводчика.

В 1937 году пленум Союза писателей СССР, посвященный юбилею поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», отметил Заболоцкого среди других переводчиков поэмы, и вдохновленный высокой оценкой, поэт решает взяться за стихотворную обработку «Слова о полку Игореве». Сбыться этим планам удалось не скоро: в марте 1938 года Заболоцкий был арестован по ложному политическому обвинению и долгие годы провел в лагерях, в том числе в Казахстане, на строительстве третьей угольной кочегарки страны — Караганды.

Работал он на стройке чертежником и одновременно занимался вольным переложением «Слова», завершив его уже после войны. Старожили Караганды до сих пор вспоминают поэтический вечер во Дворце культуры горняков, на котором впервые прозвучало это переложение «Слова» в исполнении автора. Перевод на русский язык знаменитого памятника древнерусской литературы можно считать его поэтическим подвигом.

Кто только не брался за перевод этого выдающегося произведения, кто только не комментировал изложенные в нем события. Особенно всех волнует проблема авторства «Слова». В «Российской газете» за 27 февраля 1998 года прочитал о сенсационном событии в книжном мире: московский скульптор Владимир Буйначев выпустил книгу о знаменитом памятнике, в самом тексте которого нашел указание на его авторство. Кто, как не князь Игорь, которому лучше других было известно все, что происходило в его походе против половцев, тот самый Игорь, «сын Святославов», «внук Ольгов», лично переживший и выстрадавший все события от начала до конца, мог быть автором исторического повествования о многотрудном походе?

Проблема авторства «Слова о полку Игореве» — это проблема природы русского патриотизма. Мы еще не раз затронем эту проблему, причем в самом широком значении этого слова, поведя разговор о чисто русском менталитете анонимного автора, а сейчас рассмотрим феномен национализма, когда человек, игнорируя историческую правду, начинает исповедовать историческую ложь. Наряду с творчеством яркого русского поэта Николая Заболоцкого меня всегда интересовало творчество не менее яркого казахского поэта Олжаса Сулейменова, за стихами которого я следил буквально с первого его поэтического сборника, вышедшего в середине 60-х годов. Разве мог я тогда помыслить, кем обернется впоследствии мой кумир?

Стихи он писал по-русски, писал очень образно и очень метафорично, и казахи не могли ему простить ни его «русскости», ни образа его мышления. Мне нравилась антитеза молодого Олжаса: «Возвысить степь, не унижая горы». К сожалению, он вскоре изменил этой своей поэтической декларации. Не знаю, что подвигло его к этому шагу, но думаю, не ошибусь, если скажу, что быть изгоем в своей стране ему не хотелось, и он предпочел стать кумиром.

В середине 60-х годов Сулейменов впервые принялся за изучение «Слова о полку Игореве», публикуя в журналах «Жулдыз» и «Простор» статьи по отдельным проблемам своих изысканий, а в 1975 году опубликовал конечный итог своих исследований — книгу «Аз и Я», сразу же сделавшуюся знаменем националистически настроенной казахской молодежи. Рецензент наукообразного журнала «Среднеазиатское обозрение» — издания «Среднеазиатского общества» (Оксфорд) — Фредерик Диат назвал книгу Сулейменова насквозь «дисседентской», а самого автора «просвещенным националистом пантюркского толка». На рецензии Ф.Диата стоит остановиться подробнее.

Рецензия на «Аз и Я» была опубликована в третьем номере «Среднеазиатского обозрения» за 1984 год. О причинах опубликования рецензии через 9 лет после выхода книги будет сказано ниже, когда будет дан развернутый разбор «Аз и Я», а сейчас отметим, что в пространной рецензии содержалась исключительно высокая оценка Сулейменова в казахской литературе, подчеркивалось его воздействие на молодежь. Отмечая, что в своем произведении автор придерживается точки зрения примата тюрок над русскими, рецензент называл произведение Сулейменова «типичным колониальным восстанием».

Трудно сказать, чего больше добивалась редколлегия «Среднеазиатского обозрения» — создать впечатление о нарастании в Казахстане антирусских настроений, или способствовать обострению затихшей к тому времени конфликтной ситуации, вызванной «диссидентством» Сулейменова и его единомышленников, и более ранней, связанной с гонениями на историков в послевоенные годы, и совсем уже давней, относящейся к 20-30 годам, отмеченным активизацией буржуазно-националистических выступлений в Казахстане под влиянием идеологов так называемого «мусульманского национального коммунизма». Свои изыскания Сулейменов начинал не с чистого листа, и были тому свои причины.

Еще в послевоенные годы в среде казахской интеллигенции резко усилилась тяга к изучению истории своего народа. В 1947 году увидела свет книга казахского историка Е.Бекмаханова «Казахстан в 20-х — 40-х годах XIX века», которая тут же была подвергнута резкой критике за идеализацию феодального прошлого, в особенности руководителя антирусского восстания Кенесары Касымова. Автор, занимавший пост директора Института истории, демографии и археологии Казахской Академии наук, был снят с работы и лишен ученых степеней и званий. Печальная участь Бекмаханова привела к тому, что казахские историки отказались от изучения прошлого своей страны, и на первый план в этих условиях выдвинулись писатели.

По инициативе Олжаса Сулейменова группа молодых писателей, связанных с журналом «Жулдыз» («Звезда»), приступила к освещению прошлого казахского народа в серии исторических романов и повестей, которые публиковались сначала в этом журнале, а затем и в журнале на русском языке «Простор». В своем выступлении на VI съезде писателей Казахстана в 1971 году Олжас Сулейменов поставил вопрос о том, что в истории не должно быть ни белых пятен, ни запрещенных тем. Намекая на фактический запрет освещения роли Кенесары Касымова, Сулейменов отмечал, что в русской истории был не только Петр Первый, но и Иван Грозный, что казахи тоже имеют право знать о выдающихся личностях своей истории, что, народ, пришедший в ХХ век после тяжелого и трагического пути и сохранивший в ходе тяжелых поражений и больших побед свою живую душу, заслуживает того, «чтобы знать свою биографию и чтобы эта биография внушала уважение».

В этом высказывании, являвшимся своеобразной программой «группы Жулдыз», было немало преувеличений. Чтобы биография народа внушала уважение, она должна как минимум быть, и быть героической. Вот почему Олжасу понадобилось доказывать миру и особенно русской общественности превосходство своей нации над славянами. Красной нитью через всю его книгу проходило утверждение о культурной и социально-экономической отсталости славян эпохи Древней Руси. Поэтому, мол, так постарались первые редакторы и первые переводчики «Слова о полку Игореве», до неузнаваемости исправляя текст, что он свидетельствовал о «подлом прошлом русского народа». Просто они не могли простить далеким предкам «фактов невежества и робости».

Произвольно толкуя «Слово», Сулейменов утверждал, что главной отрицательной фигурой в нем является не хан Кончак, а князь Игорь, «человек с дьявольскими чертами». Что Игорь вовсе «не сокол, а презренная птица, питающаяся падалью». Что еще более отталкивающие черты присущи великому Киевскому князю Святославу, потому что Игорь, будучи сыном половчанки, хоть наполовину да тюрок, тогда как князь Святослав — чистокровный русский.

Поскольку все эти обвинения одно страшней другого, чтобы опровергнуть их или согласиться с ними, перечитаем литературный памятник древности, что называется, открытым сердцем. Полное название произведения выглядит так: «Слово о полку Игореве, сына Святославова, внука Олегова». Подчеркнутое указание на родословие печально известного князя — «сын Святославов, внук Олегов» (особенно вторая его часть) — это вовсе не титулование и не торжественное величание с целью придания скромной персоне Игоря большей значимости, а лишь конкретное указание на то, что это именно тот Игорь, внук Олега Святославича, самого отрицательного персонажа поэмы, который называется в ней даже не Святославичем, а Гориславичем, имеет намерение рассказать о своем бесславном походе.

Из великого множества переводов «Слова» наиболее известные принадлежат перу Д.С.Лихачева, Н.М.Карамзина, В.А.Жуковского, А.Н.Майкова, В.И.Стеллецкого, А.К.Югова, Н.А.Заболоцкого. Для примера приведем самое начало текста, которое в оригинале звучит хрестоматийно: «Не лепо ли ны бяшетъ, братие, начати старыми словесы трудныхъ повестей о пълку Игореве, Игоря Святъславлича?» В переводах мы видим не только многообразие поэтических стилей, но и неуемное буйство фантазии переводчиков, и здесь Сулейменов в своих претензиях, наверное, прав.

В переводе Д.С.Лихачева начало выглядит следующим образом: «Не пристало ли нам, братья, начать старыми словами печальные повести о походе Игоревом, Игоря Святославича?». В пересказе В.А.Жуковского это место выглядит несколько иначе: «Не прилично ли будет нам, братия, начать древним складом печальную повесть о битвах Игоря, Игоря Святославича?». И у В.И.Стеллецкого — те же указания на старинный склад и печальность повествования: «Не подобает ли нам, братья, повести на старинный лад печальные сказания о походе Игоревом, Игоря Святославича?». У А.Н.Майкова, правда, уже другие, но тоже отсутствующие в оригинале эпитеты: «Не начать ли нашу песнь, о братья, со сказаний о старинных бранях, — песнь о храброй Игоревой рати и о нем, о сыне Святославле!». То же самое — у Н.А.Заболоцкого: «Не пора ль нам, братия, начать О походе Игоревом слово, Чтоб старинной речью рассказать Про деянья князя удалого?»

Вдумываясь в смысл оригинала, мы не увидим в древнерусском тексте даже намека на храбрость Игоревой рати и удалость князя. В «Слове» говорится вовсе не о старинных бранях и даже не о старинном ладе (древнем складе) будущего сказания, ибо адекватно точный перевод с современной, научно выверенной разбивкой древнерусского текста звучит совсем иначе: «Не благо ли мне старому начать речения трудных повестей о походе Игоревом?». Личное местоимение, как видим, играет в поэме архиважную роль, прямо указывая на ее автора.

Н.М.Карамзин в своем пересказе, к сожалению, вообще не касается начала поэмы, а начинает с задачи, которую ставил перед собой Игорь, князь Северский, желая воинской славы и убеждая дружину идти на половцев: «Хочу преломить копие свое на их дальних степях, положить там свою голову или шлемом испить Дону». Между тем, зачин в поэме чрезвычайно важен, так как он содержит пусть и не прямые, но довольно-таки четкие указания и на время, и на причины написания «Слова». В 1185 году, в год похода, Игорю было около 35 лет, то есть он не был еще стар, и естественно предположить, что не был настолько опытен, мудр и сведущ, чтобы называть себя старым. Значит, за перо он взялся значительно позже описываемого события.

Взялся для того, чтобы донести до читателя истинную правду о своем неудавшемся предприятии. Если до нас дошло несколько сильно отличающихся одна от другой летописных повестей об этом событии, то можно себе представить, сколько их было устных. Именно это заставило Игоря взять слово, чтобы сказать: «Не лепо ли мне старому...» Именно личное местоимение «ми» определяет истинное авторство «Слова».

Никто, кроме самого Игоря, не знал и не мог знать истинных причин его малопонятного поступка. Судите сами: не дождавшись возвращения Святослава Киевского из очередного похода против Кончака (до этого тот нанес половцам два ощутимых поражения, но, зная, что те располагают еще значительными силами, пошел против половцев в объезд своих северо-восточных владений), Игорь, не уведомив Святослава, решает совершить глубокий рейд по половецким степям и 23 апреля 1185 года, в самый «весенний Юрьев день», выступает в свой роковой поход.

Было ли это несусветной глупостью, безрассудством или даже безумством — выступить против превосходящих сил кочевников и положить в кровавой двухдневной битве тысячи русских воинов, или было высшей воинской доблестью — знать о неминуемом поражении и не побояться столь плачевного конца, зато притупить княжескую рознь, сплотить усобных родственников, оживить в них родственные чувства напоминанием об общих великих предках — Ярославе Мудром, Владимире Мономахе, то и дело возникающим на страницах повествования?

А может, правы некоторые исследователи (например, Олжас Сулейменов), которые склонны видеть в Игоре лишь коварного и беспринципного корыстолюбца? Гадать не будем, так как на этот вопрос нам ответил сам Игорь. Не видел он своей вины в том, что повернул свои полки на верную погибель. Его подвигла на это любовь к терпящему поражение брату. А дальше...

А дальше — у каждого своя стезя и своя судьба. Павших русичей уже не воскресить, Игорю томиться во вражеском плену, пересев «из седла золотого в седло рабское», а князю Святославу печалиться, роняя «золотое слово, со слезами смешанное»: «Рано вы, дети, начали славу себе искать, только коварство пробудили своим задором». Горькие и несправедливые слова обронит Святослав, но о том, что они прозвучат несправедливо, будет знать только Игорь. А с высоты наших сегодняшних представлений о патриотизме — также и мы, далекие его потомки.

В патриотическом характере произведения не сомневались ни первые его редакторы, ни первый издатель «Слова» А.И.Мусин-Пушкин. Первое издание знаменитого памятника, преподнесенное им в дар императрице Екатерине Второй, звучало весьма возвышено: «Ироическая песнь о походе на половцев удельного князя Новагорода-Северского Игоря Святославича, писанная старинным русским языком на исходе XII столетия с переложением на употребляемые ныне наречия». С переложением сразу же возникла незадача, так как многие слова и даже целые выражения, непонятные переводчикам, были переиначены ими на собственный лад, естественно, с искажением смысла. Это дало основание скептикам от литературы усомниться в подлинности произведения, назвать иго удачной подделкой.

Одним из первых неподдельную значимость «Слова» отметил А.С.Пушкин, заметивший, что под истинный дух древности «невозможно подделаться». В споре со скептиками он в запальчивости замечал, что ни один из писателей восемнадцатого века, когда была найдена рукопись «Слова», не имел достаточного таланта, чтобы решиться на такую грандиозную фальсификацию. Карамзин? Но Карамзин не был поэтом. Державин? Но Державин не знал не только языка «Слова», но и вообще русского языка. Все прочие вместе взятые не имели столько поэзии, сколько ее есть, к примеру, в плаче Ярославны или в описании битвы и бегства Игоря из плена.

Пушкин видел огромное патриотическое значение древнего памятника и горячо отстаивал его подлинность. Затем ли, чтобы спустя почти два века кто-то опять усомнился если не в подлинности «Слова», то в его авторстве, поставил под вопрос саму природу русского патриотизма? О каком, мол, патриотизме русских можно говорить применительно к эпохе их варварства? Если и нужно говорить о патриотизме, то, конечно же, не русского, а тюркского автора.

 

7. Легко ли любить свой народ?

Именно эта идея — идея заложенного в «Слове» русского патриотизма — не устраивала Олжаса Сулейменова, когда на заседании Бюро Отделения истории и Бюро Отделения литературы и языка АН СССР, где проходило обсуждение его книги, он заявил, что переписчики «Слова» исказили его истинную суть в угоду «русскому патриотизму». Он договорился до того, что назвал «Слово» не русским, а половецким памятником, переделанным на русский лад поздними его переписчиками. Участники дискуссии, в ходе которой выступило 17 академиков и членов-корреспондентов, выразили крайнее удивление тем, что Сулейменов ополчился на «русский патриотизм». Обвиняя русских переводчиков «Слова» в великодержавном шовинизме, отмечал в своем выступлении директор Института истории СССР академик А.Л. Нарочницкий, Сулейменов сам не избежал аналогичной тенденции в своем преувеличении тюркского влияния на автора «Слова», в желании во что бы то ни стало доказать примат тюрок над русскими.

 

Еще категоричнее высказался по этому поводу академик Д.С.Лихачев: «Истинный патриотизм не может творить насилий и идти против правды. Замалчивает истину, стремится приукрасить действительность только шовинизм, только грубый национализм». Он обвинил поэта в национализме, заявив, что только не верящие в свой народ и его культуру люди могут искусственно преувеличивать заслуги своего народа, приписывать ему мнимые качества. Идеи и концепции Сулейменова были названы невежественными, противоречащими основополагающим фактам русской истории, литературы, палеографии. Надо ли говорить, что это только подогревало интерес к Сулейменову и его книге, распаляло и без того горячие страсти.

А потом было специальное решение Бюро ЦК Компартии Казахстана по книге «Аз и Я» и покаянное письмо О.Сулейменова. «Как человек и мужчина, — писал он в своем письме, — я всегда был честен в своих поступках, ни при каких обстоятельствах не предавал ни убеждений, ни дела, которому клялся в верности, ни слова, данного человеку. Более того, я страдал, когда из-за меня страдали другие, невинные люди, и порукой тому — единственная, моя собственная жизнь».

И письмо Олжаса, и постановление Бюро ЦК публиковались тогда в открытой печати, однако позднее, спустя много лет, этим документам была дана совсем иная окраска. Оказывается, Олжаса на заседании Бюро даже не журили, и он исключительно «из принципиальных позиций» взял всю ответственность за выпуск книги на себя. Можно подумать, что за мои слова и поступки может отвечать кто-то другой.

...Во всех академических и литературных переводах «Слова» есть те или иные недостатки, и связаны они с различным толкованием «темных» мест, которых в «Слове» немало. Воистину поэзия не есть самовыражение грамматики, и все же переводчику, чтобы понять поэзию, должно быть присуще простое грамматическое чутье. К чести поэта Сулейменова, он много преуспел в более точном прочтении некоторых «темных» мест «Слова». Вот только один тому пример.

Войска братьев, Игоря и Всеволода, встретились, и поход начался. Даже природа, кажется, противостоит такому предприятию: «...нощь стонущи ему грозою птиц убуди, свистъ зверинъ въ стазби, дивъ кличетъ вреху древа» (самое первое издание «Слова»). Все здесь вроде бы понятно, кроме «стазби» — этого искусственного образования, родившегося, очевидно, при неудачном членении сплошной строки древнерусского текста.

Разные переводчики объясняли это «темное» место по-разному. У Стеллецкого текст имел следующий вид: «Нощь стонущи ему грозою птичь убуди, свист зверинъ въ ста зби, дивъ кличет вреху древа».

И — перевод:


Ночь стонала ему грозою, птиц пробудила,
свист зверинный в стада их сбил,
див кличет с вершины древа.

Но можно разбить строку и совсем по-другому, как это сделал, к примеру, Сулейменов, и тогда картина будет совсем иной: «Птичь убуди свистъ, зверинъ въста зби».

В древнерусском языке есть похожее на «зби» слово — зыбь — беспокойство, смятение. В грубом, дословном переводе эта фраза у Олжаса звучит так:


Птичий свист пробудился,
Зверинное встало смятение.

Может, Олжас и не прав в своем прочтении этого «стазби», однако насколько оригинальнее, а главное — поэтичнее, выглядит его перевод, чем, скажем, поэтическая версия такого известного переводчика «Слова», как А.К.Югов, увидевшего в слове «зби» глагол «взбиться». Взбиться, по логике переводчика, мог только половец, и он тут же появляется в поэме эдаким соловьем-разбойником: «свищет свистом зверинным, кличет с вершин деревьев».

Мы благодарны Сулейменову за его попытки более удачного прочтения «темных» мест «Слова», но, к сожалению, это и все, что можем поставить в заслугу «благонамеренному читателю» этого произведения, каким он себя сам называет. В остальном нас позиция Сулейменова, естественно, не удовлетворяет. Увы, не только одного Сулейменова.

В «группу Жулдыз» входили, помимо Олжаса Сулейменова, Ануар Алимжанов, Сатимжан Санбаев, Дукенбай Досжанов и скончавшийся в 1983 году Ильяс Есенберлин. Пожалуй, только Есенберлина можно было считать зрелым писателем-историком, молодые же беллетристы не утруждали себя копанием в архивах, хотя и вознамерились, как писал Сулейменов в «Литературной газете» от 2 сентября 1981 года, «заставить историков действовать, открыть им дорогу».

В творчестве писателей «группы Жулдыз», в том числе Сулейменова, явственно прослеживались линии, которые, безусловно, способствовали развитию националистических настроений у молодежи. В своей поэме «Аналайн» Сулейменов не без гордости заявлял, что чувствует себя последним членом великой орды, «идущей к последнему морю». «Поход к последнему морю», как известно, был мистическим приказом Чингисхана и его преемника Удегея, которые предписывали Батыю и его полководцам завоевание Европы. Предприятие, завершившееся установлением тяжелейшего татаро-монгольского ига над Русью, на столетия затормозившего развитие Руси.

Второй лидер «группы Жулдыз», известный казахский писатель и публицист Ануар Алимжанов шел в этом отношении даже дальше Сулейменова. В своей новелле «Мост Карасункара» он устами своих героев утверждал, что права казахов на «великую степь» всегда жили в сознании народа. «...Нас называли команами и половцами, или величали именами наших племен кипчаками, найманами, или именем наших братьев — киргизами. Но мы оставались казахами и жили на этой земле, расположенной между Востоком и Западом... Наши предки, которые очень много странствовали по свету, поэтому назывались кочевниками. В Египте их называли мамлюками, в Иране — сартами, а в Индии — моголами». Но они, заключал свою мысль автор, никогда не забывали о своей подлинной родине и «всегда сохраняли в памяти следы своей истории».

Националистические устремления писателей «группы Жулдыз» подпитывались лозунгами «мусульманского единства», «мусульманского возрождения», идеями «мусульманского национального коммунизма», заявившего себя в ходе гражданской войны в Казахстане и республиках Средней Азии. Глашатаями «мусульманского национального коммунизма» в различных формах и на различных этапах были, с одной стороны, искренне заблуждавшиеся деятели партийно-государственного аппарата, такие, как Турар Рыскулов, с другой стороны — лица, скатившиеся в дальнейшем в лагерь открытой контрреволюции, как, например, главный теоретик этого движения Мир-Саид Султан-Галиев.

Основные идеи лидеров «мусульманского национального коммунизма» сводились к созданию на огромной территории — от Волги и до Синьцзяня, от Урала и до Памира — единой тюрко-мусульманской советской республики, с собственной компартией и собственной мусульманской армией. Некоторые из них доказывали, что русские переселенцы, проживавшие в этом регионе, должны быть выдворены в Россию. Свою республику они предлагали назвать древним словом Туран.

Одним из видных представителей «мусульманского национального коммунизма» был историк и общественный деятель Турар Рыскулов. Член РКП(б) с 1917 года, он был из тех, кого принято называть членами ленинской гвардии. После образования Туркестанской АССР он был наркомом здравоохранения, членом Туркестанского крайкома РКП(б), а затем председателем ЦИК Туркестанской республики. В 1920 году, когда в ЦК РКП(б) обсуждался вопрос о статусе Туркестана, Рыскулов обратился в ЦК с письмом, в котором попытался обосновать необходимость создания Туранской республики и Туранской компартии. В.И.Ленин в своих замечаниях по проекту решения «О задачах РКП(б) в Туркестане» написал: «Проект тов.Рыскулова отклонить». Рыскулов признал свои заблуждения и был переведен в Москву, где работал членом коллегии Наркомнаца, а в 1923 году вернулся в Ташкент и был назначен председателем Совнаркома Туркестанской республики.

Видную роль в казахском национальном движении играли лидеры националистической партии «Алаш-Орда», провозгласившие в декабре 1917 года «независимость Казахстана» и заключившие даже кратковременный союз с Колчаком. Все они были просвещенными людьми своего времени, историками, выходцами из семей казахской знати. В ноябре 1919 года лидеры «Алаш-Орды» все же признали Советскую власть и даже были приняты в РКП(б), однако вплоть до конца 20-х годов выступали со статьями, подготовленными с позиций «мусульманского национального коммунизма».

Как видим, деятельность Сулейменова «со товарищи» в защиту национальной обособленности казахов имела свою предысторию. К сожалению, после ХХ съезда КПСС, на котором был разоблачен культ Сталина, в Казахстане стали в массовом порядке переиздаваться труды идеологов «мусульманского национального коммунизма», независимо от того, были ли они подвергнуты репрессиям за связь с басмачами, за пропаганду национализма, или же пали жертвой культа личности Сталина. В результате у нового поколения казахской интеллигенции создалось впечатление, что никаких ошибок в национальном вопросе они не допускали. Не случайно в романе Ширхана Муртазаева, посвященном биографии казахского «национального коммуниста» Турара Рыскулова, опубликованном в журнале «Простор», а затем и в популярной молодогвардейской серии «Жизнь замечательных людей», националистические ошибки Рыскулова всячески замалчивались. Получился портрет национального героя, достойный подражания. По свидетельству оголтелого антисоветчика Баймирзы Хаита, перешедшего в годы войны на сторону врага, роман Муртазаева, неоднократно переиздававшийся на казахском языке, сделался «одной из любимейших книг казахской студенческой молодежи».

Стоит ли подчеркивать, что действия писателей -членов «группы Жулдыз» рьяно поддерживались на Западе. В уже упоминавшемся нами номере «Среднеазиатского обозрения» была также опубликована статья канадского политолога — профессора Карлтонского университета Т.Раковской-Хармстоун, целиком посвященная «национальному возрождению» народов Средней Азии и Казахстана. Утверждая, что «казахская интеллигенция является наиболее модернизированной и не только не уступает узбекской, но и превосходит ее», Раковска-Хармстоун в то же время отмечала, что «националистическая база» у казахов беднее, чем у узбеков, поскольку последние могут опереться на более богатое историческое и культурное наследие. Тем не менее, утверждалось в статье, «казахи проснулись».

Произведения членов «группы Жулдыз» печатались не только в Алма-Ате, но и в Москве, что еще больше поднимало их авторитет в Казахстане. Не ограничиваясь объявлением себя потомками Чингизхана, других завоевателей Европы и Азии, писатели из «группы Жулдыз» утверждали, что казахи являются носителями древнейшей цивилизации на земле. Так, великим казахом объявлялся один из известнейших ученых Средней Азии IX — X веков Аль-Фараби. Что им было до того, что пренадлежал он к племени карлуков, писал на арабском, создавал свои бессмертные труды в районах, отстоявших от Казахстана на тысячи километров, жил и творил за шесть столетий до того, как в возникшем в конце ХV века казахском ханстве впервые начался процесс складывания казахской народности?

Поскольку народы Казахстана не прошли через стадию капитализма, процесс складывания казахской нации оказался мучительно трудным. Республика отличалась крайне незначительным процентом национального рабочего класса, в ней до последнего времени сохранялись родоплеменные отношения. Результатом их проявления были кумовство, местничество, протекционизм, круговая порука в отношениях представителей одного рода или одного клана.

Долгие годы в доперестроечное время республикой руководил Динмухамед Ахмедович Кунаев. Казахи называли его уважительно Димаш, Димеке. Уроженец Алма-Атинской области, Кунаев все ключевые посты в республике, особенно в сфере управления и торговли, в партийном аппарате, отдал своим землякам — алма-атинцам. В республике горько шутили, что республикой «управляют алма-атинцы». Авторитет его и в Алма-Ате, и в Москве был настолько высок, что на покаянном заседании Бюро ЦК, где обсуждалась история с книгой «Аз и Я», ему не составило никакого труда увести Сулейменова от ответственности.

У Кунаева, как свидетельствуют очевидцы, до последнего дня его жизни сохранялась феноменальная память. Вот как он вспоминал в своих позднейших интервью ситуацию с выходом в свет «дисседентской» книги Сулейменова. Лично ему она таковой не показалась, и он прочитал ее «с интересом и удовольствием». Правда, кое-где автор непочтительно отзывался о трудах известных академиков, насмехался над учеными. Но понять его было можно. Со всеми бывает, что в пылу спора вырвется неосторожное слово. «Я тогда еще подумал, поругают-поругают Олжаса, да и угомонятся. В литературных кругах такие драки не редкость».

Увы, скандал разгорелся не только в литературных, но и в научных кругах. В Политбюро Кунаеву посоветовали «разобраться с книгой и как следует наказать виновных», чтоб другим неповадно было. Правда, Брежнев якобы заявил: «Никакого национализма в ней нету». И все же заседание Бюро состоялось. Кое-кого пожурили, кое-кому всыпали, а спустя полгода XV съезд Компартии Казахстана избрал Сулейменова членом ЦК. Так, благополучно закончилась эта история.

Воспоминания Д.А.Кунаева я привожу по книге казахстанского публициста Геннадия Толмачева «50 встреч с Кунаевым». Нет, история тогда не закончилась, она только начиналась: Олжас стал идолом националистически настроенной казахской молодежи. И хотя все газеты в республике пестрели придуманными кем-то метафорами: «республика ста языков», «лаборатория дружбы народов», создавая представления о беспроблемности национальных процессов в республике, приближался декабрь 1986 года, призванный буквально взорвать обстановку всеобщего благодушия.

Уверен, что для подавляющего большинства людей чувство интернационализма — совершенно естественное чувство. Некоторые даже утверждают, что оно биологического свойства. Наверное, это не так. От биологической природы человека идет чувство национального самосознания, потому что любовь к своему языку, своему народу впитывается с молоком матери. Это уже потом приходит любовь ко всему человечеству, которая, собственно говоря, и составляет сущность интернационализма.

Семена, которые были брошены Олжасом Сулейменовым, другими писателями «группы Жулдыз», упали на благодатную почву. Естественно, это касалось, прежде всего, столичной молодежи, ибо аульная молодежь безуспешно гонялась за книгой, ставшей бестселлером (цена ее на книжном рынке поднялась до цены двух баранов), но достать ее не могла. Именно столичная студенческая молодежь сыграла главную роль в известных «декабрьских событиях» 1986 года.

Мы уже говорили о засилии алма-атинцев в партийном и чиновничьем аппарате, но еще ярче оно наблюдалось в крупнейших вузах республики — Казахском университете и Казахском политехническом институте. По переписи 1979 года казахи составляли только 36 процентов населения республики, однако численность студентов-казахов в этих вузах превышала 80 процентов. И когда в 1986 году к руководству республикой пришел русский по фамилии Колбин, молодежь, подстрекаемая людьми, опасавшимися, что в ходе перестройки они потеряют свои позиции, свои «доходные места», вышла на улицы. Она была опьянена не только водкой и анашой, но и националистическими лозунгами, яркими картинками «былого величия» казахов, которые с лихвой находила в произведениях Олжаса Сулейменова, других представителей «группы Жулдыз».

 

8. В чем был не прав профессор Грушевский?

 Через Староминское товарищество украинской мовы имени Тараса Григорьевича Шевченко приобрел для музея ряд книг по истории Украины. Читая «Историю Украины» для детей школьного возраста (Киев, издательство товарищества «Знание», 1992 год), не перестаю ужасаться пещерным шовинизмом ее авторов. Оказывается, поскольку кубанцы родом с Украины, им на роду написано быть в составе Великой украинской державы. И вообще украинцы и москали — это совсем не один народ, и даже не народы-братья. Что уж говорить о запорожцах, которые пошли служить московским царям с одной-единственной думкой, «що може колысь ще зможуть вибороти Украiнi волю»?

Написал в Киевское издательство «Наукова думка» письмо с просьбой прислать музею, насколько это окажется возможным, «Историю Украины-Руси» М.С.Грушевского, а пока суд да дело, пользуюсь трудом известного украинского историка, любезно предоставленным мне Староминским казачьим обществом. Труд солидный, в одиннадцати томах, и столько в них горечи по поводу произошедшего когда-то упадка Киева, столько гнева в связи с перемещением центра Руси сначала во Владимир, а затем и в Москву, столько суровой критики по адресу Юрия Долгорукого и его сына Андрея Боголюбского, осуществивших это перемещение, что просто диву даешься, насколько сильны у профессора Грушевского националистические тенденции. А ведь профессор был не один, существовала целая школа Грушевского.

Подвергая исключительно суровой критике деятельность Юрия Долгорукого, Грушевский предпочитает замалчивать изначальную роль в деле перемещения Руси из Киева во Владимир отца Юрия, Владимира Мономаха, стремится представить его исключительно преданным «киевлянином», забывая, что именно Мономах, желая дать народу все мыслимые «удобности», первым стал наезжать в Ростовскую и Суздальскую землю, наследственную область Всеволодова дома, самолично выбрал прекрасное место на берегу Клязьмы, где и основал город, назвав его Владимиром Залесским, построил там церковь святого Спаса.

С другой стороны, Грушевский необычайно высоко оценивает последних (перед «перемещением») киевских князей, не помышлявших об уходе на север, в частности одного из внуков Владимира Мономаха, Изяслава Мстиславича, правившего в Киеве с 1146 года до своей кончины в 1154 году. «Проживи Изяслав лишний десяток-другой лет, переживи он Юрия, — читаем у Грушевского, — и, может быть, история Киевщины не сложилась бы так печально». Иначе говоря, если бы Изяслав жил до 70-80 лет (он умер в возрасте около 60-ти) и самим фактом своего существования и княжения оттеснил бы на второй план таких дурных людей, как Юрий Долгорукий (между прочим, он пережил Изяслава всего лишь на три года), а также его сын Андрей Боголюбский, центр Руси не переместился бы из Киева во Владимир.

Грушевский много говорит о «неприязни» Андрея Боголюбского к Киеву, о его пренебрежении этим городом («мог добиться и киевского стола, но сделаться киевским князем ему было несподручно»). Он отмечает, что Андрей наложил на Южную Русь «тяжелую руку», «давал чувствовать ее при всяком удобном случае», «унижая и гнетя Юг, старался возвысить себя и свою волость в глазах современников». Проводил он эту политику «с обычной, ни перед чем не останавливающейся энергией» и, нужно признать, «с немалым успехом». Естественно сделать вывод, что этот «немалый успех» опирался на объективно-историческую потребность в возвышении Севера.

То же самое Грушевский говорит о преемнике Андрея — владимирском князе Всеволоде Большое Гнездо (деде Александра Невского — деда Ивана Калиты — деда Дмитрия Донского). После смерти в 1194 году киевского князя Святослава (того самого, чье «золотое слово» звучит в «Слове о полку Игореве») «по родовым счетам» старейшим приходился Всеволод, но он, подобно брату — Андрею Боголюбскому, не пожелал вокняжиться в Киеве и посадил там Рюрика Ростиславича, заведомо второстепенного князя, «державшего» до этого «провинциальные» Белгород и Овруч. Но разве надо видеть в этом чьи-то козни? Разве дело здесь в некоем недоброжелательстве к Киеву, а не в естественной потребности переместить столицу разросшейся Руси в ее географический центр?

Ведь уйдя во Владимир, Юрий Долгорукий, его сын Андрей Боголюбский, его преемник Всеволод Большое гнездо, его сын Юрий Всеволодович (герой знаменитого сказания о граде Китиже), младший брат Юрия Всеволодовича, Ярослав Всеволодович, его сын, благоверный Александр Невский, все другие великие князья продолжали править или по крайней мере проявляли волю править всей Русью — от Новгорода до Киева. Невозможно отрицать, что во Владимир «ушли» именно киевские князья, многие из которых обладали правом на киевский престол, но ведь не только они одни: вместе с ними «ушла» значительная (и в количественном, и в качественном отношении) часть населения. Вся Русь, по существу, как бы переместилась на север.

Грушевский доказывал, во всяком случае, стремился доказать, что Киевская Русь являлась созданием украинского народа, тогда как государственность и культура Владимирской Руси (и ее преемницы Руси Московской) явили собой совершенно новую реальность, созданную совершенно другим, «собственно русским», или, если воспользоваться введенным в середине XIX века историком Н.И.Костомаровым словом, «великорусским» народом.

Впрочем, противореча самому себе, Грушевский отмечал, что вместе с упадком политическим имел место экономический упадок Киевской земли, что едва ли можно объяснить нерасположением к Киеву владимирских князей. О политическом упадке говорят такие факты. За восемьдесят лет начиная с кончины Юрия Долгорукого (1157) и до захвата Киева монголами (1240) власть в Киеве сменялась сорок раз, то есть в среднем каждые два года, тогда как во Владимире за это время сменили друг друга только шесть князей. Из киевских князей один лишь Святослав Всеволодович (герой «Слова о полку Игореве») правил долго — восемнадцать лет. Остальные удерживались на престоле не более полутора лет. Правда, некоторые вокняживались не единожды. Рюрик Ростиславич, например, «брал власть» шесть или даже семь раз.

Словом, после 1157 года в Киеве была не столько власть, сколько анархия. Это объяснялось перемещением национальной энергии во Владимир. В конце концов, во Владимир переместился даже митрополит. А ведь церковь стремилась сохранить сложившиеся устои, да и до Константинопольского патриархата, которому она подчинялась, путь от Киева был вдвое короче, чем от Владимира.

Андрей Боголюбский еще в 1163 году попытался учредить самостоятельную владимирскую митрополию, но тогдашний патриарх константинопольский Лука Хрисоверг отверг это предложение. Он не понимал или не хотел понимать сложившейся к тому времени на Руси реальности и упрямо называл сидевшего тогда в Киеве совершенно бессильного Мстислава Изяславича «великим князем всея Руси». Мстиславом Изяславичем были недовольны почти все русские князья, и двенадцать из них решили свергнуть его с престола, при этом Андрей Боголюбский прислал воинов, предводительствуемых его сыном Мстиславом Андреевичем. Авторитет владимирского князя был столь высок, что на стороне его выступил даже Киево-Печерский монастырь, пытавшийся возглавить борьбу за национальную церковь.

Итак, Владимир поддержала сама Лавра, и не случайно Киево-Печерский патерик — одно из замечетельнейших творений древнерусской литературы, запечатлевшее образ Лавры, — был создан в своей основе уже не в Киеве, а епископом Владимирским и Суздальским Симоном. Величие Киева к этому времени было во многом символическим, а вскоре и вообще стало фактом истории. Не случайно Киевский князь Святослав умолял в своем «золотом слове со слезами смешанном» Владимирского князя Всеволода Большое Гнездо: «Не помыслишь ли прилететь издалека, отцовский золотой престол поберечь? Ты ведь можешь Волгу веслами расплескать, а Дон шеломами вычерпать...»

Как видим, Киев в «Слове о полку Игореве» предстает уже как далекая отцовская реальность (отец Всеволода, Юрий Долгоругий, был последним князем, при котором Киев еще оставался реальной столицей), тогда как вотчина сыновей — Владимир — символизировал наследное могущество. О том, что во Владимирскую Русь переместились не только князья, но и значительная масса народа, красноречиво свидетельствует перенос сюда целого ряда названий городов и даже рек. Вслушаемся в названия суздальских городов: Переяславль, Звенигород, Стародуб, Вышгород, Галич. Все это южнорусские названия, которые, как верно подметил историк Ключевский, «мелькают чуть ли не на каждой странице старой киевской летописи».

Имена киевских речек Лыбеди и Почайны встречаются и в Рязани, и во Владимире, и в Нижнем Новгороде. Ирпень — это приток Клязьмы, на которой расположился Владимир. Но это и речка в Киевской земле. В Древней Руси были известны три Переяславля: Южный, или Русский, Рязанский (нынешняя Рязань) и Залесский, и каждый из этих одноименных городов стоял на речке с одним названием — Трубеж.

Особенно характерными для Владимирской Руси стали названия с прилагательным «залесский». Нет сомнения, что когда Мономах выбирал на Клязьме место для будущего Владимира, ему приглянулся ландшафт, во многом схожий с киевским, да и Клязьма тогда была полноводней, чем нынче. Но одно обстоятельство выгодно отличало северные места от южных — это наличие лесов. Мономах не только основал новый город, но и выстроил княжий двор, воздвиг храм небесному покровителю своего сына Юрия — святому Георгию. И все это — первоначально из дерева.

Кто хоть недолго жил в этой залесской полосе, названной уже в наше время Золотым Кольцом, согласится, что более притягательных мест в нашей России отыскать трудно. И люди здесь, смею утверждать, самые русские. Об этих местах вдохновенно писал гениальный певец русской природы Пришвин, о чем у меня есть сочиненное еще на заре туманной юности стихотворение:


Моросили дожди по насыпи,
Листья падали под откос,
И мелькали сквозь окна надписи,
Словно искры от папирос.
Были все мы в вагоне пришлыми,
И с расспросами каждый лез:
— Что читаешь, приятель?
          — Пришвина...
— Лес да лес?
          — И за лесом лес.
Я ни в чем не перечил спутникам,
Я о жизни не толковал.
А вагон громыхал, постукивал,
Будто тетерев токовал.
И глядели они понятливо,
И, забывшись в своей судьбе,
Тосковали, как я, по матери,
Или, может быть, по себе.

...Во времена Ярослава Мудрого едва ли кто мог подумать, что величественнейший Киев перестанет быть русской столицей. Перенос центра в глубь страны знаменовал собой завершение государственного формирования Руси и был предопределен ее стремлением к внутреннему сосредоточению. Объяснять его только набегами на Киев кочевников, как это делает Грушевский, в корне неправильно, ибо в начале XII века, когда Русь двинулась на север, набеги половцев почти полностью прекратились.

В этом нет ничего удивительного: Владимир Мономах проводил исключительно взвешенную политику, заставив половцев удалиться от границ Руси далеко на Кавказ, где половецкие воины стали темниками правителя Абхазского царства Давида Строителя. Он женил своего сына Юрия на дочери знаменитого половецкого хана Аепы. Если учесть, что супругой самого Мономаха была дочь свергнутого и убитого норманнами английского короля, то женитьба сына на половчанке являла собой заботу больше о внутренней, чем о внешней политике государства.

Нельзя, конечно, не сожалеть об исторической судьбе великого Киева, но ход истории был неумолим, и пресловутой «альтернативы» перемещению центра на север, без сомнения, не было. После перемещения столицы Киев еще более ста лет находился в более или менее тесной связи с Владимиром. Связь эта продолжала сохраняться даже после монгольского нашествия. Только с 1275 года золотоордынские ханы перестали выдавать владимиро-суздальским и другим русским князьям ярлыки на киевское княжение и начали управлять городом при помощи собственных наместников. Это еще более отдалило Киев от Владимира.

В 1362 году, воспользовавшись междоусобной борьбой в Золотой Орде, Киев захватило Великое княжество Литовское, вошедшее позднее в состав Речи Посполитой, то есть Польши. Лишь в 1654 году Киев и большая часть южной Руси опять воссоединилась с северной. Именно за это время под влиянием Литвы и Польши в ней сложился самостоятельный — украинский — народ со своей культурой и своим языком.

Однако историки школы М.С.Грушевского предпочитают иметь собственную точку зрения, согласно которой украинский народ сформировался на юге еще в начале истории Киевской Руси, а во Владимирской земле и севернее, в Новгородской, в это время сложился другой — русский — народ. Если встать на эту точку зрения, придется неизбежно прийти к выводу, что украинский народ, буде он сложился до ХIII века, позднее начисто потерял свое лицо, ибо на Украине в очень малой степени сохранилось наследие Киевской Руси, начиная с русских былин и кончая памятниками зодчества.

Былины, как известно, сложились на юге, но бытовали на дальнем севере, где и сохранились до наших дней, тогда как на Украине трудно распознаваемые «следы» былинного эпоса ощущаются только в так называемых «героических колядках». Памятники зодчества, включая собор святой Софии в Киеве, не без влияния католической Польши, были впоследствии кардинально перестроены, причем в совершенно ином стиле, чего не произошло, скажем, с новгородской Софией, созданной в одно время с киевской.

Сегодня перед историками Украины стоит дилемма: либо признать, что культура Киевской Руси не имеет никакого отношения к украинскому народу, ибо мнение о том, что украинский народ создал, а потом передоверил сохранение своей древней культуры русскому («великорусскому») народу, а сам пошел по иному пути, просто абсурдно, либо согласиться с понятием о едином народе, создавшем культуру Древней Руси, о едином корне, от которого позднее, после XIII века, постепенно отделилась особая, украинская «ветвь».

Вывод о существовании в древности единого русского («древнерусского») народа подтверждают языковеды, которые только с XIV — XV веков находят существенные различия в языках северо-восточных, западных и южных литературных памятников. Подтверждением языкового единства древнерусских земель может служить и то, что, принеся с собой на новые земли массу прежних гидронимов и топонимов, то есть старые названия рек и селений, выходцы из южной Руси «забыли» принести с собой украинский язык, чего никак бы не случилось, если бы он в ту пору существовал.

Сколько бы не тешили себя украинские националисты мыслью об изначальной самостийности украинского народа, единство государственности, экономики, быта, культуры и — что особенно существенно — религии и церкви, присущее всей Древней (домонгольской) Руси от Киева до Ладоги, — это непреложный факт, и оспаривать его — бессмысленное занятие.

А ответ из издательства «Наукова думка» я так и не получил. Возможно, еще и получу. Только много ли он даст моему уму и моему сердцу.

 

9. Когда существовал один язык...

А теперь подумаем: откуда в нас, русских, эта неизбывная тяга к Северу? Может, это генетическая память тянет нас покорять северные широты, а отнюдь не погоня за длинным рублем? О каком «длинном» рубле мог помышлять Юрий Долгорукий, когда переносил столицу во Владимир или когда, гостюя у воеводы в селе Кучикове, что располагалось на реке Москве, задумал построить город с таким же названием?

А разве не богоугодное это было дело — сделать Москву столицей? Свидетельство этой богоугодности — многочисленные примеры заступничества за Москву ее небесных покровителей. Остановимся только на одном примере.

Давно это было: шел к Москве хан Золотой Орды Ахмат со своими полчищами. Навстречу ему двигались войска великого князя Иоанна Третьего. Подойдя к реке Угре, которую издавна называют «поясом Богоматери», охраняющим Московские владения от иноземных завоевателей, татары почему-то остановились, не решаясь двигаться дальше. Так и стояли друг против друга — татары на одной стороне Угры, русские — на другой. В историю этот момент вошел под названием «Стояние на Угре».

Войска не приступали к решительным действиям, а вся Москва в это время молилась о своем спасении. Молился митрополит Геронтий, молился духовник великого князя архиепископ Ростовский Вассиан. Своей молитвой они стремились укрепить боевой дух русских войск. И Богородица услышала слова молитвы.

Желая дождаться перехода татар на свой берег, великий князь приказал отступить от Угры, но враги решили, что их заманивают в западню, и тоже стали отступать. Сначала медленно, а потом все быстрее, пока не побежали что есть мочи, гонимые страхом. Так Москва была спасена, и не в первый раз, и спасли ее русские рати и заступничество Пречистой Богоматери.

К примерам провидения в нашей отечественной истории мы обратимся еще не раз, а сейчас вернемся к вопросу о генетической памяти. Любая память, и генетическая тоже, питается, как известно, языком. Набрел как-то в Библии на странное, на первый взгляд, утверждение: «И на всей земле был один язык и одно наречие». Эти слова из рассказа о Вавилонском столпотворении трудно не воспринимать скептически. Между тем, лингвисты утверждают, что понимать их нужно дословно. И то сказать: все индоевропейские языки -романские, германские, славянские — произошли от одного корня.

Но ведь тюркские языки происходят от другого корня, угро-финские — от третьего, а всего насчитывается до полусотни языковых семей. Русский лингвист Валерий Никитич Демин, тридцать лет своей жизни посвятивший изучению общих корней у разных языковых семей, убедительно доказывает, что все народы мира состоят в гораздо более близком языковом родстве, чем мы себе представляем.

Самыми первыми в разных языках появились указательные слова и местоимения, и в разных языках они звучат очень похоже. Сравним турецкое «мен», финское «мина» и славянское «мне» — разве это не одни и те же слова, произошедшие от одного слова? Самая глубокая древность, о которой сохранились письменные источники, — это третье тысячелетие до нашей эры. А что было до этого? Где и когда обитал единый народ, если он, конечно, существовал?

Ломоносов вслед за Геродотом определял возраст человечества в 400 тысяч лет. Не будем заглядывать столь глубоко назад, ограничимся цифрой на порядок меньше, ведь и здесь нас подстерегают непреодолимые, на первый взгяд, трудности. Главная из них — это ледниковая концепция.

Пятнадцать-двадцать тысяч лет назад, утверждают специалисты, большую часть суши в Северном полушарии покрывала толща льда. Считается, что ледник доходил до Альп и Карпат, причерноморских степей и Поволжья, покрывал Урал и Западную Сибирь. С учетом этого истоки древнейших цивилизаций большинство ученых пытается отыскать в более теплых широтах — на Ближнем Востоке, в Северной Африке, Индии, Китае. Однако в мифах почти всех народов имеются смутные воспоминания о давней жизни где-то на Севере. Причем говорится о том периоде, как о «золотом веке», как о небывалом расцвете, который закончился ужасной катастрофой. Русский народ, как мы увидим ниже, не составляет исключения.

Но вначале поговорим о мифах других народов. Индийские источники, например, описывают северную прародину человечества как место, где солнце почти не заходит за горизонт, а если заходит, то только раз в году. «То, что есть год, — это только один день и одна ночь», — говорится в Ведах. Или в Риг-Веде: «Стояло солнце жаркое и не спешило к западу почти целый день». А не в северных ли широтах могли происходить события из греческого мифа о Зевсе и Алкмене, матери Геракла, когда «в ознаменование их первой брачной ночи» солнце не всходило целых трое суток.

Еще более точные свидетельства можно найти в таком, казалось бы, досконально изученном изобретении древних, как календарь. Известно, что древне-египетский календарь состоял вначале из 360 дней, а затем, как говорит легенда, благодаря богу Тоту (Гермесу) было добавлено еще 5 дней. В отдаленном прошлом предки египтян действительно могли видеть солнце только 360 дней в году, но это было возможно только в том случае, если они жили в северных широтах.

То же самое можно сказать и о календаре римлян. В глубокой древности он состоял из 10 месяцев (январь и февраль были добавлены позже). Это значит, что до появления на Апеннинах италийские племена жили там, где солнце целых два месяца не поднимается над горизонтом. Такое возможно только на севере. Кстати, упоминание о далеком севере можно найти даже в Библии. В Книге пророка Исайи читаем: «Сяду на горе в сонме богов на краю севера».

Многие герои древней Эллады — Геракл, Аполлон, Артемида — носили эпитеты «гиперборейских». Гипербореи в дословном переводе с греческого — это те, «кто живет за северным ветром». Мы уже говорили, что Геродот, ссылаясь на эпическую поэму Аристея «Эпос об аримаспах», поместил гипербореев далеко на севере, у самого моря. Южнее их жили стерегущие золото гипербореев «собаки Зевса» — грифоны. Южнее грифонов — одноглазые воинственные аримаспы (уж не славянское ли это племя кривичей?). Южнее аримаспов — исседоны. Когда аримаспы изгнали исседонов с их земель, те, в свою очередь, вытеснили скифов, а скифы — обитавших у Южного (Черного) моря киммерийцев. Такая вот мифическая история.

А вот что писал о гипербореях в своей «Естественной истории» Плиний Старший (I в.н.э.): «За Рипейскими горами, по ту сторону Аквилона, [живет] cчастливый народ, который называется гиперборейцами. [Он] достигает весьма преклонных лет и прославлен чудесными легендами... Там неизвестны раздоры и всякие болезни... Смерть приходит там только от пресыщения жизнью».

Можно, конечно, списать это свидетельство на общую мифологическую традицию, но куда деваться от многочисленных находок полярной археологии? От таинственных бронзовых статуэток крылатых людей, найденных недавно на острове Вайнач? Откуда все это? Откуда идет мифологизация человека и птицы в русском фольклоре? Например, в былине о «богатом госте» купце Соловье Будимовиче, приплывшем из-за моря из «славного града Леденца»?

Имя героя этой былины связано с Соловецкими островами. В фольклоре совершенно определенно говорится о северных землях как нашей прародине. Русские называли ее островом Буяном, Соловейской землей (от древнего названия Ледовитого океана — Соловейская пучина). Соловецкие острова были ее окраиной.

Вспомним хотя бы некоторых из героев русских сказок: Семь Симеонов, Елену Прекрасную, Финиста Ясного Сокола, Святогора. Как доказывает в своей недавно вышедшей книге «Откуда ты, русское племя?» Валерий Демин, все они были гипербореями — реально существовавшими историческими персонажами. О них говорят мифы других народов. Даже имена их происходят от одних и тех же слов единого праязыка.

В древнем духовном тексте, обнаруженном учеными в редкой книге начала прошлого века, есть такие слова:


   Постигла нас тьма несветимая,
   Солнце угаси светлая...
...Прежде вечера в часы дневныя
   Наступила ночь зело темная...
...Звезды на небеси
   Свет свой угаси...
...Перемени море естество свое...
...Наступи зима зело лютая,
   Уби виноград везеленый...

Что это, как не картина гибели целого края? Что же случилось тогда на земле? Почему люди были вынуждены покинуть насиженные места и уйти из северных широт в южные? Первыми ушли шумеры. Это произошло около V тысячелетия до нашей эры. Еще через тысячу лет снялись с места предки древних египтян. На рубеже III — II тысячелетий на юг переселились древние эллины. Чуть раньше ушли индо-арийские племена. Затем очередь дошла и до наших предков — скифов.

Еще Ломоносов доказал, что земная ось не всегда была расположена, как сейчас. Платон, опираясь на какие-то древние знания, сообщал, что в прежнее время «восход и заход Солнца и звезд были обратными». Нетрудно догадаться, что всходить на западе и заходить на востоке Солнце могло только при повороте Земли на 180 градусов.

Учеными обнаружено, что за последние 76 млн. лет Северный и Южный магнитные полюса Земли 171 раз менялись своими местами. Последняя геомагнитная инверсия, по расчетам ученых, совпала с исходом людей из северных широт. Именно эта перемена магнитных полюсов вызвала резкое повышение уровня океана и наступление холодов. Тогда-то и исчезла с лица Земли легендарная Гиперборея.

Смещение земной оси, скорее всего, было причиной гибели также Атлантиды, которая, судя по всему, была тесно связана с Гипербореей. Разумеется, катаклизмы на Земле происходили не в один день, а в течение нескольких веков и даже тысячелетий. Жизнь на севере становилась все более невыносимой, и обитавшие там племена уходили на юг, в Евразию и Америку, чтобы уже там развиться в известные нам народы древности и современности.

Уходили они с войнами и распрями, и эти войны отразились позднее в греческих мифах о борьбе богов с титанами. Любопытно, что некоторые древние авторы говорили об олимпийцах как о простых смертных, но потом их обожествили. А потомков атлантов поместили в сказочной стране всеобщего благоденствия Шамбале. Именно с ними время от времени встречаются те, кому выпадает счастье быть посвященными. Так, в Шамбале побывал Николай Константинович Рерих. До него Шамбалу посетил великий русский святой Сергий Радонежский. А две тысячи лет назад — Иисус Христос.

Сведения об атлантах в мифологической истории даже более скудны, чем о гипербореях, зато их следы ведут аж в наши дни, тогда как гипербореи, паче они существовали, полностью растворились среди других народов. По греческой мифологии, гипербореи были очень любимы Аполлоном, который время от времени посещал их края на колеснице, запряженной лебедями (как не вспомнить в этой связи русский ковер-самолет?). Он прилетал в эту идеальную страну раз в 19 лет, чтобы в урочное время жары вновь возвратиться в Дельфы.

Гипербореи относились к числу народов, особенно близких богам, которые им во всем покровительствовали. Они были художественно одарены, их всю жизнь сопровождали песни, танцы и музыка, для них были характерны и буйное веселье, и благоговейные молитвы. Будучи жрецами и слугами Аполлона, они, согласно Диодору Сицилийскому, воспевали его в торжественных гимнах. Даже смерть у них была от избытка душевных сил: испытав все наслаждения жизни, они бросались в море, чтобы умереть в водяной купели.

Ряд греческих легенд связан с приношением гипербореями первого урожая Аполлону. Путь к Делосу, где обитал Аполлон, был неблизким, и гипербореи оставляли свои дары на границе соседней страны, откуда их передавали следующему народу, пока постепенно они не доставлялись на Делос.

Гипербореи были земледельческим народом, но владея древними фетишистскими символами бога (стрелой, вороном и лавром с их чудодейственной силой), главную свою задачу видели в том, чтобы обучать и наделять людей новыми культурными устремлениями (музыкой, философией, искусством создания поэм и гимнов). Именно в ту далекую пору на Делосе зародились Дельфийские Игры, которые были сродни Олимпийским, единственным отличием от которых было то, что соревнования проводились не по спорту, а по различным видам искусства.

Время безжалостно стерло всякие следы гиперборейства, но оно не уничтожило генетическую память о золотом веке человечества. Мы не выводим русский народ из гирербореев, однако то, что на территории нашей страны существовала когда-то исключительно развитая для того времени цивилизация, не могло не сказаться на его менталитете. Весь мир отмечает исключительную близость русского народа к искусству.

С давних времен, говорил в своей лекции, прочитанной в Колумбийском университете 19 сентября 1921 года, Николай Константинович Рерих, все традиции жизни русского народа пронизаны истинным искусством. Древний героический эпос, фольклор, струнные и духовые национальные инструменты, кружева, деревянная резьба, иконы, архитектурный орнамент — все говорит об истинно художественном вдохновении русских. И здесь нам видится несомненное влияние Гипербореи.

Выставка «Неизвестный Рерих», о которой мы уже упоминали, содержала более восьмидесяти высококачественных копий работ великого художника, выполненных на холсте с применением новейших компьютерных технологий, в том числе копий картин из Музея Николая Рериха в Нью-Йорке и частных коллекций США. После закрытия выставки ее устроители — Донской Фонд Рерихов — в благодарность за ее организацию оставили музею в постоянное пользование одиннадцать работ из серии «Священные Гималаи», много книг философского и духовно-этического содержания и Знамя Мира, или Знамя Культуры, работы Н.К.Рериха. На знамени, которым с тех пор увенчан вход в наш музей, следует остановиться подробнее.

«Он принадлежит всему миру», — говорил о своем отце младший сын Николая Константиновича, и тоже художник, Святослав Николаевич Рерих. В Николае Константиновиче гармонично и ярко проявились большой художник и самобытный философ с общепланетарным мышлением. Значительным делом Н.К.Рериха в его служении человечеству была разработка им Пакта по защите и сохранению памятников культуры в период войн и стихийных бедствий. Вместе с Пактом Рерих предложил Знамя Мира, которое должно было водружаться на подлежащие охране объекты.

Знамя представляет собой белое полотнище с красной окружностью и вписанными в нее тремя красными кругами. Знак триединности уходит в глубину веков, он возник еще до эпохи христианства и берет свое начало от священных санскритских символов. Его можно истолковать как символ Святой Троицы, как прошлое, настоящее и будущее, объединенные кольцом вечности, как религию, науку и искусство в круге Культуры. Как бы мы его не растолковывали, знак имеет универсальный характер.

Всю жизнь Николая Константиновича волновали истоки древнейших культур, факты удивительного родства лексики санскрита и славянских языков, схожесть сюжетов и образов многих русских и индийских легенд и сказаний. А еще Рериха волновали проблемы экологии, остро стоявшие уже в его время и необычайно обострившиеся к концу двадцатого века. Он писал, что бездушное отношение человека к природе может превратить нашу планету в шарик для игры в гольф.

Страшно станет на земле, если совсем исчезнет «музыка сфер» — олень в лесу, журчание ручейка, шелест листвы, пение птиц, шум водопада. Еще большую опасность несет человечеству деградация культуры, уровень которой был невысок и во времена Рериха, а сейчас и вообще опустился ниже критической отметки.

По разному можно относиться к предостережениям художника, по разному можно оценивать его творческое наследие, мы же благодарны ему уже за то, что он выдвинул и всю свою жизнь отстаивал идею кровного родства всех людей планеты. Смысл этой объединяющей идеи состоит в том, что все люди — братья, и не только по крови. Если и не родные, то, по крайней мере, двоюродные. Что прошлое народов России и всей планеты связано общей прародиной и единым праязыком.

Давайте же чаще вглядываться в свое прошлое.

 

10. «О, русская земля, ты за холмом...»

Однако мы слишком углубились в наше прошлое, совсем забыв о намерении разобраться с авторством «Слова о полку Игореве», с природой его патриотизма. Внимательно перечитывая поэму, мы непременно увидим в ней много частного, исповедального, увидим, как рассказчик то и дело сбивается на эмоции и тут же оказывается вне государственной, общекняжеской темы, в пределах личного, никому, кроме него, не дорогого и не близкого. Как ни странно, это только усиливает наши сопереживания неудачному предприятию князя Игоря. И это еще больше убеждает нас в том, что рассказчиком всей этой истории является ... сам князь Игорь.

Вспомним, как растолковывают вещий сон Святослава бояре. Речь идет о «двух соколах», «двух солнцах», «двух багряных столпах, что погасли». Ну, конечно же, о родных братьях, Игоре и Всеволоде, хотя Святослав видит во сне вроде бы и не их — во всяком случае не соколов, а воронов. Бояре его поправляют: это не вороны, это «два сокола слетели с отчего престола золотого».

В походе с Игорем и Всеволодом был также молодой князь Владимир, сын Игоря, и Игорь тут же поправляет бояр, причем в той же иносказательной, образно-метафорической форме: «Два солнца померкоста, оба багряная стлъпа погасоста, и с ними молодая месяца». Молодой месяц — это и есть Владимир.

Попробовал как-то перечислить всех действующих в окружении Игоря лиц, его дальних и близких родственников. Для начала задался вопросом, почему это Ярославна, жена Игоря, в своем знаменитом плаче со стен Путивля вспоминает своего мужа, но ни словом не говорит о детях — о Владимире, об Олеге и — кто там был еще? — о третьем Игоревом сыне? Не потому ли, что это были дети Игоря от первого брака, но — не дети Ярославны, на которой Игорь женился только в 1184 году, то есть за год до своего злосчастного похода?

Есть в наших музейных фондах давняя наша разработка — «Хронософия как метод описания исторического времени в реальном масштабе исторического процесса». В ней — основные вехи из жизнеописаний всех великих русских князей. Заняться генеалогическим древом Игоря я задумал, опираясь на уже апробированный мною метод, однако тут же понял, что рисовать древо, притом, что оно сильно разветвлено, а сам князь слишком уж далеко отстоит от главных персонажей своего времени, задача почти бесцельная. Если бы не безумный поход против половцев, кто бы помнил сегодня об Игоре и его Новгород-Северском княжестве?

Не будем рисовать древо, но воссоздадим характер бытовавших в то время общественных отношений. Киевская Русь была что нянька для многочисленных русских княжеств, но усилившийся после смерти в 1132 году киевского князя Мстислава Владимировича ее распад привел к укреплению княжеской власти «на местах» — в Смоленске и Галиче, Ростове и Суздале, Рязани и Чернигове.

Летописцы, следуя законам жанра, подробно рассказывают о деятельности князей, но мало говорят о стоящих за ними боярах, ссора с которыми нередко оборачивалась для князей потерей престола (тогда говорили: стола), а иногда и жизни. Так, в 1208 году галицкие бояре повесили сразу трех неугодных им князей — сыновей Игоря Святославича, героя и автора «Слова» (его жена, Ярославна, была дочерью Ярослава Владимировича Галицкого, и Галич был уделом князя Игоря и его сыновей). Такие тогда царили нравы.

Негативным следствием распада прежде единого государства стали усилившиеся княжеские усобицы, когда враждовали уже не только отдельные князья, но и целые династии (к примеру, Ольговичи, потомки умершего в 1115 году Олега Святославича Черниговского, постоянно соперничали с Мономашичами, сыновьями и внуками умершего в 1125 году Владимира Всеволодовича Мономаха). При этом киевское княжение по традиции рассматривалось как высшая ступень политической карьеры. Юрий Долгорукий, например, владея всем северо-востоком Руси, почти полжизни посвятил изнурительной борьбе за Киев.

В 1185 году великим киевским князем был убеленный «серебряными сединами» Святослав Всеволодович. Его отец Всеволод, один из сыновей Долгорукого, прочно обжился во Владимире-на-Клязьме, а сын все менял одно провинциальное княжение на другое, пока в 1176 году не занял киевский «золотой стол». Стремясь погасить княжеские усобицы, бояре отдали ему в управление Киев, а киевскую землю — его сопернику, представителю клана Мономашичей, Рюрику Ростиславичу. Святослав решил не затевать ссоры и отдал в 1180 году в жены Рюрику свою дочь, примирившись со своим двусмысленным положением князя без княжества.

Политическое здравомыслие Святослава принесло Руси большую пользу: именно с этого времени соправители повели успешную борьбу против половцев. Первый большой поход в Степь они организовали в 1184 году. Объединенное войско состояло сплошь из дружин «младших князей» — сыновей Святослава Киевского, Всеволода и Олега, его двоюродного брата Всеволода по прозвищу Буй-Тур, а также внука Юрия Долгорукого, Владимира Глебовича Переяславского. Походом руководил «третий сын» Святослава Киевского, 33-хлетний Новгород-Северский князь Игорь Святославич.

Этот поход окончился бесславно: не дойдя до половецких кочевий, Игорь повздорил с Владимиром Глебовичем, который повернул свою дружину и возратился на Русь, по пути разграбив владения Игоря. Тот не остался в долгу и, в свою очередь, напал на принадлежавший Владимиру город Глебов у Переяславля, взял его приступом, не пощадив христиан. Раздосадованный неудачей, Святослав Киевский решил сам выступить против половцев. С ним были его сыновья, Всеволод и Олег, соправитель Рюрик Ростиславич и Владимир Глебович Переяславский. На помощь Святославу прислал свои полки даже тесть Игоря Святославича, галицкий князь Ярослав. Игоря в этом списке мы не видим.

При подготовке этого похода вновь, в который раз, проявилась узость политического кругозора местных князей — под разными предлогами от него уклонились родной брат Святослава Киевского — Ярослав Черниговский, родной брат Рюрика — Давид Смоленский, а также Игорь, князь Новгород-Северский. И все же поход оказался успешным, и Святослав нанес половцам сокрушительное поражение. Достаточно сказать, что в плен было взято сразу одиннадцать половецких ханов.

В следующем году половцы попытались нанести ответный удар, но Игорь, шедший в русле политики Ярослава Черниговского, втайне мечтавшего занять место брата на киевском княжении, предпочел не портить отношений с половцами и не прислал в помощь Святославу ни одного воина. Святослав и Рюрик, тем не менее, побили кочевников, обратив в бегство войско Кончака в битве на реке Хорол. Было это в начале марта 1185 года.

В конце весны, стремясь закрепить успех, Святослав начал готовить новый поход против Кончака, отправившись в объезд своих северо-восточных владений. Вот тут-то Игорь и предпринял свой безумный поход (Д.С.Лихачев называет его «безумно смелым»). Вначале ему даже сопутствовал успех: он встретил какой-то перекочевывавший на летние пастбища род и без труда справился с половцами. Но когда на следующее утро Игорь увидел, какая перед ним стоит сила, он «изумешися».

Возможно, он и не подумал бы ввязываться в бой, но половцы напали на дружину его брата, Всеволода, и Игорь принял роковое решение. В «Златом слове» Святослава, названном так потому, что речь киевского князя, обращенная к Игорю и Всеволоду, полна большого, важного смысла, Игорь и Всеволод названы Святославом «сыновьями» («О моя сыновья, Игорю и Всеволоде!»). Здесь нет никакой ошибки, так как Святослав, будучи им дядей, мог обращаться к ним и как к племянникам, и как к сыновьям. Как старший — в иерархии феодального подчинения.

И еще об одном Всеволоде надо сказать. О нем автор «Слова» говорит весьма уважительно: «Великый княже Всеволоде! Не мыслию ти прилетети издалечи отня залта стола поблюсти?» Это — Всеволод Юрьевич Владимиро-Суздальский, сын Юрия Долгорукого, внук Владимира Мономаха, по позднейшему своему прозванию — Большое Гнездо. Он — выдающийся политический деятель своего времени, один из самых сильных русских князей. Его отец, князь Юрий Долгорукий, не раз захватывал киевский престол силой и умер в Киеве в 1157 году. Отсюда — этот намек — «...отня залта стола поблюсти».

Предположения, что автором «Слова» был сам князь Игорь, высказывались давно и многими. На этой точке зрения стоял, в частности, писатель В.Чивилихин (см. его роман «Память»: М., «Современник», 1983 год). Однако были и другие версии. В числе авторов «Слова» многие историки и литературоведы называли галицкого книжника Тимофея и певчего Митусу, черниговского боярина Беловолода Просовича и новгород-северского тысяцкого Рагуйлу, и даже его сына, находившегося вместе с князем Игорем в половецком плену.

Еще одну гипотезу относительно авторства «Слова» предложил академик Б.А.Рыбаков. Анализ русских летописей второй половины ХII века позволил ученому очертить весьма интересную историческую фигуру — киевского тысяцкого Петра Бориславича, воина, дипломата и историка, участвовавшего в создании родовой летописи «Мстиславова племени» — потомков князя Мстислава Великого. Сравнив политические взгляды и поэтические приемы Петра Бориславича и неизвестного автора «Слова о полку Игореве», Рыбаков обнаружил их необычайную близость. Это позволило ему предположить, что именно Петр Бориславич был создателем бессмертной поэмы.

Как видим, проблема авторства «Слова» до конца еще не решена, и возможно, мы только приближаемся к разгадке одной из самых волнующих тайн русской истории. Принято считать, что «Слово» — это патриотическое произведение, написанное вскоре после бесславного похода Игоря против половцев и призывающее русских князей к единению в борьбе с носителями чуждой Руси культуры. На деле так оно и есть, если не считать, что время написания памятника требует своего уточнения. А еще — если не считать многочисленных вопросов, возникающих при прочтении «Слова».

По большому счету, поход Игоря против половцев не вызывался политической необходимостью. С чего это Игорь, находясь в 1180-1183 годах в тесном союзе с половцами, в 1185 году бросается со своими ничтожными силами завоевывать Степь, не договорившись о координации действий с киевским князем? Чтобы выяснить мотивы, побудившие северских князей вступить в безнадежную войну, придется начать издалека, с 1162 года.

Именно в этом году киевский князь Ростислав испытал покушение на свою власть со стороны сильного союзника Мстислава Волынского и был вынужден поделиться с ним рядом городов — Белгородом, Торческом, Каневым. Чувствуя, что киевский стол под ним зашатался, Ростислав едет к хану Белуку с просьбой выдать дочь за своего сына Рюрика. Брак состоялся, и половецкая поддержка укрепила Ростислава на престоле. Увы, не надолго. В 1167 году Ростислав умирает, и борьба за престол вступает в новую фазу.

Киевляне не любили Ростислава, потому что он опирался на половцев, и предпочли иметь великим князем сильного Мстислава. С его приходом на Руси громко заявляется новая политика. Половцы готовят поход на Киев, но великий князь наносит им упреждающий удар. В походе 1168 года, естественно, участвуют волынские князья, но не только волынские. Крутой на расправу, великий князь заставляет направить свои полки и черниговских, и северских князей («бяху бо тогда Олговичи в Мстиславии воли»), и даже ростиславичей — Рюрика и Давыда, законных наследников престола, «отодвинутых» Мстиславом в 1167 году. О черниговском и северском фланге стоит сказать особо.

В 1164 году в Чернигове скончался черниговский князь Святослав Ольгович, отец Игоря, и на престоле утвердился, естественно силой, Святослав Всеволодович. Он изгоняет сыновей Святослава Ольговича — Олега, Игоря и Всеволода — из Чернигова в Северскую землю. Эту обиду они ему не простят, и она будет управлять их действиями на протяжении двух десятилетий.

Попытка Мстислава полностью порвать со Степью окончилась, тем не менее, неудачей. Главную роль в свержении Мстислава (1169 год) сыграли князья, связанные кровным родством с половцами, в том числе Ольговичи — Олег и Игорь. Не будем пересказывать все перипетии борьбы за престол. Скажем лишь, что, когда на сцене появился Святослав Всеволодович, оказалось, что он унаследовал от Мстислава решительность, но был намного хитрее его как политик. Он терпеливо ждал своего часа, пока половцы не разгромили в одном из боев Ростиславичей, бывших в то время киевскими князьями. На престол взошел исключительно благодаря половцам.

Прецеденты тому бывали и раньше. Но если раньше, придя к власти, великие князья стремились к укреплению союза с половцами, то теперь новый князь стал искать поддержки против Поля на стороне, женив своего сына, Всеволода Рыжего, на дочери польского короля Казимира. Он не порывает своего союза с Полем, но подготавливает основу будущих враждебных отношений с ним, то есть проявляет себя весьма гибким политиком. Именно эта гибкость позволила ему, с одной стороны, назвать войну Игоря против половцев «нечестной», с другой — призвать русских князей к объединению для защиты родины.

Что до Игоря, то он вначале не поддерживает Святослава (вспомним, как под разными предлогами Ольговичи отказались помочь ему в походе 1184 года). Возможно, даже желает Святославу поражения, которое открывало бы ему или Ярославу путь к киевскому престолу. Затем начинает сам свой безумный («безумно смелый») поход против Кончака. Все это были действия человека, который еще не дорос до способности мыслить по-государственному.

По натуре — импульсивный, задиристый, беспокойный, он страдал всеми пороками и своего времени, и своего природного склада: был честолюбив и корыстолюбив, вероломен и «несведом» в воинском деле, нечестен как по отношению к Полю, так и по отношению к Руси. Понадобилось пройти через поражение и плен, чтобы в нем проснулась совесть «прямодушного и честного» (как называет Игоря Д.С.Лихачев) человека. Совесть государственного деятеля.

Согласимся, что в жизни так бывает, но согласимся и с оппонентами того же Лихачева (скажем, с Олжасом Сулейменовым), которые утверждают, что Игорь не мог пойти навстречу верному поражению «во имя служения Русской земле»: высокие мотивы, привычные для людей ХХ века, вовсе не были привычными для людей ХII века. Впрочем, для нас важнее совсем не то, что думал Игорь перед походом, а то, что он думал после него, в каких грехах каялся перед Господом Богом.

Если в «Слове» мы видим муки страдающего самолюбия, то в летописи — запоздалое прозрение («воздал мне Господь за беззаконие мое в гневе своем на меня»), попытку раскаянья («ибо много убийств и кровопролитий учинил я в земле христианской»). И здесь перед нами -настоящий Игорь: живой, смятенный, рано повзрослевший, воистину «прямодушный и честный», хотя этих эпитетов мы и не найдем ни в летописи, ни, тем более, в «Слове».

Кто-то из великих сказал, что недоумения вызывает не сама история, а способы ее прочтения. Не будем читать «Слово» с позиций наших сегодняшних нравственных установок и все же поверим автору «Слова», который осуждает Игоря за его безрассудный поступок и тут же радуется первой его победе, жалеет воинство Игоря, потерпевшего поражение, и призывает князей устами Святослава Всеволодича встать на защиту Родины, оплакивает русскую землю, на которую было вызвано ответное нашествие половцев, и осуждает былые распри, которые, собственно говоря, и привели к этому нашествию, наконец, восхваляет Игоря и его дружину за их дерзостный подвиг, за их борьбу «за христьяны на поганыя плъки».

Нет здесь никакого противоречия, ибо эмоции проявляет не просто автор — имярек, а сам князь Игорь. «Каждый пишет, как он слышит», сказал известный современный поэт. А Игорь не только слышал, но и видел все, о чем потом написал. Вот почему так трогает нас этот голос из прошлого.

...В стародавней борьбе русских космополитов-западников со славянофилами, не утихающей и по сей день, известна попытка выторговать для себя у датчан их Гамлета. Оставим Гамлета в покое, однако не дадим в обиду и своего Игоря. Вспомним в этой связи стихотворение, написанное сразу же по выходу в свет книги «Аз и Я». Личность автора этого стихотворения вызывает ожесточенные споры. Кто-то от него в восторге, кому-то он одиозен. Бесспорно одно: написал это стихотворение русский поэт. Имя его — Станислав Куняев.


Разглядывая каждую строку,
ученный тюрок вывел без сомнений
такую мысль, что «Слово о полку»
пропел в пространство половецкий гений.
Под шум берез, под ропот ковыля
судьба племен так прихотливо вьется...
Но вспомнишь вдруг: «О, Русская земля,
ты за холмом...» —
и сердце встрепенется!

 

11. Эта модная национальная идея

До чего же удивительны хитросплетения исторических явлений и судеб! Кажется, какая может быть связь между темником Мамаем, полчища которого были наголову разбиты на Куликовом поле войсками Дмитрия Донского, и царем Иваном IV Грозным? Оказывается, самая непосредственная.

Мамай не был потомком Чингиза и поэтому не мог стать ханом, более того, он был врагом Чингизидов, и все же он владел всей ордой и даже убил ордынского царя, который, впрочем, как можно прочитать об этом в «Повести о Куликовской битве», был только именем царь, а все дела вершил Мамай. В 1380 году российская доблесть сокрушила разноплеменное войско Мамая, и было тому немало причин, и объективных, и субъективных. Но главная заключалась в том, что русские впервые ощутили себя единым этносом. До этого были московиты, тверичи, рязанцы, смоляне, новгородцы, а на Куликово поле вышли р у с с к и е. Отныне Древняя Русь становилась фактом истории, а на авансцену выходила молодая, зарождающаяся Россия.

Среди субъективных причин поражения татар исследователи называют несогласованность маневров между ними и их тогдашними союзниками — литовцами. В мае 1380 года Ягайло заключил мирный договор с Орденом, чтобы освободить свои войска для похода на Дон, но опоздал с их передвижением всего на один переход. Это намного облегчило задачу Дмитрия Донского.

Литва на ту пору владела почти всей территорией Древней Руси, в том числе Киевом, и предшественник Ягайло, Ольгард, мечтал о создании русско-литовской унии, а его последователь, Витовт, даже объявил себя «великим князем Литвы и Руси», но был разбит татарской конницей Едигея на реке Ворскле (1399 год). Такие вот гримасы истории.

Надо сказать, что в Литве существовало две партии — русофильская, стремившаяся к объединению Литвы и Руси на почве православия, и польскофильская, которая, в конце концов, взяла верх, после того как был оформлен брак польской королевы Ядвиги с Ягайло (1386 год). В результате католическая церковь приобрела большую и важную епархию, а граница романо-германского суперэтноса сдвинулась с Вислы на Днепр.

Дмитрий Донской, разбив Мамая, помог утвердиться в Орде Тохтамышу, но тот изменил союзу Орды и Руси и предал Витовту белокаменую. Враг Тохтамыша, Едигей, разбил Витовта, чуть было не попавшего в плен, но его спас казак Мамай, прямой потомок знаменитого темника, предвосхитивший подвиг Ивана Сусанина. Он завел Витовта в глухой лес, где они блуждали три дня, пока Витовт не пообещал татарину княжеский титул и урочище в Приднепровье, после чего Мамай тут же нашел дорогу из леса. И здесь мы видим все те же гримасы истории.

Именно от крещенного татарина Мамая, во крещении Александра, берет свое начало род Глинских. Одного из прямых потомков Александра, Ивана, так и звали: Мамай. У Мамая было два брата, Михаил (Дородный) и Василий (Темный, или Слепой). Все трое, выступив против короля Сигизмунда и потерпев поражение, бежали в Москву, где перешли на службу к великому князю Василию III Ивановичу, который даже женился на дочери Василия Темного, Елене. 25 августа 1530 года Елена Васильевна Глинская родила первенца, нареченного в честь ближайшего по времени его рождения церковного праздника — Усекновения главы Иоанна Предтечи — Иоанном, ставшим впоследствии Грозным.

Есть предположение, что Глинские владели на Приднепровье селением Мена, расположенным на речке с одноименным названием, служившей естественным рубежом между Русью и Диким Полем, той самой Меной, что была прародиной черноморских казаков Минского (Менского) куреня, возникшего в 1794 году на Кубани. Впрочем, это совсем другая история, и мы остановимся на ней в другом месте.

Глинские пользовались большим влиянием на Василия III, а Елена, по смерти своего мужа, даже стала регентшей при своем малолетнем сыне. Регентство Елены было отмечено успешной борьбой с сепаратизмом отдельных удельных князей, другими значительными деяниями, в частности, проведением денежной реформы. Предполагают, что Елена была отравлена, что, однако, не помешало ее брату, Михаилу Васильевичу, стать активным участником венчания ее сына, своего племянника, на царство (1547 год).

На воцарении Ивана IV Грозного следует остановиться подробнее. Венчался он, достигши семнадцати лет. И до него некоторые из московских властителей считали себя преемственно царями. С одной стороны, как утверждает русский историк Н.И.Костомаров, потому, что царями называлиcь в течение веков ханы. С другой, потому, что русские князья считали себя по женской линии преемниками византийских императоров, титул которых по-русски переводился словом «царь».

Выдумана была даже сказка о присылке византийским императором Константином Мономахом своему внуку Владимиру Мономаху царского венца. Мономах, в свою очередь, завещал регалии (венец, цепь и бармы) своему сыну, Юрию Долгорукову, с наказом хранить их из поколения в поколение, до тех пор, пока Бог не воздвигнет на Руси достойного самодержца. И вот такой нашелся.

Венчал Иоанна Митрополит Макарий. Для придания царскому роду большей важности было придумано «вывести происхождение прадеда святого Владимира, Рюрика, от цезаря Августа». Для этого воспользовались сочиненной в Литве легендой, будто бы брат римского императора жил когда-то в Литве и от него, мол, пошли и Рюрик, и Синеус, и Труворт, которых, по древним летописям, новгородцы призвали к себе на княжение.

А что же Глинские? Дядя Ивана Грозного, Михаил, воеводил на Каме и в Казани, участвовал в Коломенском походе против крымских татар (1556 год), был новгородским наместником. Вот вам и крещеный татарин! Правда, в 17 веке род Глинских в России угас, но другая его ветвь еще более века существовала в Польше и окончательно утратила княжеский титул только к концу восемнадцатого столетия.

В русской истории уделяется до обидного мало внимания Василию III, и зря, ведь это именно он сумел отразить натиск Витовта, а главное — подарил своему народу двадцатилетний мир, за время которого раздробленное до этого государство превратилось в могучую Россию, чего многие современники, кстати, не заметили. А ведь таких примеров на Руси, когда в стране воцарялся столь длительный мир, было совсем немного.

Феодальные войны на Руси шли, как и по всей Европе, но вот ведь парадокс: в Европе все воевали за что-нибудь, а славянские князья не за что-то, а против кого-то, то есть друг с другом. В Европе воевали кто за престол святого Петра, кто за императорский венец, кто за гроб Господень, а в России шли бесконечные междоусобные войны.

Вспомним в этой связи роль Рязани, которая, находясь между враждующими сторонами — московитами и половцами, постоянно противостояла Москве. Дело дошло до того, что в 1208 году Всеволод III подошел с войском к Рязани и сжег город. Правда, людей он пощадил, выведя их из города. Однако это настолько ослабило Рязанское княжество, что сказалось даже через 19 лет, когда к городу подошли татары и рязанцы сдались без боя.

Не будем осуждать Всеволода за жестокость, помня, что в разгар его войны с черниговскими Ольговичами рязанцы собирались его предать и только ждали удобного случая. А с Ольговичами он воевал потому, что те выступали на стороне «поганых», хотя вроде бы и за русскую землю. «Разве тем одним отчина — Русская земля, а нам уже не отчина?» — говорил Всеволод перед походом, излагая свою программу защиты русского единства.

Увы, после смерти Всеволода напасти посыпались на русскую землю пуще прежнего. Пришла пора братоубийств, ослепления князей, а затем и вторжения монголов. И все же наши предки нисколько не сомневались в том, что их восточные соседи — татары, мордва, черемисы, остяки, тунгусы, якуты, казахи — такие же люди, как и тверичи, рязанцы, владимирцы, новгородцы. Тем более что некоторые из перечисленных этносов возникали, что называется, у них на глазах. К примеру, в 1425-1428 годах из татарских орд стали выделяться казахи, а после того как с карты Азии исчезла Белая орда (1455 год), оформились первые племенные союзы казахов — джузы.

Идея национальной исключительности была всегда чужда русским людям, и их нисколько не шокировало, что на патриаршем престоле сидел мордвин Никон, а русскими армиями руководили потомки черемисов — Шереметевы и татар — Кутузов. Да что там главнокомандующий русской армией, если татарская кровь текла даже в жилах самого Иоанна Грозного? Как говорил историк Ключевский, поскребите любого русского и вы обязательно найдете в нем татарина.

Первые общины «служилых» татар в Москве стали появляться начиная с XV века. Служилыми они назывались потому, что их приглашали в качестве воинов для защиты рубежей Московского княжества. В 1408 году ордынский военачальник Шаримбек помог отстоять Москву от литовцев. Именно этот год считается датой официальной прописки татар в столице.

Удивительная пластичность русских, их восприимчивость к другим культурам позволяла включать в состав своего этноса не только принявших государственное мировоззрение — православие, но и остававшихся мусульманами. Василий II получил в лице татар настолько квалифицированных воинов, что боеспособность войска удивляла самих москвичей. В 1456 году, во время очередного конфликта Москвы с Новгородом, московские ратники разграбили Старую Руссу и повезли добычу домой, оставив заслон в количестве 200 всадников из татар. Несмотря на крайнюю малочисленность, они не только смогли противостоять неожиданно появившемуся новгородскому войску численностью в 5 тысяч человек, но и наголову разбили новгородцев. И пусть эти конные стрелки были для русских всего лишь наемными воинами, они женились на русских женщинах, и их дети и внуки делались русскими.

Наряду с татарами в великорусский этнос вошли угрофинские племена. Одни из них, приняв православие, слились со славянами настолько, что забыли свои былые самоназвания. Это меря, мурома, голядь, заволоцкая чудь. Другим удалось удержать имена своих предков: чуваши, черемисы (мари), вотяки (удмурты), мордва, ижора, вепсы и другие. Однако это не мешало их контактам с русскими, а поскольку они жили в своих привычных ландшафтах, то есть дома, их общение с русскими было симбиозом, и, усложняя, оно только укрепляло этническую систему.

Не все мусульмане приходили в Москву исключительно ратниками. К примеру, касимовские татары составили воинскую рать, сделавшись впоследствии казаками. Зато выходцы из Нижнего Новгорода становились разносчиками, старьевщиками, коробейниками — хозяевами собственного дела. Даже сейчас большая часть носильщиков трех крупнейших вокзалов столицы — Казанского, Ленинградского и Ярославского — это татары.

Мусульмане занимали целые улицы и жили в слободках на Сретенке, Мещанке, в Марьиной роще, Кукуй-городе. Отсюда на карте Москвы чисто тюркские названия — Арбат, Ордынка, Балчуг. Мусульмане показывали относительно высокую стойкость перед ассимиляционным процессом, однако первые из татар, в особенности те, что не приняли почему-либо ислам, смешались с русскими, составив цвет русской культуры. Вот только несколько тому примеров.

Из татар пошли Аксаковы, Алябьевы, Апраксины, Аракчеевы, Арсеньевы, Ахматовы, Бабичевы, Балашовы, Басмановы, Батурины, Бекетовы, Бердяевы, Бибиковы, Бильбасовы, Боборыкины, Булгаковы, Бунины, Бутурлины, Бухарины, Вильяминовы, Гоголи, Годуновы, Горчаковы, Державины, Измайловы, Кантемировы, Карамазовы, Карамзины, Кириевские, Куракины, Курбатовы, Милюковы, Мичурины, Рахманиновы, Салтыковы, Строгановы, Таганцевы, Талызины, Тютчевы, Уваровы, Урусовы, Ушаковы, Чаадаевы, Шереметьевы, Шишковы, Юсуповы и многие другие. Именно взаимодействие двух великих этносов — славянского и тюркского — образовало неповторимый тип московского жителя, в котором причудливо сочетаются элементы обеих культур, азиатской и европейской.

Мы говорим о Москве, но еще в большей степени эти процессы затронули Поволжье, другие районы России. И не только в плане отатаривания. Потомки половцев, например, сменив традиционный славянский суффикс принадлежности «ов» (Петров) на тюркский — «енко» (Петренко), стали запорожскими и слободскими казаками. Запорожцы, в свою очередь, породили такой своеобразный этнос, как кубанское казачество. Но даже казаки не выделяют себя как народ, справедливо полагая себя сословием. Тем более и речи не ведут о своей исключительности. О своеобычности — да, но только не об исключительности.

Между тем находятся в последнее время политики, играющие на национальных чувствах русских, противопоставляя их другим народам. К сожалению, идеи охранительного национализма находят своих сторонников не только в среде оголтелых национал-патриотов типа Баркашова. На лозунгах русского патриотизма пытался выиграть выборы 2000 года кандидат на должность главы местного самоуправления генерал Ю.Н.Антонов. Номер не прошел: за разжигание неприязни одних социальных групп населения к другим кандидат был снят с дистанции, и мы бы не вспомнили сейчас о нем, если бы не высокий личный рейтинг, показанный им во время предвыборной кампании. А это значит, что проповедуемые им идеи охранительного русского национализма имеют немало сторонников.

Искать причины своих бед в других этносах — занятие бесперспективное, но не безобидное. Между тем, Юрий Николаевич убежден, что все наши беды идут от «нерусей», в частности, от жидомасонов. Он заявляет себя глубоко верующим человеком и сожалеет, что религиозное прозрение пришло к нему слишком поздно, однако забывает, что православная вера объединяет в нашей стране не только русских.

Во время своей предвыборной кампании Юрий Николаевич посетил наш музей, и в разговоре с ним я невольно коснулся его религиозности. Оставлю без внимания его убеждения, остановлюсь исключительно на его притязаниях. Если мы хотим, чтобы нас уважали, убеждал меня Юрий Николаевич, необходимо помнить, что мы русских кровей, что именно русским определено Богом особенное служение, составляющее смысл русской жизни во всех ее проявлениях.

— Это служение заключается в обязанности хранить в чистоте и непогрешимости догматическое вероучение, принесенное на землю Господом Иисусом Христом.

Нечто подобное я уже слышал. Несколько лет назад в музее была развернута выставка русской православной иконы, на открытие которой мы пригласили владельца икон, известного иконописца, иерея Георгия Иващенко. В приватной беседе он тоже говорил о незыблемости церковных догматов. Но то был священник, имеющий в Краснодаре свой приход, рукоположенный в сан священника архиепископом Екатеринодарским и Новороссийским владыкой Исидором. А здесь — молодой еще человек, генерал, в прошлом выпускник академии генерального штаба.

— Брали ли вы когда-нибудь в руки Библию? — cпрашивал он меня и сам же отвечал: — Конечно же, брали. Поняли ли вы изложенные в ней истины? Скорее всего, нет. Без проводника, способного растолковывать слово Божие, нам не обойтись, а таким проводником может быть только церковь.

Мне не хотелось с ним спорить, и я попытался перевести разговор в другое русло:

— А как нам относиться к апокрифам, к не признаваемым ортодоксальной церковью книгам, таким, к примеру, как произведения священника Меня?

— Мень потому и поплатился своей жизнью, что взялся за неугодное Богу дело. Всякие разговоры о необходимости перевести церковные книги, да и сам обряд богослужения, с церковнославянского на современный русский язык кощунственны уже потому, что только церковнославянский язык обеспечивает нам необходимую связь с Космосом (?).

Генерал напомнил, что именно церковь собрала вокруг себя русских людей, что именно под скипетром русского православного государя русские объединились в народ, вышедший на историческую сцену, что именно церковь благословила русский народ на высоко духовное служение. Благословение это облеклось в форму пророчества о будущей великой судьбе России как последнего оплота истинной веры. Именно церковь сообщила нашему народу бесценное качество русской соборности — сознание духовной общности народа, коренящейся в общем служении, в общем долге, имеющей конкретную цель — посильно приблизиться к Богу.

И тут я с ним не спорил, но дальше начинались страсти почище господних. Оказывается, воплощение нравственного идеала требует соответственной социальной организации народа. Хватит бесконечных разговоров о России народов, надо говорить о России для русских. Генерал не скрывал своих националистических убеждений, и здесь уже надо было не просто возражать, а, может, даже схватиться за грудки, да только Юрий Николаевич поспешил раскланяться. Спор оборвался на полуслове.

Выборная кампания, о которой я сейчас говорю, была ознаменована самоотставкой бывшего губернатора края Н.И.Кондратенко, во многом виновного в том, что некогда спокойный регион — многонациональная Кубань — буквально ощерился в поисках внешних врагов — инородцев. Ну, что ж, на то мы и красный пояс. По счастью, в других регионах страны этот расистский национализм не проходит. Особенно в рабочих регионах. Это видно хотя бы по тому, как популярен в шахтерском Кузбассе Амангельды Тулеев. Популярен как носитель патриотических ценностей. И никого при этом не смущает его «неарийский» облик. И нет ему нужды менять на славянское свое казахское имя.

 

12. По образу и подобию нас Cоздавшего

 С отцом Георгием я познакомился в канун Рождества 1996 года в его мастерской при Центре народной культуры Кубани, и тогда же получил его согласие выставить свои произведения в Староминской. Экспозиции его икон демонстрировались в Москве и Ленинграде, в Риге и Новгороде, в дальнем и ближнем зарубежье. В нашем крае выставка побывала в Анапе и Новороссийске, в Северском и ряде других районов. Заполучить ее мне казалось весьма престижным, хотя я и понимал, что дело здесь не в престижности, а в возможности приобщиться к духовным высотам, способствовать нравственному воспитанию населения, особенно молодежи.

Высшее светское образование Георгий Николаевич Иващенко получил на художественно-графическом факультете Кубанского госуниверситета, который окончил в 1981 году. Иконы начал писать еще на студенческой скамье, активно участвовал в городских и краевых выставках. Несколько лет у него ушло на овладение технологией иконописи, и в 1986 году он был посвящен в иконописцы. Рукоположение в сан было произведено по древнему церковному чину. Главное требование церкви при этом — творческое послушание иконописца.

Иващенко охотно рассказывает о том, как создается икона, но раньше него я прочитал об этом у Рериха, и не в специальном труде, а в его рассказе «Иконный терем», написанном в 1899 году. Всякие иконные обычаи на Руси, утверждал Рерих, повелись еще от уставов афонских. Иконы создавались по строго заведенному порядку. Первую и главную основу ложили на липовую или дубовую доску знаменщики, они же делали, или, как тогда говорили, знаменили рисунок. По нему лицевщики писали лики, а долицевщики — все остальное, доличное: ризы и прочие одеяния. Завершали работу мастера травного дела, прописывали вокруг святых угодников небо, горы, пещеры, деревья, в проскребку наводили на небо золотые звезды или лучи. Златописцы обводили венчики и поле иконы сусальным золотом.

Меньшие мастера — левкавщики и терщики — готовили левкас, иначе говоря, гипс на клею, терли краски. Подначальные люди готовили доски, склеивали их, выглаживали хвощом. Надо ли говорить, что все эти обязанности — левкавщика, терщика, знаменщика, лицевщика и долицевщика, травщика и златописца — нынче выполняет один человек. А вот требования к иконописцу, работающему по старинному чину, сохранились прежние. Быть смиренну, кротку, благоговейну, не празднословцу, не смехотворцу, не сварливу и не завистливу. Пуще глаза беречь чистоту душевную, жить в постах и молитвах. Образ Господень писать с великим тщанием.

Именно эти качества называл отец Георгий в качестве главных в своей работе. Называл в долгих и задушевных беседах со мной у меня дома, где я поселил его на время размещения в музее икон. Называл не заученно, не по-книжному, хотя Рериха, наверное, читал. Наверняка даже читал. Во всяком случае, трепетно говорил о его творчестве и осуждал за богоотступничество, за попытки синтезировать православие в единую космическую религию, за что, дескать, и был предан анафеме.

Православие, говорил отец Георгий, сильно своей догматичностью. Именно этим оно отличается от католицизма, терпимого к разного рода религиозным реформам, тогда как православие остается верным церковной традиции. Отсюда и название — правильно славить Бога.

— А как нам быть с языческими пережитками в нашей вере, в нашей обрядности? — спрашивал я отца Георгия.

— Это наши пережитки, и они органически вписываются в в наше религиозное сознание, тогда как буддизм, к которому склонялся Рерих, совершенно чуждая нам религия, и синтез с нею православной веры только разрушает наш менталитет.

Признаться, я не во всем был согласен со своим гостем, но, гостеприимства ради, не пытался ему возражать, и если делаю это сейчас, то только потому, что не мною доказано: в наш век, век узкой специализации, фигура Николая Константиновича Рериха представляет собой воистину уникальное явление. Про таких говорят: они опередили свое время.

Разносторонность его дарования была столь велика, что невольно напрашивается сравнение с великими творцами Ренессанса. «Когда я думаю о Николае Рерихе, — говорил Джавахарлал Неру, — я поражаюсь размаху и богатству его деятельности и творческого гения. Великий художник, ученый и писатель, он касался множества аспектов человеческих устремлений». Воистину талантливый человек талантлив разносторонне.

«Он принадлежит всему миру», — говорил об отце младший сын Николая Константиновича, Святослав Николаевич, и был безусловно прав, так как живописное и документальное наследие художника и мыслителя изначально оказалось разбросанным по разным странам и вряд ли когда-либо будет собрано воедино. Вся жизнь его окутана глубочайшей тайной. Взять хотя бы его беспримерное путешествие по Центральной Азии, продолжавшееся почти пять лет. Если маршрут его, в общем-то, более или менее известен, то истинные цели экспедиции до сих пор остаются загадкой.

Выбор маршрута не выглядел случайным: он начался в долине Катуни, которая, в свою очередь, берет свое начало в горах Алтая, являющихся согласно тайному учению Каббалы — Шамбитион — духовным полюсом нашей планеты. Как утверждают легенды и как свидетельствовал сам Рерих, именно здесь он был допущен в недоступные для непосвященных врата в страну Шамбалу. На западе ее называют страной Грааля, алтайские староверы размещают ее в горах Алтая и называют Беловодьем. Достоверно известно лишь то, что находится она в окружении восьми снежных гор, напоминающих лепестки лотоса.

В мировоззрении Рериха причудливо переплелись культуры Востока и Запада. Этот синтез можно видеть и в его картинах. Мостом славы, северным сиянием, напоминающим, по словам художника, «невнятные глазу духовные накопления», соединены в них Русское Радонежье и Гималаи. На Востоке чрезвычайно широко распространен культ русского праведника Сергия Радонежского, который, как утверждают легенды, посетил в одном из своих прошлых перевоплощений Шамбалу. А ведь в нее приходят только люди высочайшей духовности.

В незапамятные времена с далекой звезды, находящейся в созвездии Орион, на землю упал чудесный Камень. На месте, где он упал, и была основана Шамбала — Твердыня Света. Этот камень, этот посол далеких миров, содержит некое вещество, помогающее хранить вибрации дальних миров, передающих посвященным сокровенное первичное знание. Такой же камень, камень-звезда, прочертив метеором свой путь по небу, указал волхвам рождение будущего Спасителя.

У Рериха Орион символично присутствует в картине «Матерь Мира». После Атлантиды, когда Люцифер нанес удар культу Духа, Матерь Мира, духовная Матерь Христа и Будды, сокрыла Свой Лик и запретила произносить Свое Имя, пока не пробьет час Светил и не восторжествуют Добро и Справедливость. У Матери Мира — лиловая аура, и Рерих изобразил ее на лиловом фоне. Это — великое явление Женского Начала, хотя на картине она представлена в виде обыкновенной земной женщины. Впрочем, обычной ее не назовешь — столько в ней красоты, величия и духовности.

В картинах Рериха не только много гор, но и много неба. Это и понятно, если вспомнить миф о происхождении гор. Когда Создатель трудился над оформлением тверди, он занимался, прежде всего, равнинами, которые могли бы дать человечеству хлебопашество. И тогда Матерь Мира сказала: «Да, люди найдут на равнинах и хлеб, и торговлю, но когда золото загрязнит равнины, куда пойдут чистые духом для укрепления?» Создатель ответил: «Дадим им горы. Пусть некоторые будут их бояться, но другим они будут во спасение». Горы возвысят человека над бренностью жизни, приблизят его к небесному престолу. Горы это путь к высоте.

Именно эта концепция отражается живописными средствами в десятках и сотнях картин, которые Рерих посвятил священным Гималаям, а в прозе — в пересказанных им космических легендах, расшифрованных криптограммах Востока.

Вот одна из таких легенд. Даже и не легенда, а космогоническая индусская сказка. Жило на земле ужасное животное, пожиравшее людей. Однажды оно преследовало намеченную жертву, и человек, спасаясь от него, нырнул в озеро. Чудовище — за ним. Ища спасения, человек взобрался на спину чудовища и схватился за торчащий гребень. Чудовище не смогло скинуть человека и устремилось бешеным бегом, ожидая, когда человек изнурится. Оно так ускорило свой бег, что искры летели из-под его ног огненным хвостом. Чудовище взмыло в небо и навечно унесло с собой человека. Герой погиб, превратился в огонь, но ценой своей жизни спас человечество.

Человеку казалось, что своим отчаянным положением он спасает других, спасает всех нас. Так оно и было. И поэтому, когда мы видим в небе комету, сердца наши наполняются благодарной любовью к вечно усремленному в высь нашему отважному огнеликому спасителю. У Рериха есть картина, которая так и называется — «Звезда героя». В художественном отношении картина весьма проста. Всего то и деталей — что хвостатая огненная звезда в голубом небе. А как много в картине пафоса, как много глубокого философского обобщения.

А еще в картинах Рериха много коней. Удивительно красивы эти создания природы, но Рериха прельщает не видимая красота, а символика. Вот красные кони — знаки человеколюбия. В книге «Сердце Азии» Рерих описал замечательный обычай лам восходить в ненастную погоду на вершины и с молитвой разбрасывать маленькие изображения красных коней в помощь страждущим путникам. Как не вспомнить здесь сказания Северной Двины, где Прокопий Праведный, сидя на высоком берегу мощной реки, молится за неведомых рыбаков, возможно, терпящих бедствие.

Или взять, к примеру, белых коней, на которых мы видим героев всех без исключения саг. На белых конях восседали Флор и Лавр. На белых конях мчались валькирии. В древнем Иране это конь Исфагана, в Литве — конь бога Световита. На белом коне поражает копьем дракона Святой Георгий. Именно белый конь принадлежит в сказаниях героям. Но он и сам — как герой, этот конь счастья. Именно белому коню предоставлено ходить одному, принося людям великую весть.

Таким одиноким вестником изображен белый конь в картине Рериха «Сокровище мира — Чинтамани». Конь с огненной ношей Чинтамани — чудесным камнем, спасителем мира. По непроходимым скалам и ледяным пещерам движется конь со своей бесценной поклажей. Вся мудрость, вся слава, весь блеск сосредоточены в этой поклаже. Это — весть Шамбалы.

Не многим людям удается найти Шамбалу, не многим людям даруются ее вести, спрятанные в ней первичные, божественные знания. И хотя Рерих представлял Шамбалу как реально существующую землю, очевидно, надо искать ее, как и ее сокровища, не на Алтае и даже не в Гималаях, а в своем сердце, воспитывая в себе высокую духовность и нравственность.

Рерих утверждал, что он достиг Шамбалы. С уверенностью можно сказать только то, что это был исключительно высокодуховный, высоконравственный человек. Как и вся его семья — сыновья Святослав и Юрий, жена Елена Ивановна. Когда лет двадцать тому назад альпинисты из Новосибирска прошли по хребту, связывающему пик Рериха с матерью Алтайских гор — Белухой, они назвали одну из открытых ими вершин именем Урусвати, как называли в Индии Елену Ивановну Рерих. И это было не только знаком любви к этой удивительной женщине, делившей с мужем все тяготы их беспримерной экспедиции, но и знаком уважения к ее мужу — великому россиянину Николаю Константиновичу Рериху.

На выставке Рериха экспонировались работы, широкому кругу поклонников его творчества малоизвестные, так как они собраны, в основном, в частных коллекциях и в музеях США, а на родине живописца известны исключительно в копиях. На нашей выставке они были представлены образцами, изготовленными с применением новейших принтерных технологий, дающих, по словам специалистов, практически полное тождество цвета, не говоря уже о размерах полотен, один к одному повторяющих оригинал.

...Так уж получилось, что выставка икон Георгия Николаевича Иващенко прибыла к нам из зарубежья: это была первая его российская выставка после США. Заполучили мы ее при посредничестве Центра народной культуры Кубани, с представителем которого — заведующим отделом экспозиционно-выставочной работы Владимиром Георгиевичем Донских — разместили иконы в картинной галерее музея, первыми услышав от него об успехе, с каким прошла эта выставка в США. Казалось бы, какого успеха можно было ожидать в протестанской или католической среде, однако в Америке ее смотрела, в основном, русская диаспора, а она, в подавляющем своем большинстве, свято сохраняет веру отцов.

Владимир Георгиевич Донских не только помог нам разместить в музее иконы, но и вызвался быть первым экскурсоводом на этой, во многом необычной для нас, выставке. Особенно ценными были его замечания об особенностях творческой манеры иконописца. Он обращал внимание посетителей на непременную узнаваемость икон кисти отца Георгия и на вопрос, какие образцы иконописец использует для подражания, к какой иконописной школе можно отнести Иващенко, отвечал, что иконописец не творит нечто новое, а «воображает» уже существующий образ, делает список с Первоиконы — с Образа Божия в человеке. В старину иконопись так и называли — «раскрытие образа». Отсюда — древнее название иконных красок — «раскрышки».

Именно краски определяют художественный облик любой иконы. У Иващенко краски символически значимые — это тертые камни, размешанные на яичном желтке. Цвета на его иконах соответствуют цветам растертых камней, они словно бы представляют окружающий художника мир. В отличие от новомодных живописцев Иващенко не изобретает оттенки цвета на палитре, а ищет их в Природе, берет то, что создано Творцом. Задача эта архитрудная, так как палитрой для него является сам мир: берега рек, склоны гор. Именно в решении этой задачи проявляется творческое послушание иконописца.

На открытии выставки выступил сам отец Георгий, который интересно говорил об особенностях применяемых им красок, о следовании русской иконописной традиции. По его словам, он все время пишет икону своей души, свою внутреннюю икону. Краски у него густые, плотные, совсем как у старых византийских мастеров. Здесь сказывается географическая близость благословенной кубанской земли к Византии, большая, чем, скажем, к Московии. В Московской школе иконописи, хотя она и формировалась под влиянием греков, утвердился открытый чистый цвет, который не был характерен для греков. В Южнорусской — цветовая гамма совсем иная, потому что и вмещающий ландшафт у нас совсем другой, а Иващенко пишет свои иконы, что называется, землей. Землей, на которой он родился, на которой живет и трудится.

В известном смысле каждый из нас может стать создателем своей внутренней иконы, и неважно, сколько камней мы при этом употребим. Мы слишком долго разбрасывали камни, и вот пришла пора, говоря по Екклесиасту, собирать камни — камни в фундамент новой нашей нравственности, создавать в своей душе свою икону — икону по Образу нас Создавшего. Именно таким путем идет иконописец Георгий Николаевич Иващенко.

Именно таким путем, как нам кажется, шел и его великий предшественник Николай Константинович Рерих. Этот путь называется путем Бога. Наша церковь никогда не поощряла богоискательства, всегда выступала за чистоту православной веры, однако богоискательство лежит в природе русского человека, идет, очевидно, еще от нашего язычества, и поэтому можно ли ставить Рериху в вину поиски единой синтезированной веры, попытки строительства единой космической религии? Церковнослужителю это не к лицу, а какой может быть спрос с рядового верующего? Священнику это, естественно, возбраняется, но художник — не священнослужитель, тем более не священнослужитель генерал, пытающийся быть святее самого папы.

С введением на Руси христианства пантеон языческих божеств был порушен, однако многие из божеств не сошли со сцены, а трансформировались в христианских святых, стали отождествляться с ними. Особенно это касалось божеств так называемого высшего уровня. Перун стал святым Ильей, Велес — святым Власием, Ярила — святым Юрием (Георгием). Нисшие уровни оказались еще более устойчивыми, создав сложные сочетания с господствующей религией (так называемое «двоеверие»). Именно этим православие в первую очередь отличается от католицизма.

Так что же, спрашивается, зазорного в поисках Рерихом единых корней православия и буддизма? Тем более, если принять во внимание, что породить буддизм могли наши же с вами пращуры — славяне? Лично меня всегда интересовало не различие, а единство различных культур и религий. Что наши предки переняли от скифов, что они могли передать индусам? В самой постановке этого вопроса больше прока, чем в бесконечных противопоставлениях одних народов другим.

Больше всего мне по душе то место из послания Святого апостола Павла к колоссянам, где говорится: «Нет ни Еллина, ни Иудея, ни варвара, ни Скифа, ни раба, ни свободного, но все и во всем Христос». Прежде всего, это еще одно свидетельство существования великого народа скифов. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что скифы названы здесь в числе немногих народов и не отнесены, как можно было бы предполагать, к варварам. И, наконец, апостол говорит об интернациональном характере христианства. Ну, чем не свидетель на негласном процессе наших дней: семит против антисемита, и наоборот?

 

13. За чистоту православной веры

Открытие в музее выставки русской православной иконы состоялось в канун большого церковного праздника — Сретения иконы Владимирской Божьей Матери, и было весьма символично, что заглавной на выставке оказалась Владимирская Богоматерь кисти отца Георгия. Созерцательный, внешне неяркий и вместе с тем аристократически утонченный образ обладает громадной силой пластического воплощения, однако только ли этим он интересен современному художнику? Смеем думать, не только этим.

Привезенная когда-то из Византии, написанная, без сомнения, греческим мастером, икона стала воистину общерусской святыней. В 1395 году она спасла Москву от нашествия Тимура и еще как минимум дважды уберегала столицу от вражеских полчищ. Именно любовь к отечественной истории, как нам кажется, двигала кистью отца Георгия, когда он писал свою чудотворную. Не случайно в галерее ликов святых на его иконах можно видеть и великого князя Александра Невского, и членов невинно убиенной царской семьи — царя Николая и царицу Александру, великих княжон Ольгу, Татьяну, Марию, Анастасию и цесаревича Алексея, многих других, памятных по истории, лиц.

Чтобы понять роль и место православной иконы в современной русской культуре, необходимо определить религиозную, социальную и ментальную ипостаси православия, православной церкви. С религиозной и социальной функциями, думается, все понятно. В религиозном аспекте церковь является хранительницей догматов, носительницей определенных традиций. В социальном — ее сущность определяется местом, которое она занимает в государственной иерархии. Сложнее обстоит дело с эмоциональным аспектом.

Любая религия — это форма определенного мироощущения, а значит, ментальности человека. Поскольку та или иная ментальность воспитывается с детства, впитываясь с молоком матери, мы, русские, осознаем себя православными, что называется, априори, независимо от степени нашей религиозности. Во многом — благодаря сокровищам древнерусской культуры, храмам и иконам, сохранению традиций иконописной техники.

Отец Георгий — истинно русский православный живописец — представляет Южнорусскую школу иконописи, более других тяготеющую к традициям мастеров Византии. Взять хотя бы его «Распятие Господнее» и «Распятие» из Музея древнерусского искусства имени Рублева, написанное, как говорят специалисты, под несомненным влиянием греков. При написании своей иконы отец Георгий тоже испытывал это влияние. К сожалению, московская икона утратила свои поля, что нарушило пропорции первоначальной доски, которым византийские иконописцы придавали большое значение при определении общего строя композиции. Как же вышел из этого затруднения отец Георгий? В поисках нужных пропорций он несколько сдвинул фигуру Христа, отдалив ее и от Марии, и от Иоанна и как бы расширив рамки иконы. При этом, как и задумывалось, он максимально приблизился к оригиналу, хотя внешние различия вроде бы и налицо.

Главное — это бережно соблюсти традицию, полностью сохранить, тщательно донести до зрителя все эмоциональные моменты. Жалостливо воздетая длань Марии, сиротливый жест правой руки апостола, сильно выгнутое тело Христа, его бессильно упавшая на плечо голова — все эти детали можно встретить и на московской иконе, и на византийских иконах XIII — XIV веков, и на иконе кисти отца Георгия. Как и византийских мастеров, художника особенно волнует психологизм образа. Посмотрите, как выразительно у него лицо Иоанна. Написанное просто и естественно, оно убедительно передает чувство глубокой непреходящей скорби. Возле иконы нельзя не остановиться, нельзя остаться безучастным к изображенному на ней действу.

И еще одна деталь, восходящая к византийской манере письма: отсутствие открытого, чистого цвета, который утвердился, скажем, в московской школе живописи, но не был характерен для греков. Плотные, густые краски отличают большинство работ отца Георгия: «Господь Вседержитель», «Спас Нерукотворный», «Пресвятая Богородица Блаженное Чрево», «Святая Преподобная Мария Египетская», «Святой Преподобный Амвросий Оптинский Чудотворец», «Святой Преподобный Сергий Радонежский Чудотворец». И даже, что несколько удивительно, его «Пресвятую Троицу».

Вспомним гениальное произведение Андрея Рублева. Как во всяком большом художественном произведении, в нем все подчинено основному замыслу — и композиция (мотив круга, небесной сферы), и линейный ритм, и цвет. Но, пожалуй, самое замечательное в иконе Рублева — это ее колорит. Она воздействует на зрителя, прежде всего, своими красками, в которых есть ни с чем не сравнимая певучесть. Именно краски определяют художественный облик его иконы — ясный, чистый и гармоничный.

Совсем не так у отца Георгия: надо быть очень смелым живописцем, чтобы написать «Пресвятую Троицу» так, как ее написали бы греки. Тень у Рублева почти отсутствует, если он и вводит темное пятно или сгущенный цвет, то лишь для того, чтобы подчеркнуть светлую природу граничащего с ними цвета. У отца Георгия краски темные, как будто они потемнели от времени. Совсем как у византийцев.

Дело здесь, видимо, в том, что родство с греками у нас не только географическое, но и духовное, я бы сказал, ментальное, а икона для отца Георгия — это не только произведение изобразительного искусства, но главным образом способ отображения его внутреннего мироощущения, откровение в красках о мире и человеке.

Вспомним из Библии, как творит Бог мир и человека. Мироздание является в Божественном акте из небытия: «И увидел Бог, что это хорошо». Иначе обстоит дело с сотворением человека, духовная сущность которого создается по образу и подобию Божию. «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему». В этих словах Библии — основание и начало иконописи.

«Образ» по-гречески — это «икона». Бог изобразил в человеке свой образ — икону, а художник ищет в Человеке образ Божий, возвышая его до существа иконообразного. В этом — роль русской православной иконы в современной культуре.

Однако, чтобы предмет нашего разговора был еще более понятным, совершим небольшой экскурс в отечественную историю. Христианство, как известно, появилось две тысячи лет тому назад, тысячу лет тому назад произошло крещение Древней Руси, а вскоре (в 1054 году) произошел раскол христианства на православие и католичество, и Русь, изначально тяготевшая к Византии и принявшая христианство по греческому обряду, стала оплотом борьбы за чистоту христианской веры.

Вообще-то крещение Руси — это тема особого разговора, к которому мы еще обратимся и в котором нас будет интересовать, было ли введение христианства единовременным актом или это был длительный и небезболезненный процесс, на что ориентировался русский вариант христианства — на Запад или на Восток, что лежало в основе крещения Руси — религия или политика. А сейчас мы как факт примем явление русской схизмы — взятие на себя миссии оберега Европы от всяческой напасти, и прежде всего от надвигавшейся с Востока новой волны кочевников.

Русское слово «православие» — это перевод греческого «ортодоксия» («ортос» — «правильный», «докса» — «слава», «славление»). Противоречия между Западной — Римской и Восточной — Византийской церквами возникли не вдруг, а накапливались годами, касаясь как догматов, так и церковной практики. К примеру, в православии считается, что Дух Святой исходит от Отца через Сына, тогда как в католицизме считается, что он исходит и от Отца и от Сына. В православии считается, что Богоматерь не имела личного греха, но несла последствия греха первородного, тогда как в католицизме существует догмат о непорочном зачатии Девы Марии, что подразумевает отсутствие не только личного, но и первородного греха. В части церковной практики налицо различное отношение к языку богослужения: в России оно осуществляется на церковнославянском, в католических странах — на национальных языках и на латыни.

Мы назвали лишь несколько вероучительных и обрядовых различий православия и католицизма и не намерены углубляться в эти вопросы. Для нас важно, что православие и католицизм — это две ветви одного дерева христианства, и нас сейчас не интересуют различия между этими верами. Спросите любого русского и любого католика: «Вы христианин?» — и оба наверняка ответят утвердительно, даже если и не являются верующими, не служат Христу.

А теперь зададимся вопросом: что для нас означает быть христианином? Католик, отвечая на этот вопрос, вряд ли начнет говорить о приверженности своей вере, а заговорит о своей порядочности. Для него его вероисповедание проявляется главным образом на этико-бытовом уровне. Русский, отвечая на такой же вопрос, непременно уточнит: «Я христианин православной веры». Для нас быть православным — значит, не быть, скажем, немцем, евреем или турком. Наше вероисповедание отождествляется, прежде всего, с национальной традицией.

Хорошо это или плохо — речь не об этом. Плохо, когда именно на этой почве взрастает национальный патриотизм, проявляется наше извечное бахвальство, за что нас, русских, очень не любят на Западе, хотя должны бы, кажется, быть нам всегда благодарными. Хотя бы за то, что мы не раз выносили весь мир на своем горбу. И началось это еще с Батыева нашествия.

Несомненной заслугой Руси перед мировой цивилизацией стало то, что она в своей борьбе с татаро-монголами грудью защитила чуждые ей католические монастыри, где нас, русских, к слову говоря, предавали анафеме. Говорят, последний удар Киеву нанесло монгольское нашествие. Это не так. Южную Русь, как известно, покорили вовсе не татары, а литовцы. Многочисленные поползновения католической Европы на независимость русского государства привели в итоге к потере нами части исконно русских территорий и до сих пор аукаются нам в форме разнузданной русофобии, идущей из католической Польши, и особенно из католической части Украины.

У Руси, как и любого другого государства, были всегда и естественные друзья, и естественные враги. Искренним другом Руси была Византия, хотя сами греки русским не нравились: русские считали их льстивыми и корыстолюбивыми. По счастью, культура Константинополя не зависела от пройдох, торговавших в Херсонесе, да русские с ними, в общем-то, и не общались, а искусство, в том числе иконописное, шло к нам из Константинополя. И когда в страшный для православия день 13 апреля 1204 года Константинополь пал, захваченный крестоносцами, всем стало ясно, что от папистов ждать милости не приходится и Русь, как клещами охваченная с севера и юга крестоносными воинствами, может погибнуть.

От железного натиска католицизма Русь защитил преподобный великий князь Александр Невский. Чтобы сохранить религиозную свободу, он пошел даже на союз с татарами, пожертвовав частично политической свободой страны. Его борьба с тевтонцами и смирение перед Ордой имели единственную цель — сохранить православие как источник нравственной и политической силы русского народа. Своей дальновидной политикой он уберег зарождающуюся Россию — не Русь, а именно Россию! — в ее инкубационной фазе, а после рождения России на Куликовом поле в 1380 году ей уже никакой враг был не страшен.

Говоря о роли церкви в этнической истории государства, необходимо особо выделять ее ментальную ипостась. В эмоциональном плане любая религия — это форма мироощущения. Излишне спорить, чья религия лучше: каждый выбирает себе ту, которая отвечает его психологическому настрою. Вот почему самый худший вид агрессии — это противопоставление по религиозному признаку.

Что бы там не говорилось об исламском фундаментализме, но именно Европа явила миру практику религиозных войн. К сожалению, и сегодня католицизм не изменил своей агрессивной сущности. Отсюда — трагедия сербов. Отсюда — провокации против православной церкви в сегодняшних Эстонии и Украине. Отсюда — покусительство Запада на традиции русской православной иконописи.

Однако вернемся во времена Александра Невского. Религиозная свобода, которую князь предпочел свободе политической, легко могла обернуться несвободой, и это в корне изменило бы наш менталитет. Мы выбрали себе православие, и, значит, не можем не быть православными. Если ты православный — ты русский. Если ты истинно русский — ты истинно православный.

Попытки крестоносцев создать на месте Византии Латинскую Империю с треском провалились. Не были успешными и призывы папы подавить русских схизматиков. Но они были, такие призывы, и диктовались они не только материальными соображениями, но, прежде всего, чувством отрицательной комплиментарности к соседним культурам.

Говорят, Европа несла в восточнославянские земли свою культуру, называют ее даже общечеловеческой, хотя ни раньше, ни позже общечеловеческой культуры не существовало, и вклад в мировую цивилизацию, скажем, той же христианской Византии или твердо стоявшей на своей земле, на позициях своей православной веры Древней Руси был не менее велик и ценен, чем вклад католической Европы. Сегодня древнерусская живопись, имевшая множество школ — Новгородскую, Псковскую, Ростово-Суздальскую, Тверскую, Московскую — признана одной из вершин мирового искусства. Смеем думать, что в иконописи всегда существовала и Южнорусская школа, ярким представителем которой является наш земляк Георгий Иващенко.

Наглядным примером отрицательной комплиментарности католицизма к православию является навязывание им своих традиций в иконописи, для православия не приемлемых, — писания маслом на холсте вместо писания землей по доске. Моменты эти далеко не формальные, ибо материалы для иконописи отбираются духовным опытом народа, и происходит это в течение многих веков. Не металл и не камень, формально не запрещенные, а именно дерево стало основой для русской иконы. Оно напоминает и об орудии человеческого грехопадения — дерево в раю — и об орудии человеческого спасения — крестное дерево на Голгофе. Вот почему доска для русской иконы — это больше, чем просто материал. Это своего рода символ.

На выставке в Староминском музее было представлено более 30 живописных работ Иващенко — икон и парсун, а всего им к этому времени было написано более трехсот икон. Здесь и лики святых, и многоплановые по исполнению произведения, такие как «Воскрешение Лазаря» или «Видение Иоанна Лествичника». О «Распятии Господнем» мы уже рассказывали: оно сильно напоминает «Распятие» из Музея древнерусского искусства, и все же нисколько не подражательное. Художник, написавший московское «Распятие», находился под сильным влиянием Феофана и работавших в Москве греков, но разве это дает нам право обвинить его в подражательстве? Подражание в иконописи вещь вообще весьма условная. Это всего лишь следование определенным канонам, обязательное соблюдение иконописных традиций.

Так уж повелось, что пожары на Руси считались страшнее стихийных бедствий, потому что в их огне сгорали не только кремли, но и монастыри, а с ними — иконы и книги. По счастью, иконы многократно переписывались, с них делались копии — списки, и они, так или иначе, доходили до потомков. При этом в произведениях различных художественных школ сохранялась единая композиция, единая сюжетная сторона. Вот почему так узнаваемы иконы отца Георгия.

 

14. Наши небесные заступники

Раз уж мы столь подробно говорим об иконах, расскажем о наиболее чтимой из них, иконе Владимирской Богоматери, а прежде нее об одном из наиболее популярных в нашем народе святителей, славой в наших краях просиявшем. Для этого нам придется углубиться во времена апостольские.

Свидетельства древних авторов о скифах и Скифии мы приводили без четкой хронологической последовательности, а ведь Скифия времен Геродота (V век до н.э.) вовсе не походила на Скифию времен Страбона (I век н.э.), не говоря уж о более поздних авторах. При Геродоте скифы и впрямь не имели храмов, но при Страбоне они получили своим духовником апостола Андрея и начали проповедывать христианство. До крещения Руси было еще целое тысячелетие, а на наших землях уже существовала епархия со своим епископатом.

Об этом периоде нашей истории мы поведаем через апокрифы — печатные источники, которые не признаются официальной церковью, так как содержат легенды, не подтверждаемые каноническими изданиями, но, тем не менее, легко расшифровываемые и поэтому вполне заслуживающие доверия. А начнем свой рассказ с разговора о ... безусловной пользе русской бани.

Когда-то в старом помещении нашей коммунхозовской бани висел на стене броский запоминающийся лозунг «Баня — это праздник всего организма». И подпись: Максим Горький. Задавшись целью найти у Горького эти слова, я перелистал на досуге все тридцать томов полного собрания его сочинений и писем, и хотя слов этих не обнаружил, крылатую фразу запомнил. Такой она показалась мне верной.

Говоря о пользе русской бани, невозможно не коснуться истории вопроса. Вы не задумывались, почему наиболее чтимым святым для нас является апостол Андрей Первозванный? Ведь не только же в связи с морским флагом его имени. Кто из нас не видел полотнища с косым крестом по диагоналям? На таком кресте, как утверждают мифы, Андрей был распят в гонении за христианскую веру.

Андреевский флаг, учрежденный на русском флоте Петром Первым, — это всего лишь одно, пусть и наиболее яркое, воплощение культа апостола на Руси, будто бы «святым крещением пределы наши просветившего». Есть и другие свидетельства глубокого почитания апостола в народе, но нас интересует, прежде всего, флаг. В фондах нашего музея бережно хранится белое полотнище с косым крестом по диагоналям, подаренное нам моряками-черноморцами с подшефного району тральщика «Наводчик». Что же до культа апостола, то мы понимаем, что живший в первом веке нашей эры Андрей никак не мог крестить страну, которой не было при нем и в помине. Откуда же пошла эта легенда?

Канонически об Андрее известно очень мало. По Евангелию от Матфея, он был братом апостола Петра. В Евангелии от Иоанна о нем говорится как об одном из учеников Иоанна Крестителя, прежде Петра призванным Христом к апостольскому служению (отсюда его прозвание «Первозванный»). Скупость известий об Андрее в Священном Писании с лихвой восполняется красноречием множества апокрифов — сирийских, греческих и славянских источников, не признанных церковью, а потому еще более популярных, чем канонические тексты. О чем они свидетельствуют?

Общей чертой этих сочинений является то, что Андрей изображается в них апостолом Севера и скифов, просветителем племен, проживавших на южных, восточных и северных берегах Черного моря. Местопребыванием Андрея был город Синоп, откуда он совершал свои миссии на Север. Так, он побывал в Херсонесе Таврическом, древнерусской Корсуни, городе, располагавшемся в пределах нынешнего Севастополя. Севернее Херсонеса он, по-видимому, не ходил, однако безымянный русский книжник сочинил легенду о путешествии Андрея по Днепру, и даже по новгородской земле, вошедшую позднее в «Повесть временных лет». Перескажем ее по Лаврентьевской летописи.

Пребывая в Корсуни, Андрей собрался, было, в Рим, но, узнав, что неподалеку есть могучая река, поплыл вверх по Днепру и даже прибыл в землю словен, «где ныне Новгород». Кружный путь в Рим — через Восточную и Северную Европу — тогда не казался нелепостью. Известно, что в 1054 году, году «схизмы», формального разделения православия и католичества, папские легаты возвращались в Рим из Царьграда именно через Русь. Видимо, были в то время причины, заставлявшие предпочесть прямому пути окольную дорогу.

Плывя по Днепру, утверждается в апокрифе, апостол пристал к берегу под горами, на которых впоследствии был построен Киев, предсказав «сущим с ним» ученикам, что на этих горах воссияет благодать божия и воздвигнется великий город с множеством церквей. «И взошел на горы, и благословил их, и поставил крест».

Однако нас сейчас больше интересует прибытие апостола в землю словен, где он был немало удивлен обычаю здешних жителей париться в жарких банях. Через страну варягов, сообщает безымянный автор, Андрей добрался до Рима, где и поведал об удивившем его обычае. «Дивные дела видел я на пути сюда у словен, — рассказывал апостол. — Видел я бани деревянные, и натопят их докрасна, до большого жара, а сами разденутся донага, и обольются щелоком, и бьют себя молодыми побегами до того, что вылезут чуть живыми, и окатятся студеной водою, и тогда оживут. Это их всегдашний обычай, никто их не мучает, они сами себя мучают. Но для них это и не мученье вовсе, а мовенье».

Римские собеседники Андрея искренне изумлялись, слушая его рассказ. Изумление вызывало отнюдь не восхождение апостола на днепровские кручи (о нем Андрей в Риме и не рассказывал), а странный обычай новгородцев хлестать себя в страшной жаре березовыми ветками, окатываясь с ног до головы ледяной водой. Следует подчеркнуть, что летописец-киевлянин не знал парных бань, как их не знают на Украине и поныне. Так может, он просто посмеялся над новгородцами? Смех в легенде действительно чувствуется. Вот только кто и над кем смеется?

Здесь мы сошлемся на другой «банный анекдот» — свидетельство из латинской «Истории Ливонии» Дионисия Фабрициуса, написанной в шестнадцатом веке. Автор повествует о случае, будто бы имевшем место в ХIII веке в католической обители в Фалькенау, недалеко от современного Тарту, основанного в свое время русскими как город Юрьев. Местные монахи потребовали у папы увеличить содержание, ссылаясь на свою аскетическую жизнь и непредусмотренное иноническим уставом изнурение плоти. Прибывший по этому поводу из Рима посол стал очевидцем самоистязания себя ливонскими чернецами при мытье в бане (все прибалтийские, балто-славянские и финские бани, в сущности, одинаковые). Посол не понял, что мовенье — это совсем не мученье, а истинная радость, и по его докладу монахи получили от папы энную сумму. Так северяне надули итальянца-южанина. Не получилось ли нечто подобное и с Андреем?

Может, когда-то, давным-давно, мовенье и было для русских изнурением плоти — очистительным религиозным обрядом, однако с течением времени оно стало обыкновенной бытовой привычкой. Известно, что до введения на Руси христианства русская баня во многом выполняла функцию домашнего храма в честь главного языческого божества Волоса-Велеса, и даже после христианизации долго сохраняла языческие реликты. Вот лишь один пример: в великий четверг, поминая усопших, для них было принято обязательно топить баню. Или другой обычай: на протяжении многих веков у русских считалось необходимым снимать в предбаннике нательные кресты, то есть за порогом парилки вера у них заканчивалась.

Как бы то ни было, а легенда о новгородских банях красноречиво говорила о нравах того времени. То была эпоха расцвета движения флагеллантов, или «бичующихся» (от латинского flagellare — хлестать, сечь, бить, мучить), когда верующие в усердии веры буквально истязали свою скверную плоть. Теоретик флагеллантства, автор трактата «Похвала бичам» Петр Дамиани (1007-1072) предложил даже свое объяснение необходимости самобичевания. Во-первых, это подражание Христу, деяние для приобретения мученического венца. Во-вторых, это способ умерщвления, наказания грешной плоти. В-третьих, это способ искупления грехов. Впрочем, зарождающаяся Русь оставалась в стороне от этого изуверского движения. Забегая вперед, скажем, что на Руси оно так и не прижилось.

В этой связи вполне понятным выглядит любопытство апостола Андрея, которое мы видим в легенде, рожденной фантазией русского летописца. То, что легенда родилась именно фантазией, подтверждают сами же летописцы. К примеру, в летописи под 983 годом читаем: «Телесно апостолы здесь никогда не бывали». Воистину: сказка — ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок. Что же хотел сказать нам летописец?

Можно легко себе представить желание апостола Андрея достоверно узнать, что происходит в жарких новгородских банях: неужели и на Русь проникло изуверское самоистязание во имя веры? Словене без труда разубедили Андрея: это не пытка, не самоистязание, а бытовая оздоровительная процедура. Да и христианства на Руси тогда еще не было, и до крещения Руси было еще целое тысячелетие. Молодая языческая Русь, или как там она тогда называлась, с улыбкой смотрела на мир, пребывая в состоянии физического и нравственного здоровья и не впадая в смертный грех отчаянья.

Об апостоле Андрее мы почти ничего не знаем, но это и не беда: он — один из двенадцати верных сподвижников Христа и уже поэтому наделен незыблемым правом покровительства тем или иным народам. Пусть он до наших пределов и не доходил, и в русской бане никогда не парился. Пусть он «небывалый» для Руси герой, как, например, Царь-пушка, которая никогда не стреляла, или Царь-колокол, который никогда не звонил. Но Царь-колокол, и Царь-пушка, и даже известная всем шапка Мономаха, — это всего лишь вещи, а апостол принадлежит сфере духа. Вот почему он вечный наш спутник.

Для возвеличивания апостола Андрея много сделал Петр Первый. Об Андреевском морском флаге мы уже упоминали, а в 1698 году Петр Первый учредил «кавалерию» Андрея Первозванного — старший из русских орденов, отмененных сразу же после революции и воссозданных уже в наше время. На косом орденском кресте, по четырем его концам, изображались латинские буквы S, A, P и R, что означало Sanctus Andreas Patronus Russiae (Святой Андрей Покровитель России). Каждый народ придумывает себе покровителей, и русские в этом отношении не были исключением.

...Мы уже рассказывали, как к Москве шел хан Золотой Орды Ахмат со своими полчищами и ее спасло заступничество Богородицы. А это было уже при нашей жизни. Пер к Москве немец, дойдя почти до самых стен белокаменной. Ценой нечеловеческого напряжения сил наши войска остановили противника, однако незначительное удаление линии фронта не уменьшило опасности для столицы, а при возобновлении немецкого наступления могло вообще обернуться непоправимой бедой. Снять нависшую над Москвой угрозу мог только окончательный разгром противника. Альтернативы этому не было.

Контрнаступление наших войск завершилось блистательной победой, но война была в самом разгаре и противоборствующие стороны ставили перед собой слишком разные задачи. Немцы стремились стабилизировать фронт, а наша Ставка решила развить успех и как можно быстрее начать общее наступление на всех фронтах, от Ладожского озера до Черного моря. План был грандиозный, но совершенно не соответствовал реальным возможностям Красной Армии, которая не имела превосходства ни на одном из стратегических направлений, а потому наступать одновременно по всему фронту, конечно же, не могла.

На совещании в Ставке было предложено усилить фронты западного направления и повести наступление силами только этих фронтов, так как на других направлениях советские войска стояли перед мощной обороной немцев и без артиллерийской поддержки прорвать ее были не в состоянии. В резерве Главного командования свежих сил не было, и все же переубедить Сталина не удалось, и он решился на общее наступление, начавшееся 8 января 1942 года. Чем оно завершилось — общеизвестно. Противник отвел свои войска на зимние позиции и, пополнив их свежими частями, значительно усилил оборону и уже в первых числах февраля остановил продвижение наших войск, нанеся им ряд чувствительных ударов.

По реке Угре, в районе Вязьмы, взаимодействовали части 11-го кавалерийского корпуса Калининского фронта, четыре дивизии 33-й армии под командованием генерала М.Г.Ефремова, группа Белова и десантники 8-й воздушно-десантной бригады Западного фронта. Выделив в район Вязьмы до шести дивизий, немцы перерезали горловину коридоров, образовавшихся в результате продвижения наших войск, в результате чего 33-я армия, группа Белова и десантники, пытавшиеся окружить немецкую группировку, сами оказались отрезанными от своих тыловых баз с пятью-шестью снарядами на орудие и без всякого продовольствия.

Тем не менее, Сталин был настроен оптимистично и не желал считаться с реальностью. 16 февраля он потребовал усилить темпы наступления и разгромить ржевско-вяземскую группировку противника. Несмотря на многодневные кровавые бои, добиться успеха не удалось. В течение двух недель советские войска продолжали наступательные действия, однако прорвать зимнюю позицию противника и соединиться с отрезанными под Вязьмой частями так и не смогли.

И тогда 20 марта Верховный отдал очередной приказ о продолжении захлебнувшегося наступления. И опять — без поддержки артиллерии, при остром дефиците боеприпасов. Только 20 апреля, в условиях весенней распутицы, наши войска прекратили бесплодные попытки развить наступление и перешли по приказу Ставки к глубоко эшелонированной обороне. Частям, сражавшимся за линией фронта, пришлось самостоятельно выходить из окружения на соединение с главными силами наших войск.

Много лет спустя в этих местах побывал наш земляк, казак Староминского казачьего общества, хорунжий Владимир Данилович Власов. Разыскивал пропавших без вести родных своих дядей. Его рассказ об увиденном в лесах на реке Угре мы приводим, не изменяя авторской стилистики. Уверены, он никого не оставит равнодушным.

— В своей жизни я нагляделся страшного сверх всякой меры, но то, что довелось увидеть на реке Угре, южнее Вязьмы, где в марте-апреле 42-го ушли в безвестье вместе с целой армией мои родные дяди, потрясло меня до глубины души. На войне трагичны и единичная смерть, и гибель целой армии, но бесплодные потери горше во сто крат, так как не достигают поставленных целей.

Мне ни к чему брехать на старости лет. Три отпуска провел я в этих, чужих для меня, местах. Ходил по Мертвому Лесу, а под ногами во мху трещали ребра и черепа пропавшей 33-й армии. Господи, действительно мертвый лес — ни птицы, ни зверья, ни зверинного следа, только гниль, паутина и кости. Стоит батарея полковушек на добротных деревянных колесах, а вокруг скелеты в истлевших валенках с навьюченными на кости минометными плитами. Боже ж мой, неужели сюда никто с тех пор не заходил?!

В очередной свой приезд на Угру удалось выяснить, что жителей окрестных деревень немцы попросту выбили. А может, они и сами ушли в другие края. И то сказать, кому это по силам — ходить по трупам целой армии. И сам не пойдешь и другим закажешь.

В этом самом Угринском лесу случилось со мной странное происшествие. В лес я вступал в компании провожатых, а оказывался каждый раз один у старой березы. Вокруг хмурый еловый лес, и вдруг -светлый березняк вроде алейки, а сбоку, в канаве, береза, раздвоенная в трухлятиньи. Позже узнал, что березняк вырос на месте дороги с кюветами. Обочь бывшей дороги и сохранилась эта береза.

В один из дней загнал меня под эту березу дождик. Присел покурить, а подо мною что-то твердое — сидеть неудобно. Порылся в трухлятине — хм — копыто лошадинное, кованное легкой подковой. Кузнечная подкова, не казенная, что крепилась на нарезных штифтах. Обтер подкову да под дождик. Хм, а ухнали то чистые, луженные. Бог ты мой! Да это же наше, казачье! Только казаки лудили ухнали для своих коней. Значит, тут, у дороги, и лег конвой штаба 33-й армии. Вот в этом кювете и был их последний бой. Это их валяются кругом и стреляные гильзы, и целые патроны в обоймах.

Провожатые мне сказали, что штаб погиб чуть поодаль. Но именно здесь у меня с души тяжесть спала. Здесь же, под березой, схоронил я лошадинное копыто, прочатал Отче наш, сколько знал тогда слов. Понял, что береза раздвоилась не случайно. Может, нога лошади ей мешала, а может, росток пулей расщемило. Уехал из Угринского леса с легкой душой, и дядья мне больше не снились...

О трагедии 33-й армии Владимиру Даниловичу Власову рассказал чудом уцелевший очевидец тех событий Иона Матвеевич Горобец. Уцелевший чисто по-советски. Собрались они на прорыв человек шестьсот, кто покрепче, и двинули к своим. Вышел он один. Получил 10 лет за дизертирство и молчал всю последующую свою жизнь. В живых его уже нет, но лежит он на кладбище в окружении сыновей и невесток, на последнем своем пути к домовине. Правда, пенсия его так и не нашла, не пошла в помощь его внукам.

Ни в лагерях, ни в пересылках дядька Юня никого из 33-й так и не встретил. Ушли в небытие, в пыль и прах, навсегда. Так вот трагически завершилась, не достигнув своих целей, Ржевско-Вяземская стратегическая наступательная операция — самая кровопролитная из всех операций Великой Отечественной войны. Наши войска потеряли в ней 777.889 человек, доведя общие людские потери в битве под Москвой до 1.806.123 человек, из них безвозвратных — 926.244 человека.

А Москву мы все же оборонили. Мы — и наша великая небесная заступница Пресвятая Богородица. В самые критические дни сражения за Москву вокруг города был совершен многолюдный крестный ход с хоругвями и с иконой Владимирской Божьей Матери. Много раз на протяжении героической нашей истории помогал этот пречистый образ спасать столицу. Не случайно наша православная церковь трижды празднует сретение этой иконы. Наиболее чтимой иконы святой Руси.

 

15. Чаша общего искупления

 Хотя де юре церковь отделена у нас от государства, это не влечет за собой отделения ее от политики, и де факто она принимает активное участие в общественной жизни, многое делает в части оздоровления нравственного климата в обществе и в быту. Это не значит, что такое положение существовало всегда. Позитивные перемены наступили в период горбачевской перестройки, и они свидетельствовали о новом уровне политического мышления в стране, потому что до этого в отношении к верующим, тем более к религиозным деятелям, у нас преобладали устойчивые стереотипы. Мы видели в них, прежде всего, мировоззренческих оппонентов, тогда как они были такими же гражданами, как и мы.

В канун празднования тысячелетия введения христианства на Руси областная газета «Индустриальная Караганда», в которой я тогда работал, опубликовала мое интервью с настоятелем Михаило-Архангельской церкви в Караганде, благочинным, отцом Алексеем. Я знал его не только как руководителя крупной христианской общины, но и как члена правления областной организации Фонда культуры, и поэтому в разговоре с ним меня интересовали, прежде всего, вопросы культуры, вклад церкви в обеспечение сохранности памятников старины. Все православные храмы на ту пору использовались церковью на правах аренды их у государства. Надо ли говорить, что поддержание их в идеальном порядке считалось первейшей задачей любого прихода?

— Как сознательный гражданин своей страны, — говорил отец Алексей, — я не могу не дорожить культурными ценностями своего народа, однако, какое бы прекрасное здание мы не построили, какими бы «ампирами» и «модернами» его не разукрасили, храм человеческого гения был и остается хрупким сосудом, наподобие тех, что и поныне выдувают стеклодувы с острова Мурано. Достаточно одного единственного ЧП — проявления ли индивидуального безумства, приступа ли коллективного психоза, чтобы вдребезги разлетелась вся культура прошлых веков.

Незаметно разговор перешел к проблемам восстановления исторической памяти народа, во многом утраченной в период тоталитаризма, когда в стране формировались «новый человек», «новый образ жизни», «коллективистский тип мышления», а взамен были получены Иваны, не помнящие родства. Вглядитесь в лица и души людей, говорил мне владыка, и во многих случаях вы не обнаружите ни малейшего интереса к своей истории и своей культуре. Эти гневные и не совсем справедливые слова он говорил под впечатлением прошедшего накануне по телевидению документального фильма «Оптина пустынь», взволнованный примерами вопиющей бездуховности, демонстрируемой в этом фильме молодыми людьми на фоне руин исторического монастыря: «Вот вам еще одно напоминание, что без прошлого не может быть будущего, что у каждого человека должно быть прочувствованное личное отношение к родной культуре и истории, к своей большой и малой родине, к местам, где мы родились».

Заговорил с ним о знаменитой рублевской «Троице». Помните, трех ангелов, собравшихся за братской, задушевной беседой? Они сидят за общим столом, и этот их союз скрепляет чаша искупления, помещенная в центре иконы как напоминание всем нам о нравственном долге служить добру. Именно так говорит с человеком настоящее искусство: без лишних слов, скупыми красками приоткрывает образ мира и смысл бытия.

«Троица», напомнил мне владыка, была создана, как свидетельствует молва, «в память и в похвалу» Сергию Радонежскому, сподвижнику Дмитрия Донского. Историк Ключеский о нем писал: «Он вышел из нас, был плоть от плоти нашей и кость от костей наших, а поднялся на такую высоту, о которой мы и не чаяли, чтобы она была кому-нибудь доступна». Что может быть выше такой оценки?

В этой связи, продолжал владыка, мне непонятны попытки некоторых из современных историков принизить значение Сергия Радонежского в победе русских воинов в Куликовском сражении. Будучи духовным наставником Дмитрия Донского, он вдохновил его на подвиг, внушил ему уверенность в победе, которая привела в итоге к качественно новому уровню национального самосознания, когда разъединенные княжескими междоусобицами русские впервые почувствовали себя единым народом. Такие моменты случаются в истории считанные разы. Ранее, например, судьбоносным для нас было крещение Руси — событие, оказавшее решающее влияние и на формирование русской государственности, русской нации, и на культурное и экономическое развитие русского народа. Именно этому событию была посвящена моя беседа с отцом Алексеем.

...Сведения летописцев о выборе князем Владимиром веры для своего народа, хотя и носят полулегендарный характер, в общем-то, отражают существовавшую в конце X века ситуацию: выбор религии не был в то время каким-то уникальным, не имеющим прецедентов событием. Ранее перед необходимостью сделать выбор религии оказался Хазарский каганат, отдавший предпочтение иудаизму. Позже (в XIII веке) такую же проблему вынуждены были решать правители Монголии, которые не без некоторых колебаний отдали предпочтение буддизму перед конкурировавшими с ним исламом и христианством. Все это примеры наглядного проявления пресловутых гримас истории, о которых мы уже говорили выше. Выбери мы тогда другую религию, и мы оказались бы совершенно другим народом, если бы, конечно, вообще сохранились на исторической сцене.

Русские летописи рассказывают о крещении Руси весьма противоречиво. Под 986 годом сообщается о посольствах к Владимиру мусульман из Волжской Булгарии, иудеев из Хазарии и христиан из Рима с предложениями переменить веру. Выходит, на Руси уже была христианская вера греческого образца? Действительно, попытки ввести на Руси христианство наблюдались намного раньше. Расскажем об этом подробнее.

Первое известие о крещении Руси мы находим в послании Византийского патриарха Фотия всем восточным патриархам, и приходится оно на 866-867 годы (более точная дата не установлена). В нем сообщается, что христианство приняли не только болгары, но и руссы. Правда, это могли быть не киевские, а придунайские руссы. Кроме того, с появлением князя Олега, несомненно, язычника, христианство на Руси было подавлено.

Несомненно, крещенным был киевский правитель Аскольд, появившийся в Киеве около 872 года, а крестившийся около 876 года. В отличие от другого правителя Киева Дира русская духовная традиция считает его «блаженным», а это слово употребляется церковью, главным образом, в отношении мучеников, пострадавших за христианскую веру. Иоакимовская летопись прямо указывает на то, что он погиб потому, что народ не любил его за христианство.

О крещении Руси, приходящемся приблизительно на 876 год, оставил свидетельства сам император Византии Константин Багрянородный, который в биографии своего деда Василия Македонца сообщал, что крещение Руси состоялось при его деде и при патриархе Игнатии, время патриаршества которого точно совпадает с указанной датой.

Однако перенесемся во времена Владимировы. Летописец довольно фривольно, без тени смущения и даже с некоторой иронией, сообщает о сомнениях и колебаниях Владимира, отложившего окончательное решение вопроса о принятии Русью новой религии до «испытания вер», которое пришлось на 987 год. Вроде бы даже склонившись к принятию крещения, он, тем не менее, медлил, и проблема решилась только после похода его на Корсунь в 988 году.

Кроме летописных источников, существуют внелетописные памятники, которые по-разному сообщают об этом событии. В «Слове о законе и благодати» Иллариона говорится о крещении Руси Владимиром в 988 году. В другом внелетописном памятнике — «Память и похвала Владимиру» Иакова — крещение Руси также связывается с Владимиром, но утверждается, что на Корсунь князь ходил «на третье лето» после крещения.

Если об одном и том же событии спорят очевидцы, истина склоняется перед более могущественным интересом. И вот появляется версия, что летописная запись есть вымысел, причем не русский, а греческий.

Споры идут о месте крещения Владимира — Киев, Василёво или Корсунь? В летописи об этом сказано так: «Се же не сведуще право, глаголють, яко крестилъся [он] есть в Киеве, инии же реша: [в] Василёве, друзие инако же скажуть». Споры вокруг места крещения предполагали определенные различия в содержании вероучения, поэтому и боролись за Владимира разные общины. Это было похоже на то, как разные города спорили о месте рождения Гомера. И стояли за этим вполне земные интересы.

Гвоздь вопроса — в тогдашних притязаниях Рима и Константинополя, одинаково не удовлетворявших ни Русь, ни все остальное славянство. Хотя Русь и приняла веру по греческому обряду, византийское христианство распространилось на Руси без какой-либо организационной связи с Константинополем. Правда, во времена Фотия крещеные руссы приняли именно византийскую иерархию, но это были, возможно, и не киевские, а придунайские русы. Позднее в числе византийских митрополий будет упоминаться митрополия Россия, которая просуществует до XII в., однако она не могла быть митрополией несуществующего еще государства и речь в данном случае могла идти о Тмутороканской Руси с городом Росия (предположительно на территории современной Керчи), известном по византийским источникам.

В девятом веке было еще одно крещение Руси, засвидетельствованное византийскими источниками: оно произошло при Василии Македонянине (умер в 886 году). В XVI веке католический историк Бароний специально искал в ватиканском архиве данные о начале христианства на Руси, но нашел лишь сообщение об этом крещении. И хотя никакого отношения к Риму оно не имело, в позднейшей католической историографии это крещение было связано с Ватиканом.

Попытки привязать славянский мир к Ватикану не прекращаются и в наше время, причем делается это через миссию Кирилла и Мефодия. Отметим, что о специфике вероучения этих славянских первоучителей известно очень мало, а достоверно известно только то, что они больше ориентировались на раннее христианство, нежели римские папы или византийские патриархи. Говоря о миссии этих братьев, надо иметь в виду, что ни тот, ни другой не были епископами, а значит, не имели права посвящать в священнический сан или лишать его. О Мефодии в Риме говорили как о еретике, «который написал множество измышлений против догматов вселенской веры». На назначение его архиепископом Рим согласился лишь после смерти Кирилла, а к этому времени у Мефодия уже должен был сложиться определенный круг последователей чисто славянского богослужения.

В чешской хронике Далимила (начало XIV века) о Мефодии говорится как об архиепископе русин, служившем мессу по славянскому обряду. Изобретенную Кириллом глаголицу в научном обороте называют «русским письмом», «русским законом» (вероучением): именно этим письмом были написаны обнаруженные Кириллом в Корсуни Евангелие и Псалтырь. Кирилл, действительно, бывал в Корсуни и даже усвоил язык тамошних русских, и все же считать его глаголицу изобретением Киевской Руси, как это делают некоторые сегодняшние украинские исследователи, является, мягко говоря, натяжкой.

В христианской историографии хорошо известно послание папы Иоанна XIII Болеславу Чешскому, в котором запрещалось привлекать на епископскую кафедру людей, придерживающихся болгарского или русского обряда и славянского языка. Однако послание это было датировано 967 годом, когда Киевская Русь еще не приняла крещение, а значит, не могла поставлять кадры священнослужителей, и запрещение папы вроде бы не имело смысла.

В другое время (1147 год) Краковский епископ Матвей в своем послании «отцу крестоносцев» Бернару Клервоскому разъяснял, что «рутены» (то есть русские) не желают быть единообразными ни с латинской, ни с греческой церковью, ни с одной из них не разделяют церковные таинства. Этот народ «от порога обращения своего пропитан различными заблуждениями и еретической порочностью, Христа лишь по имени признает, а, по сути, в глубине души отрицает», практикует повторное крещение взрослых и внецерковные дароприношения.

В какой степени эти обвинения могли относиться к Киевской Руси, сказать трудно: о повторных крещениях на Руси ничего не известно. Но Матвей мог и не знать истинного положения на Руси и вообще мог намеренно сгущать краски, тем более что речь шла об идеологической подготовке крестового похода на Восток. По всей видимости, его оценки были навеяны обрядами других русских, живших, как указывает сам епископ, «не только в Рутении, что есть как бы другой мир, но равно и в Полонии и в Богемии».

Известно, что этноним «русь» в средневековых источниках, нередко в одних и тех же документах, писался по-разному, иногда видоизменяясь до неузнаваемости. В качестве наиболее часто встречавшихся можно привести следующие варианты «рутены», «руги», «русци», реже встречались «руйи» или «руйяны». Город Росия в составе Тмутороканской Руси мы уже называли. Город с таким же названием был основан какими-то «русскими» во время первого крестового похода в границах нынешней Сирии, причем назывался он в одно и то же время как Росия, Руссия, Ругия, Руйя.

Ругией именовалась в официальных документах и Киевская Русь. Так она была названа, в частности, Адальбертом, побывавшем в Киеве в 961 — 962 годах, так называлась в грамоте об учреждении Магдебургского архиепископства в 968 году. То Ругией, то Руссией называл одну и ту же территорию Виппон, написавший около 1040 года «Деяния императора Конрада II». Ругия и Руссия то и дело чередуются в ряде источников, рассказывающих об изгнании сыновей Эдмунда из Англии в начале XI века. При этом прямо говорится о равнозначности этих написаний.

Русинами называло себя не только население Киевской Руси, но и Прикарпатья, причем от Киевской Руси это самоназвание жителей Прикарпатья, конечно же, не зависело (в эпоху образования Приднепровской Руси никаких миграций в район Прикарпатья зарегистрировано не было). Имя Русь вообще встречалось во многих районах Европы. В одной только Прибалтике было четыре Руси (остров Руген и прилегающее к нему побережье континента, устье Немана, устье Западной Двины, западные области Эстонии — провинции Роталия и Вик). Самостоятельно существовали Карпатская и Среднедунайская Руси. Германские источники называют страну ругов — Ругиланд, размещая ее на территории Нижней Австрии и Верхнего Норика, откуда, согласно летописям, и вышли славяне, а в их составе — поляне-русь, основавшие Киев.

Важно не то, что по-разному записывался один и тот же специфический звук, в разных языках и диалектах произносившийся по разному. Важнее то, что название «русь» традиционно связывалось с одним и тем же этносом. Такое представление, к примеру, было характерно для германского и французского эпосов, в которых, кстати, упоминаний о Руси даже больше, чем упоминаний о Германии.

Не все руги-руссы были христианами, однако достоверно известно, что уже в V веке на Дунае существовали христианские общины. Так что «русские письмена», обнаруженные Кириллом в Корсуни, были русскими лишь по названию. В Киевской Руси эта письменность не получила распространения. Глаголица имела характерной особенностью тайнопись, а на Руси необходимости в тайнописи не было. Даже не вполне ортодоксальные религиозные течения пользовались значительной свободой действий, и столь характерные для Европы средневековые костры Киевскую Русь, по счастью, не захватили.

Однако нас интересуют не только контакты Руси с Европой, но и религиозное влияние на нее Востока. Империя Рюриковичей, как называл Киевскую Русь К.Маркс, объединив под своим главенством большую часть восточных славян, унаследовала от более ранних, по времени своего образования, восточнославянских политических союзов и контакты с беспокойными своими соседями, и проблемы, возникавшие в результате этих контактов. Великий князь киевский носил в X — XI веках восточный титул хаган (каган), что было равнозначно западноевропейскому титулу «император». Восточнославянский мир в силу своего географического положения всегда был своего рода мостом, связывавшим европейские страны со странами Востока.

Разумеется, наиболее тесными были контакты восточных славян с западными и южными, а также с венграми, обосновавшимися с конца IX века в Паннонии, а до этого более полувека обитавшими в междуречье Днепра и Днестра. Нельзя отрицать и значение русско-хазарских связей: именно через пределы Хазарского каганата, являвшегося в VII — VIII веках и даже в первой половине IX века крупнейшим государством Восточной Европы, восточные славяне поддерживали контакты с народами Кавказа, Средней Азии, Ирана, арабскими странами. Под властью хазар находилось другое значительное политическое объединение Восточной Европы — Волжская Булгария, ставшая самостоятельной только после крушения Хазарского каганата под ударами войск Святослава.

До этого, согласно древнерусским и византийским источникам, князь Олег ходил на Византию, после чего заключил с империей выгодный для Киева договор, а через несколько лет и на Восток, и хотя этот поход окончился для русов неудачей, для нас важно то, что Хазария, чувствуя силу русского князя, пропустила его дружины к Каспийскому морю. В другой раз, уже при князе Игоре, русские совершили еще один поход против халифата, но на этот раз, минуя Атиль (Волгу), то есть двигаясь через Северный Кавказ и Дербент. Среди участников этого похода на стороне руссов сирийские источники упоминают славян (аскалибов), алан и лезгин. Во время похода Олега аланы зависели от хазар, а лезгины — от арабских наместников Закавказья. И вот обозначился новый союз, которому еще предстояло окрепнуть.

После гибели Игоря (945 год) власть в Киеве перешла в руки его вдовы Ольги, активной сторонницы политики сближения с Византией. Ольга лично приняла христианство и даже совершила поездку в Константинополь, чего до нее не делал ни один русский князь. Ее сын Святослав, придя к власти, сделал основным направлением внешней политики Балканы, хотя не забывал и про Восток. Именно Святослав освободил от уплаты дани хазарам самое восточное славянское племя — вятичей. В 965 году дружины Святослава разгромили хазарские войска и овладели городом Саркелом (Белой Вежей). Затем летописи упоминают о победе его над касогами и ясами (первые обитали на Кавказе, вторые — на Дону). И снова — о действиях его на Балканах.

К сожалению, сведения о разгроме Хазарии в летописях очень скудны, и мы обратимся к другим источникам, в частности, к труду арабского географа того времени Ибн Хаукаля. Именно он сообщил в своем труде о крушении каганата под ударами русских войск и разорении ими булгар. Ибн Хаукаль был современником описываемых событий, и не доверять ему нет никаких причин. Однако о разорении Волжской Булгарии летописи не упоминают — как тут быть? Просто арабские писатели часто путали Волжскую Булгарию и Дунайскую Болгарию, а в данном случае речь шла о последней.

При Святославе русские окончательно закрепились на Таманском полуострове, где их опорным пунктом надолго стал город Таматарха (Тмуторокань). Власть Киева утвердилась и на Дону, где Белая Вежа стала русской крепостью. На самой Волге русские, однако, не закрепились, и название «Русская река» (у Ибн Хаукаля: нахр ар-Рус), прилагаемое к ней арабскими авторами, отражало наличие лишь номинального господства Руси на торговых путях по Волге, но не больше. Для господства фактического надо было покорить Казань, объединиться с мусульманами, но до этого было так же далеко, как от Днепра до Волги.

...И опять обратимся к чаше на иконе Андрея Рублева. Представляется весьма знаменательным, что и у православных русских, и у правоверных мусульман чаша имеет символическое значение. Это — символ всеобщего искупления грехов, символ братского единения. Будем же всегда верны этому божьему завету.

 

16. Под стать античной трагедии

О Тмуторокани надо сказать особо, тем более, что современные украинские националисты сделали ее разменной картой в своих притязаниях на Кубань. Они договариваются до того, что объявляют Тмуторокань исконно украинской территорией, поскольку когда-то она была колонией Черниговского княжества. Час от часу не легче: в Турции раздаются голоса о притязаниях на наши территории вплоть до реки Еи, на Украине — о присоединении Кубани к «незалежной» как «правоприемнице» Киевской Руси. А мы все ищем и, как это ни странно, даже порой находим все новых себе врагов. Только не там находим, где они действительно есть. И не в себе ищем, где они и впрямь могут быть.

Еще ничего не зная об истории этого древнего русского княжества, возникшего в XI веке на земле, окончательно ставшей русской только в XVIII веке, каждый из нас при упоминании о нем делает вывод о глухомани. Может быть, в силу созвучности этих слов. Между тем, Тмуторокань — никакая не глухомань, а территория благословенной Кубани.

Впервые о существовании Тмутороканского русского княжества упомянул в «Повести временных лет» знаменитый летописец Киево-Печорского монастыря Нестор. Почти все отечественные историки остатками Тмуторокани называют городище, расположенное в станице Тамань. Чтобы понять, почему столь отдаленный от Киева город стал владением русских князей, остановимся на средневековой предыстории вопроса.

Началом средневековья в исторической науке принято считать IV — V века нашей эры. Известно, что в это время Таманский полуостров входил в состав Боспорского царства. Именно на это время приходится начало великого переселения народов, изменившего судьбы Европы в целом и Северного Причерноморья — в частности. Оседлое население античных городов объединило море, кочевые народы — степь.

В IV в.н.э. в пределы Боспорского царства вторглись прихлынувшие из глубин Центральной Азии гунны. Во второй половине VI века на этих землях возникает Тюркский каганат. Византия была крайне заинтересована в союзнических отношениях с тюрками, поскольку вела беспрерывные войны с Ираном, однако тюрки отвергли этот союз, направив свои орды на завоевание Боспора (576 год) и тем самым объявив войну самой Византийской империи. Города Таманского полуострова пали, однако кочевники понимали, что городские кварталы невозможно превратить в пастбища. Не лучше ли было обложить их данью?

Одним из племен в составе Тюркского каганата были болгары. Им удалось освободиться из-под власти кагана и основать в Приазовье самостоятельное царство. Другая часть Тюркского каганата — Хазария — также образовывает свое государство и пытается подчинить себе болгар. Одни из них признают власть хазар, другие уходят аж на Дунай. Византия в это время ведет борьбу с арабской агрессией, и ей не до бывших своих владений. Так Таманский полуостров становится частью первого в Европе раннефеодального государства — Хазарского каганата.

Крупнейшим городом Хазарского каганата на Таманском полуострове была Таматарха. В VIII веке здесь создается самостоятельная Таматархская епархия — несомненный показатель возросшего значения этого города. Вместе с тем, при раскопках таманских городищ находят немало надгробий с иудейской символикой. Ничего необычного в этом факте нет: в конце VIII века верхушка Хазарского каганата приняла иудаизм, и иудейская религия распространилась на некоторые слои таманского населения. Так Хазария самоутверждалась в глазах православной Византии и мусульманского Арабского халифата.

Опасность подстерегала хазар совсем с другой стороны. Со второй половины IX века через нижнюю Волгу в Европу хлынули тюркоязычные племена — печенеги, бывшие частью племенного объединения тюрков — огузов, известных в русских летописях как торки. Их набеги, свидетельствовал Феофилакт Болгарский, были подобны молнии. Хазары первыми услышали пение печенежских стрел и свист их сабель. Им, однако, удалось устоять и даже частично разбить печенегов. Добил Хазарское государство русский меч...

Языческая Русь — новорожденное государство, соперник христианской Византии и иудейской Хазарии — быстро становилась на ноги. В 945 году киевский князь Игорь заключает договор с Византией, согласно которому Русь обязывалась защищать Херсонес (современный Севастополь) от черных болгар, как называли тюркоязычное население Приазовья. Как видим, уже тогда русское государство обладало достаточно высоким авторитетом. И именно тогда молодая Русь впервые поставила перед собой задачу выхода к Черному морю. Задачу, на окончательное решение которой потребовалось около тысячи лет.

«Реки — божьи дороги», — говорили в древности. Это значит, что они принадлежат тем, кому принадлежат, на чьей территории протекают. Истоки Волги, Днепра и Дона находились на русской территории, но в устьях их стоял Хазарский каганат, и чтобы исправить эту историческую несправедливость, русские пошли войной на хазар и в 965 году Святослав Храбрый наголову разбил их войско. Поход Святослава был похож на сабельный удар, прочертивший на карте Европы след от Среднего Поволжья до Каспия и далее по Северному Кавказу и Причерноморью до самых Балкан. Так в составе Киевской Руси появилось Тмутороканское княжество.

Столицей княжества стала Таматарха, звучавшая по-русски как Тмуторокань. В 988 году Владимир Святославович, креститель Руси, посадил на Тмутороканский престол своего сына Мстислава. В 1022 году Мстислав совершает поход на косогов и побеждает в единоборстве их князя Редедю, а затем совместно с хазарами идет на своего брата киевского князя Ярослава и разбивает его близ Чернигова. В 1026 году братья, съехавшись для перемирия, «разделиста по Днепр Русскую землю, Ярослав прия сю сторону, а Мстислав ону».

Итак, по свидетельству летописца, Тмутороканский князь присвоил себе левобережье Киевской Руси, и почти 10 лет не только Тмуторокань, но и все земли до Днепра находились под его могучей дланью. Это был период расцвета отделенного от Руси приморского княжества, и мы еще возвратимся к этому эпизоду, а сейчас рассмотрим отношения между Тмутороканским княжеством и окрестным оседлым населением, которое принято считать предками будущих казаков. Прежде всего, с Таной, выросшей на месте одной из греческих факторий и ставшей в XII веке Азовом.

Итальянские купцы ставили Азов в один ряд с Керчью и Астраханью. Наряду с приезжими купцами в городе жили в качестве оседлого населения казаки, память о которых сохранилась в генуэзских актах того времени. На картах Тана обозначалась, как Адзак, Казак, Казава. Несомненно, азовские казаки являются дальними предками донского казачества.

Первое известие об азовских казаках относится к X веку, когда в персидской географии Гудуд ал Алэм появляется Земля Касак, помещенная между Азовским морем и Кубанью. После 965 года Тана пятьдесят лет принадлежала киевским князьям, а потом отошла к Тмутороканскому княжеству. В Никаноровской и Вологодско-Пермской летописях под 1023 годом говорится, что Мстислав Тмутороканский комплектовал свою дружину для похода на Киев из местных племен казаров и казяг. Казары — это, несомненно, хазары, казяги — казаки.

Позднее (1282 год) предки здешних казаков несли охранную службу в Курском княжестве, куда их вызвал с Кавказа татарский басмак Ахмат. Имя Тмуторокани к этому времени исчезает из летописей, а казаки укрепляются в этих местах, пока не становятся основным местным народом. Однако нас интересует сейчас именно Тмуторокань, а поэтому задержимся на ее истории.

В «Кратком описании всех случаев, касающихся до Азова», переведенном с немецкого языка адъютантом Академии наук И.К.Таубертом и вышедшем в 1782 году уже третьим изданием, читаем о Мстиславе Храбром и кавказских казаках: «Покорил он себе в 1021 году соседственных, до Кавказских гор распространившихся козаков и отправил их в 1023 году вместе с козарами против своего брата».

Летописцы обычно называют этих казаков касогами, но в упоминавшихся выше Никаноровской и Вологодско-Пермской летописях их имя уже близко к нашему: «И поиде Мстислав с козары и казягь на великого князя Ярослава». Ярослав находился тогда в Новгороде, и Мстислав смог войти даже в Киев, но «не прияша его кыяне», и он «седе на столе Чернигове», объявил свои притязания на левобережье Днепра, земли древнерусского племени северян.

Ярослав, наняв в помощь большой отряд варягов, предпринял поход на Мстислава, который (для ясности процитируем летописный текст в переводе на современный язык) «поставил северян прямо против варягов, а сам стал с дружиной своею по обеим сторонам». А после битвы, «увидев лежащих посеченными» северян и варягов, сказал: «Кто тому не рад? Вот лежит северянин, а вот варяг, а дружина своя цела...»

Смысл этого многозначительно приведенного летописцем изречения более важен для Ярослава, чем для Мстислава, ибо Ярославу ради дальнейшей борьбы с Мстиславом пришлось бы жертвовать не хазарами и не касогами, а киевлянами. Вот почему он тут же заключает мировую со своим братом. «И затихли усобица и мятеж, и была тишина великая в стране», — торжественно возвещает летописец.

Несколькими годами позднее Ярослав вместе с Мстиславом отправляются в поход на запад, возвращая Руси Червенские города, захваченные ранее польским королем Болеславом. Отдав своему воинственному брату левобережную Русь, Ярослав находится в тесном союзе с Мстиславом, а после кончины его в 1036 году становится полновластным хозяином всей страны. Не скрою, мне очень симпатичен этот князь, первым из русских князей утвердивший государственность на Руси, построивший в качестве форпостов Ярославль на северной Волге и Ярославль вблизи Карпат, Юрьев (ныне — эстонский город Тарту), названный так в честь небесного покровителя Ярослава — святого Георгия (Юрия), и еще один Юрьев на южном притоке Днепра, реке Рось, обрамив ими громадное пространство от Белого до Черного моря, от Балтики до Печоры и Камы. На фигуре этого князя следует остановиться подробнее.

Ярослав был четвертым (по старшинству) из 12-ти сыновей Владимира Святославича. Двое старших умерли еще при жизни отца, и тот, обойдя третьего по старшинству, Святополка, отдал Ярославу Новгород — главное после Киева владение на Руси. Собственно, Святополк не являлся родным сыном Владимиру, так как отцом его был Ярополк Святославич, жену которого Владимир унаследовал после гибели своего старшего брата в междоусобной борьбе. Владимир усыновил Святополка, но не любил его, видимо, предвидя в нем будущего злодея.

Святополк был правителем Туровской области — земли, лежавшей к западу от среднего течения Днепра до границы с Польшей. Он имел своим тестем польского короля Болеслава, отторгнувшего от Руси так называемые Червенские города и мечтавшего о подчинении или хотя бы включении в орбиту польского влияния всей Руси, в чем была кровно заинтересована Римская церковь.

После кончины Владимира (1015 год) Святополк взял бразды правления в Киеве в свои руки. Права на верховную власть были у него сомнительные, и тогда он начал организовывать убийства своих братьев-соперников — Бориса, Глеба, Святослава, за что получил прозвание «Окаянный». Ярослав, находившийся в Новгороде, стал готовиться к войне со Святополком. Первую битву (1016 год) он выиграл, вторую (1018 год), когда против него выступил Болеслав, армия которого включала в себя германцев и венгров, а также полчища печенегов (это была первая в истории агрессия на Русь с Запада), проиграл, третью (1019 год) выиграл, а потом, как уже отмечалось, вернул Руси и Червенские города.

Святополк впал в помрачение рассудка и покинул пределы Руси, закончив свою жизнь в Богемии, а Ярослав, по словам летописца, отер пот с мужественной своей дружиной и вошел в Киев, своими трудами и победами заслужив сан великого князя, прозванного еще при жизни Мудрым.

Мудрая политика Ярослава определила единство русского государства, которое держалось не только в последние два десятилетия его жизни, но сохранялось почти в течение ста лет после его кончины. Однако, будучи сыном своего времени, он не учел печальный опыт удельного правления, полученный его прародителями, и наделил своих сыновей удельными землями. К чему это привело — можно видеть даже сегодня, наблюдая центробежные процессы в обществе, не ослабевающие и через века.

Первым, как известно, начал давать особенные уделы своим сыновьям еще князь Святослав. Карамзин назвал этот пример несчастным, ставшим виною всех бедствий России. Междоусобие детей Святославовых наглядно показывало пагубность удельного правления, но Владимир не воспользовался сим опытом, ибо и самые великие люди, отмечал Карамзин, «действуют согласно с образом мыслей и правилами своего века», и разделил государство на области, отдав в удел Вышеславу — Новгород, Изяславу — Полоцк, Ярославу — Ростов (после смерти Вышеслава Новгород перешел Ярославу, а Ростов — Борису), Глебу — Муром, Святославу — Древлянскую землю, Всеволоду — Владимир Волынский, Мстиславу — Тмуторокань (Таматарху), а усыновленному племяннику Святополку — Туров.

Ярослав, хотя и исправил ошибку отца, «ожидал только возраста своих сыновей», чтобы вновь подвергнуть государство «бедствиям удельного правления». Женатый на Ингигерде, или Ирине, дочери шведского короля Олофа, которая получила от отца в вено город Альдейгабург, или Старую Ладогу, он был отцом многочисленного семейства. Как только старшему его сыну, Владимиру, исполнилось 16-ть лет, он отправился с ним в Новгород и дал ему эту область в управление. Здравая политика, замечает Карамзин, не могла противиться действию слепой родительской любви, «которое обратилось в несчастное обыкновение».

Однако историк был не прав: Ярослав Мудрый вовсе не помышлял о разделе территории государства в духе короля Лира. Перед своей смертью он завещал Русь старшему своему сыну Изяславу (Владимир умер в 1052 году), получившему сверх Новгорода земли вокруг Киева до Карппат, Польши и Литвы, а также титул великого князя. По уделу получили, исполняя завещание отца, и другие сыновья Ярослава: Всеволод — Переяславль, Ростов, Суздаль, Белоозеро и берега Волги, Игорь — город Владимир, Святослав, будучи князем Черниговским, — еще и отдаленную Тмуторокань.

Именно Святослав, по свидетельству летописца, положил начало свержению братьев с княжеских престолов, династических распрей, заговоров, клятвопреступлений, тайных и явных убийств. Прибежищем для опальных и обделенных князей стала Тмуторокань. Междоусобия начались после того, как Святослав посадил на Тмутороканский престол своего сына Глеба. Его покойный брат Владимир, уйдя из жизни, оставил сына, Ростислава, который, не имея никакого удела, праздно жил в Новгороде. Будучи отважен и славолюбив, он подговорил некоторых из знатных молодых новгородцев и пошел с ними на Тмуторокань, где изгнал юного Глеба и занял престол. Святослав поспешил на помощь сыну, и Ростислав, не желая сражаться с дядей, покинул город. Однако стоило Святославу уйти, как он вновь изгоняет Глеба.

Это был мужественный воин, и он мог бы лучше других защитить свое отечество, сохранить его воинскую славу. Но судьбе было угодно судить иначе. Его признали касоги, но устрашились греки, господствовавшие в соседней Тавриде. Это они подослали к нему коварного убийцу, сумевшего вкрасться к Ростиславу в доверие и отравившего его скрытым под ногтем ядом. Летописец утверждает, что Византия «убоялась» воинственного князя. А может, это была услуга Святославу, находившемуся в дружественных отношениях с Византией.

С Тмутороканью связана деятельность одного из родоначальников русского летописания инока Киево-Печерского монастыря Никона. Спасаясь от гнева киевского князя Изяслава, он бежит в далекую Тмуторокань, основывает здесь монастырь и ведет записи, вошедшие позднее в «Повесть временных лет». После смерти Ростислава Никон обращается к Святославу с просьбой посадить на Тмутороканское княжество Глеба, которого желали видеть князем все жители города. Так Глеб в третий раз появляется на Тмутороканском престоле.

С именем его предшественника связано присоединение к Тмуторокани Керчи. Считая Крымский берег частью своего владения, Глеб измеряет ширину Керченского пролива. Вот как об этом соообщается в надписи на камне, найденном в Тамани при разборке старой крепости: «В лето 6576, Глеб князь мерил море по льду от Тмуторокани до Корчева 14000 сажен». Сейчас этот камень экспонируется в Эрмитаже, а в таманском музее хранится мемориальная надпись о находке, сделанная в 1803 году академиком Н.А.Львовым-Никольским. Надпись гласит: «Свидетель веков прошедших послужил великой Екатерине к обретению исторической истины о царстве Тмутороканском, найден в 1792 году атаманом Головатым».

Однако вернемся во времена тмутороканской трагедии, которая разворачивалась, хотя и не на подмостках сцены, но была под стать древнегреческой. В 1077 году в Тмуторокани княжит брат Глеба — Роман, и борьба за наследство продолжается уже новым поколением русских князей. В Тмуторокань бежит изгнанный киевским князем Всеволодом (по тогдашнему праву великокняжеский престол наследовал не сын, а брат Изяслава — Всеволод) двоюродный брат Романа, Борис, а вскоре и родной брат, Олег. Они обращаются за помощью к половцам, к тому времени уже прочно обосновавшимся в степях Северного Причерноморья. Половцы умерщвляют Романа, а брата его, Олега, как невольника отправляют в Константинополь. Вскоре погибает и Борис, и Тмутороканское княжество достается киевскому князю Всеволоду, который сажает сюда своего наместника Ратибора.

Здесь появляются новые действующие лица тмутороканской трагедии — молодые князья Давид и Володарь (последний был сыном отравленного в Тмуторокани Ростислава). Давид и Володарь изгоняют Ратибора и ненадолго становятся во главе Тмутороканского княжества. В 1085 году из Византии возвращается Олег, который изгоняет из Тмуторокани Давида и Володаря и начинает готовиться к новой борьбе за отцовские земли. В 1093 году киевский князь Всеволод умирает, и уже через год Олег «ступает в злат стремен в граде Тмуторокане» и совместно с половцами начинает кровавую войну за свои династические интересы.

Современники этих событий осудят действия Олега, а для потомков он станет родоначальником целой династии коварных Ольговичей — союзников половцев, заклятых врагов земли русской. Автор «Слова о полку Игореве» заклеймит его прозвищем «Гориславич». «Тои бо Олег мечем крамолу ковше и стрелы по земле сеяше», — читаем мы в «Слове».

После 1094 года Тмуторокань в русских летописях больше не упоминается. Дикое поле половцев на долгое время отрезает ее от русской земли, и для внука Олега Гориславича, князя Игоря, организующего свой поход, дабы «поискати града Тмутараканю», это уже «земля незнаема». Пройдет много веков, пока Тамань присоединится к Российской империи и по указу Екатерины Второй от 1792 года начнет заселяться бывшими запорожскими казаками. Но это будет уже совсем другая история.

 

17. Живучие предрассудки истории

 Имя Тмуторокани полностью исчезает из русских летописей, а в Причерноморье появляется еще один кочевой народ — гузы, или, как их называли русские летописи, торки. Орды торков представляли собой северную ветвь мощного Сельджукского союза тюркоязычных народов, двинувшихся в первой половине XI века из-за Каспия на запад и юго-запад с целью пробиться к границам Византии. Они всячески стремились избежать столкновений с русскими, но им это не удавалось. В результате торки были разбиты сыновьями Ярослава Мудрого и в массе своей бежали к границам Византии, а оставшиеся небольшие отряды охотно подались на службу к князьям пограничных со степью княжеств: Киевского, Переяславского, Черниговского.

В это время с востока двигались половцы (в восточных источниках — кипчаки, в западных — команы), и торки, будучи не в силах им противостоять, шли на союз с русскими. В IX — X веках половцы кочевали в степях Прииртышья и Восточного Казахстана, в начале XI века появились в Поволжье, а к середине этого столетия подкочевали уже к границам Руси, в басссейн Донца и Дона. С этого времени русские летописи буквально пестрят записями о грабительских набегах половцев на русские пограничные княжества.

Первое упоминание о половцах относится в летописях к 1055 году, когда они вторглись в землю Переяславскую. Но настоящие бедствия начинаются с 1061 года, когда половцы, не дождавшись лета, вторгаются в русские земли, возвращаясь к Дону с неизменной добычей. Летописец сказывает, что бедствия, связанные с походами половцев против русских, предвещались многими ужасными явлениями: река Волхов пять дней шла против своего течения, целую неделю на западе являлась кровавая звезда, солнце утратило свое обычное сияние, а рыбаки извлекли из Днепра какого-то мертвого урода. Небо правосудно, считал летописец, и оно наказывало россиян за их беззакония, и прежде всего за междуусобия и распри между князьями.

Первое время после захвата степи половцы не имели постоянных кочевий и поэтому были неуловимы. К концу XI века обозначилось несколько орд, владевших определенными территориями. В Приднепровье властвовали ханы Боняк и Тугоркан, в Приазовье (Лукоморье) — Урусоба, на Дону утвердился у власти род Осеня и его сыновей Шарукана и Сугра. В 1092 году русскую землю поразили засуха и мор, и набеги половцев участились. Кругом дымились села, половцы заняли несколько городов и нигде, кажется, не встречали сопротивления. Первый поход против половцев русские князья организовали только в апреле 1103 года.

Как обычно после зимы, степняки были ослаблены и малоподвижны. Скот только-только стал выгуливаться и плодиться, отягощенный молодняком. Все это учли Владимир Мономах и его союзники. Впервые половцы были разгромлены на собственной земле, их вежи и стада были захвачены, а челядь взята в плен.

Затем были походы против половцев 1109, 1111, 1116 годов. Были разграблены три укрепленных поселения, которые летописец называет городами Шаруканом, Сугровом и Балином. Эти удары заставили половцев откочевать на восток и в Предкавказье. В русских степях остались Токсобичи, Терьтробичи, Бурчевичи, Ельтукове, но ни одна из этих орд уже не могла противостоять русским полкам, и большие походы на Русь вроде бы прекратились.

...«Возвысить степь, не унижая горы» — эта строчка из стихотворения Олжаса Сулейменова, молодого тогда еще Олжаса, стала для меня излюбленной антитезой при изучении богатой литературы об истории отношений Руси с кочевниками. Однако какую бы книгу я не брал, я видел пренебрежение к степным народам, арийское высокомерие во взгляде на роль этих варваров, на историю духовно-культурных заимствований. И получалось с точностью до наоборот: и без того высокие горы еще более возвышались, а степь унижалась.

В капитальном труде академика Б.Д.Грекова «Киевская Русь» (1953 г.) обобщен обширнейший материал, накопленный нашими летописями, но об отношениях с кочевниками говорится всего на трех страницах. На трех из шестисот, причем две страницы посвящены конфликтам Византии с печенегами и только для того, чтобы сделать вывод о том, что «печенеги не вызывали на Руси никакой паники», и лишь полстраницы отводится половцам. Горделиво говорится о браках князей ярославова дома с германскими невестами, русских невест — с титулованными европейскими особами, и ни слова — о династийных браках Руси и Поля, хотя в летописной литературе сведения о них сообщаются в больших количествах.

В другом капитальном научном труде — «Истории хазар» М.И.Артамонова признается, что Хазария была первым государством, с которым Руси пришлось столкнуться при выходе ее на историческую арену, что три века сосуществования не могли пройти бесследно ни для Хазарии, ни для Руси, что русские не чуждались культурных достижений Востока — от тюрков унаследовали титул кагана, от печенегов заимстовали удельно-лестничную систему, знаменитый «ряд Ярославлев», от половцев — изогнутые сабли. И тут же, перечеркивая три века сосуществования и взаимодействия, которые «не могли пройти бесследно», делается вывод, что «от итильских хазар руссы не взяли ничего». Почему-то в книге не нашлось места даже для такой справки из русских летописей, по которой Киев, ставший центром древнерусского государства, основали ... хазары.

Историк А.П.Попов в своей работе «Кипчаки и Русь» утверждает, что русские заимствовали у тюрков всего десять слов (ох уж эта пресловутая любовь к круглым цифрам!). Вот эти слова: сайгат, кочь, кощей, чага, ватага, евтан, кумыз, курган, ортьма, япончица. Из всего домонгольского запаса тюркских включений, утверждает автор, в русском языке осталось только четыре слова: курган, ватага, кумыс и кощей, да и то, мол, нельзя поручиться, что они не пришли к нам при монголах. Ну, чем такое утверждение лучше возвеличивания своей нации, которое допускали члены «группы Жулдыз»?

А как нам быть с такими древнетюркскими словами, как — воин, боярин, полк, труд, охота, облава, булат, алебарда, топор, молот, армия, рать, хоругвь, сабля, колчан, тьма (10-титысячное войско), ура, айда и другие? Как быть с обкатанными в веках и поэтому невидимыми неспециалисту тюркизмами? Или с такими, более поздними по времени освоения, но относящимися к тому же источнику словами, как орда, бунчук, караул, есаул, улан, атаман, кош, курень, богатырь, колымага и пр., и пр.?

Я еще не раз обращусь к заимствованиям из тюркского, а сейчас хочу сослаться на поэта Сергея Маркова, который писал:


В великом «Слове о полку»,
как буйная трава,
вросли в славянскую строку
кыпчакские слова.

Постоянное упоминание мною «Слова» отнюдь не случайно. Для меня, и надеюсь, не только для меня, оно знаменательно тем, что проверяет наши знания, наши мировоззренческие и творческие способности, формирует, еще со школьной скамьи, наше миропонимание, вводит нас, уже в зрелом возрасте, в отечественную историю, позволяя многое увидеть другими глазами.

Что объединяет древних писателей всего мира? Прежде всего, любовь к драме. Какова основная тема древних исторических сочинений? Преимущественно — война. Это ведь только писателя XIX века заинтересовала тема войны и мира — установка древних авторов была гораздо проще. Принимая на веру любое свидетельство древних хронистов, легко впасть в односторонность оценок, в ложность представлений о минувшем. Тем более если произведение посвящено не рядовому эпизоду славяно-тюркской истории, в целом, как мы видели выше, освещенной весьма однобоко и даже претенциозно. Как бы хотелось восполнить этот недостаток и изжить этот грех!

Итак, настало время изложить общую историю тюрок. Свой рассказ о них мы начнем с 626 года, когда Византия заключила союз с хазарами против арабов. Начиная с этого времени и вплоть до XII века политическая жизнь Византии не мыслится без участия тюрок. Византийские императоры женятся на дочерях каганов, создают при дворе хазарскую гвардию, многие из хазарских воинов возвышаются, получают высокие чины в императорской армии и администрации. Вероятно, не без помощи императорских жен — своих соплеменниц. В тюркском обществе женщина пользовалась широкими правами, тем более — при династийных браках, когда сыновья ее наследовали престол.

Схема отношений Руси с кочевниками во многом повторяла византийскую: такие же династические княжеские браки, означавшие установление долгосрочных воинских союзов, такие же тюркские дружины у отдельных правителей. Род, выдававший девушку за князя, относился к князю как к родственнику, не нападал на его княжество, а при случае защищал. Торкины, или родственники по женской линии, пользовались у тюрков большими привилегиями и правами, считались ближе, чем родственники по мужской линии. Торкинами тюрки называли весь род, к которому принадлежала жена.

В «Повести временных лет» под 985 годом торкины упоминаются как торки: когда Владимир Святославич пошел против волжских болгар, «торки берегомъ приведе на вонихъ». Здесь же говорится, что русские князья и торки вместе участвуют в боевых действиях. В другом месте упоминается «торцький князь» Кунтувды, которого по ложному доносу арестовывает Святослав Всеволодович, двоюродный брат князя Игоря. За него вступаются другие русские князья, как за человека храброго и преданного Руси. Вступаются и степные родственники, которые в отместку за обиду совершают набег на киевское княжество. Кунтуйды переходит на службу к Рюрику, и тот дает ему город Дверень по реке Рось — «русской земли для».

Есть многочисленные свидетельства того, что торки прочно оседали на территории Киевского государства. Об этом, в частности, говорит топонимика: Торчиново городище, село Торское на Харьковщине, урочище Торч, город Торчин, река Торчанка с притоком Уши (узы -самоназвание торков), село Торчица на реке Торчице, село Торчевский степак, река Торча, Торчицкое взгорье на Киевщине, город Торчин на Волыни, города Торчин и Торков в Подолии, город Торческ в Поросье и, наконец, Торки в Галицкой земле (в Перемышлевском и Сокальском поветах).

Надо думать, что торки (единственное число «торкин», «торчин») жили не только и не столько в городах, сохранивших их имя в своих названиях, а составляли значительный удельный вес в смешанном населении Древней Руси. Из других тюркских племен, дружественно настроенных к русским, назовем часто упоминаемых в русских летописях берендеев. Печенеги и половцы называли их «берiндi», что означало отдавшие себя, то есть подданные. «I» (в русском произношении — и) — это окончание множественного числа, в единственном числе появлялся рефлекс «й» (сравним: зодчи — зодчий, казначи — казначей, или окончания в польских фамилиях: Успенски — Успенский). По этой же схеме произошло слово «берендей».

Как свидетельствуют летописи, берендеи отличались от прочих наемников большей жестокостью по отношению к своим степным соплеменникам. Так, в 1155 году берендеи, состоявшие на службе у Юрия Долгорукова, захватили в плен много половцев. Уцелевшие сбегали в степь за «помочью», подошли к Киеву и потребовали от Юрия, чтобы наемники отпустили пленных. Тот только руками развел, так как берендеи категорически отказались сменить гнев на милость: «Мы умираем за русскую землю с твоим сыном и головы складываем за твою честь». Они до конца отстаивали свое право изгоев на месть.

Проживая, как и большинство торкинов, «с родом своим», берендеи брали за службу не деньги, как того требовали, к примеру, варяги у новгородцев, а города для жительства. В 1159 году предводители берендеев, Дудар Сатмазович, Каракоз Миюзович и Кораз Кокей, сочли выгодным для себя перейти от князя Изяслава к Мстиславу. Они послали Мстиславу сказать: «Если хочешь нас любить, как любил нас отец твой, и дать нам по городу лучшему (лепшему), то мы на том от Изяслава отступим». К сожалению, топонимика названий рода берендеев не сохранила. За исключением, пожалуй, города Бердичев, который еще в XVIII веке назывался Берендичев.

По летописной легенде, правивший народом косог хан Редедя (Ер-дада) предложил Мстиславу Храброму вместо боя поединок на условиях: победил — все мое переходит к тебе. Бог помог Мстиславу, и он «зарезал» Редедю, уведя косогов в Чернигов, где они верой и правдой служили Ярославу Черниговскому, правда, уже под именем ковуев. Как известно из «Слова о полку Игореве» Ярослав отпустил часть своей дружины с Игорем, и косоги до единого полегли на берегах Каялы. Половцы в плен их не брали, хотя они и были им родственным племенем.

Косог (косок) означает «объединенный род». В большинстве тюркских наречий слово «ок» выступает в значении — «стрела»: он ок (десять стрел), уч ок (три стрелы), бес ок (пять стрел), но в языках Алтая сохранилось слово «ок» в значении род (дом). В «Повести временных лет» и «Поучении Владимира Мономаха» называются имена половецких вождей, которые при внимательном прочтении оказываются названиями родов: Арслан-оба (дом Арслана), Китап-оба (дом Китапа), Алтун-опа (дом Алтуна), Аепа (дом Айа).

В Ипатьевской летописи под 1185 годом перечисляются половецкие роды, участвовавшие в битве против Игоря: токсобичи, етебичи, тертобичи, колобичи. Токсоба переводится как девять домов, етiоба — семь домов, тертоба — четыре дома, колоба — пять домов. Этноним «токсоба» еще в XIX веке отмечался в Средней Азии как одно из родовых названий кипчаков.

Но причем здесь древнетюркское название дома, рода (еб, аб), если племя называлось: ковуй? В Западном Казахстане и поныне сохраняются этнонимы этого типа: бесуй (пять домов), кобуй (много домов). Просто в турецком, ногайском, крымском языках древнетюркское еб, аб (дом, юрта) читается как «оба», тогда как в казахском, татарском, башкирском языках оно превратилось в «уй» (например: конак-уй — гостиница). Объединенные роды косогов имели в своем составе, возможно, самый многочисленный род ковуев — вот летописцы и стали называть этим именем всех косогов.

Еще одним, очень распространенным именем «своих» тюрков летописи называют «черных клобуков» (буквальный перевод, или явная калька, поныне известного тюркского этнонима — каракалпак, казахского рода, волей судеб оказавшегося в Узбекистане). Черные клобуки, как и косоги (ковуи), состояли на службе русских князей (одни — черниговских, другие — киевских). Черные клобуки были весьма влиятельны в Киеве: участвовали в вече, наравне с русскими избирая князя. Так, сын Юрия Долгорукова, обращаясь к своему отцу в 1149 году, говорил: «Слышал я в Киеве, что хочет тебя вся Русская земля и Черные клобуки».

В другом месте летописец пишет, что смерть киевского князя Изяслава оплакивали «вся Русская земля и все Черные клобуки». Когда на киевский престол прибыл Ростислав (сын Владимира Мономаха), ему были рады все: «и вся Русская земля и все Черные клобуки». После смерти Ростислава на престол нового князя опять же приглашают «киевляне и Черные клобуки». Эта формула — «вся Русская земля и все Черные клобуки» — весьма красноречива, так как наглядно показывает, сколь активное участие принимали черные клобуки в политической жизни Киева.

Ну чем не пример для нас сегодня, когда мы то и дело ратуем за чистоту своих кровей и постоянно делимся на правоверных и неправоверных, православных и мусульман, забывая, что разделение по религиозному признаку есть худший вид человеконенавистничества, что борьба на этой почве — худший вид человеческой агрессии? Сколько примеров дает нам отечественная история, и как же неохотно мы следуем этим примерам!

 

18. Имя как знак судьбы

В летописях, былинах, в «Слове о полку Игореве» мы видим не только этнонимы, но и лжеэтнонимы, отрицательные (ругательные) имена, как-то — языги (язычники), поган (погань), кощеи (обобщенное название кочевников, но в нарицательном смысле). Психологически необходимость отрицательных имен вполне оправдана: этнически отличные миры всегда находят друг другу универсальные определения, в основе которых лежат подчас самые общие характеристики. У греков русские услышали слово «немес» (пастух), которое, пройдя стадию «народной этимологии», превратилось в слово «немец» (немой, непонятный), приложившись к западным народам, языков которых славяне не понимали. А славян, как уже отмечалось выше, греки называли бахвалами, не любили их за их любовь к славе. К слову говоря, русские платили грекам той же монетой.

В дохристианской Руси обобщающим именем кочевников было слово «языги» (от древнетюркского йазык — степь), однако церковь придала этому лжеэтнониму новое значение — нехристи, но поскольку так нарекали уже не только степняков, но и литовцев, и даже не принявших православной веры русских, то для кочевников потребовалось новое имя: кощеи (от кош — кочевье).

Примерно так же изменилось значение слова «поган». Первоначально оно имело значение хозяйственного термина, но церковники изменили его смысл на плохой, поганый, варварский, хотя во всех славянских языках оно означает «пастух» (в современном польском — «поганик», в старопольском — «похан», в литовском -»погонас», в латышском — «пагонос», в новогреческом — «паганос» в значении «мужицкий», в латинском — «паганус» в значении «сельский»).

Калькой слова «языг» (степняк), но уже со славянским корнем «пол» (равнина, пустошь), является слово «половец». Выводить его из русского — полова, половый, то есть светложелтый, блеклый, значит давать не этническое, а расовое определение, что вряд ли правомерно, ибо русские общались с десятками тюрко-монгольских народов, принадлежавших к одной и той же расе, но половцами назвали лишь один из этих народов.

Этот этноним был образован от географического понятия, в отличие от этнонима печенеги, который, как и этноним торки, шел от понятия родства. Если торки — это «родственники жены», то печенеги — это «свояки» (паджанак). Однако нас сейчас больше интересуют половцы.

Половцами их назвали русские, но самоназвание у них было другое: кыпчак (кипчак). Тюркским самоназваниям в летописной традиции не повезло: книжная терминология редко отражает народную. Но в тюркской письменности народ «кыпчак» упоминается рано, начиная с VIII века. В хронике царствования кагана Союн-чура говорится: «Тюрки кыбчаки пятьдесят лет обитали у реки Орхон». Как видим, свои земли они распространяли от самого Енисея.

Арабы называли их страну Дашти-кипчак — Страна кипчаков. Название это сохранялось в арабских источниках вплоть до XVI века. В IX — X веках, как уже отмечаалось выше, кипчаки кочевали в степях Казахстана и только в начале XI века появились в Поволжье, а к середине того же столетия подкочевали уже к границам Руси. Помимо организации самостоятельных походов они активно участвовали в русских междоусобицах, воюя на стороне то одного, то другого князя, и в результате получали возможность беспрепятственно грабить русские земли. Союзы русских князей с половцами нередко скреплялись браками: ханы и беки охотно отдавали своих дочерей и сестер замуж за русских. Так чья же, спрашивается, кровь течет в наших жилах?

Границы расселения того или иного половецкого рода обозначались родовым гербом — тамгой. Многие тюркские этнонимы являются как бы названием родовой тамги. Так, тамгой современного казахского рода «ойък» является круг. Так же называется в казахском языке эта геометрическая фигура. Простая черта является тамгой казахского рода «тiлiк». И черта по-казахски это тiлiк. Род «баганалы» (баканалы) имел тамгу «бакан» (бакан — это шест, подпирающий купол юрты).

Тамга собственно кыпчаков представляла из себя две вертикальные черты — «два ножа» (екi-пшак). Сравним: он-ок (десять стрел), уч-ок (три стрелы). К этому же ряду относится имя рода «косок» (объединенные стрелы, или объединенные дома, или объединенные роды). А ведь «косок», «казаг» и «казак» — это не просто созвучные слова, это слова-синонимы. Впрочем, об этом — несколько ниже.

Со времен тюркского каганата по землям тюрков проходил знаменитый Шелковый Путь — известная торговая артерия, соединявшая Восток с Европой. Властители степи получали высокие пошлины перевозимыми товарами (десятая часть с каждого вьюка), гарантируя безопасный путь караванам. Каждый род, или каждая тамга, имел за это свою гарантированную долю.

И вот удивительная деталь, которую мы находим в Лаврентьевской летописи под 1186 годом: в степи идут военные действия, но торговые караваны проходят через степь без всякого осложнения. Именно русский купец Беловолод Просович принес Святославу Киевскому печальную весть о разгроме Игоревой рати. Это его караван прошел по полю сражения, и половцы не причинили ему никакого вреда.

Разбойники, как называют кочевников русские историки, несли с собой не только кровь, но и новую мораль. В 1054 году состоялось знаменитое совещание Ярославичей, постановившее внести поправку в уголовное положение Ярослава: «Отложища убиение за голову, но кунами ся выкупати». То есть отменить на Руси институт кровной мести и перейти на куновую систему — вещественную плату за кровь. «Кун» — вещественная плата за преступление — идет еще от древних тюрок.

Мы не случайно так много внимания уделяем проблеме отношений Руси с кочевниками. Нас постоянно волнует один и тот же вопрос: когда придет пора закончиться половцам и наступит срок начаться казакам? В 1116 году, по свидетельству летописца, русские разгромили укрепленные поселения половцев, которые он называет городами Шаруканом и Сугровым (вспомним владычествовавших на Дону половецких ханов Шарукана и Сугра из рода Осеня), и с набегами половцев на русские земли было почти покончено. Они откочевали на восток и на юг, на Дон и в Предкавказье.

В русских степях осталось только несколько половецких родов, ни один из которых уже не мог противостоять русским полкам. Тут и началась массовая ассимиляция половцев, растворение их в русской среде. Тут и возник первый казак. Процесс ассимиляции не был, естественно, единовременным и растянулся на многие годы. На Дону крепкими оказались позиции хана Кончака, которые особенно усилились после победы его над Новгород-Северским князем Игорем.

Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Породнившись с Игорем, Кончак прекратил свою враждебную деятельность относительно русских, и на русской земле установилось относительное затишье. Характерно, что Кончак даже сына своего назвал чисто русским именем Юрий (Георгий) и, видимо, даже крестил его. Постоянное общение кочевников с Русью, безусловно, способствовало проникновению в Степь христианства.

Так продолжалось до 1223 года, когда на безызвестной речке Калке, где-то в приазовских степях (некоторые ученые склоняются к тому, что это была речка Кагальник), произошла печально известная битва русских с новыми завоевателями — монголами, и русские были наголову разбиты. Половцы в этой битве выступали союзниками русских (некоторые историки даже утверждают, что монголы воевали не с русскими, а с половцами). Как бы то ни было, иго пришло для русских. Это было уже не половецкое, а татаро-монгольское иго: совместная история древнерусского государства и его беспокойных степных соседей закончилась.

Тринадцатый век, знаменовавший собой начало кровавого татаро-монгольского нашествия, обернувшегося для Руси почти трехвековым рабством, был трагическим не только для русских, но и для половцев, причем для половцев даже в большей мере, чем для русских. Вообще число тринадцать — несчастное число не только у христиан. Нашествие Чингисхана на мир началось с уничтожения им дотла кипчакского города Отрара. Вот почему на Калке (калк — по-казахски — народ) объединились не только русские, но и кипчаки (ковуи, берендеи, черные клобуки). Калка стала последним щитом Руси на пути Чингисхана на Запад.

К сожалению, этот щит не выдержал, и все же Россия, пусть даже ценой своего порабощения, спасла Европу от смертельной опасности. Жестоким ожогом оказался монгольский буран для русских, но он сплотил их в единую нацию, а вот кипчаков разметал по всей земле. Одни из них оказались в Венгрии, другие укрылись в горах Кавказа. Некоторые попали в арабские страны, ассимилировались в среде племен, увлеченных чингизидами, и после развала империи вошли в состав казахского, узбекского, татарского, башкирского, каракалпакского народов. В Крыму их потомками стали степные ногайцы, на Кавказе — балкарцы, карачаевцы, кумыки, кавказские ногайцы. Часть кипчаков попала в Египет и сохранилась здесь под видом воинственных мамелюков.

Удивительны исторические судьбы народов: во время Отечественной войны 1812 года в составе гвардии Наполеона были солдаты мамелюкского отряда, которых Наполеон вывел ранее из Египта при сокрушительном разгроме их турками, создав экзотический «конно-гвардейский эскадрон» для личной охраны. Он окружал Наполеона при его вступлении на Поклонную гору. Так завершился круг жизни последних из потомков кипчаков. Во всяком случае — на русской земле.

Мы уже говорили о появлении в русских домах половецких «красных девок». Без преувеличения можно сказать, что почти все влиятельные княжеские дома состояли в кровном родстве со Степью. Для примера возьмем хотя бы Ольговичей, героев «Слова о полку Игореве». Олег стал князем черниговским, благодаря женитьбе на дочери Тугра-хана. Его сын от этого брака, Святослав, продолжил политику отца и, женившись на дочери Аепы, добился титула великого князя киевского. В результате в жилах его сыновей, Игоря и Всеволода, текла и кипчакская кровь.

На ком они были женаты, летописи не сообщают, но сын Игоря, Владимир, будучи в плену, справляет свадьбу с дочерью Кончака, и этот факт видится нам немаловажным. Следует сказать, что позиции Кончака на Дону после победы его над Игорем еще более укрепились. Однако нет худа без добра: породнившись с Игорем, Кончак прекратил свою враждебную деятельность относительно русских, и на русской земле установилось временное затишье.

На половчанках женил своих сыновей даже такой прославленный радетель за Русскую землю, как Владимир Мономах. В 1107 году он женил сына Юрия, в 1117 году — сына Андрея. В летописи под 1107 годом читаем: «Иде Владимир и Давид и Олег к Аепе и ко другому Аепе и створиша мир. И поя Владимир за Юрея Аепину дшерь, Осеневу внуци, а Олег поя за сына Аепину дшерь, Гиргеневу внуци, месяца генваря 12 день».

Брак с Полем означал мир и поддержку, и именно политический интерес притягивал русских и половцев к друг другу. Наверное, мы были бы благосклонней к тогдашним степным кочевникам, если бы русские и их союзники вели в тот период войны с внешними, а не с внутренними врагами. Но беда была в том, что княжества в подавляющем большинстве случаев воевали друг с другом, вовлекая в междоусобные распри своих степных родственников.

Первым навел на русские земли половцев все тот же Владимир Мономах. Случилось это, когда он решил завоевать Полоцкое княжество. Девятнадцать раз приводил он половцев на русские удельные княжества. Пятнадцать раз прибегали к помощи половцев Ольговичи. А сколько раз все князья, вместе взятые? Откуда же было взяться у русских любви к степнякам? Хватило бы хоть объективности.

Объективности ради, надо признать, что именно благодаря половцам на Руси появилась типично всадническая культура и уже с середины XII века в степях стали попадаться отряды русичей, перешедших на вольный, полувоенный — полукочевой образ жизни. Летописец именует их бродниками. Думается, именно бродники явились предками появившихся позднее казаков, быт и общественное устройство которых были очень близки кочевническим. И если уж выводить казачество из глубины прошедших столетий, то делать это надо из половецких, а еще ранее — из скифских вежей.

Впрочем, как знать, где кончался скиф и начинался половец, где кончался половец и начинался бродник? Карамзин и Костомаров однозначно определяли бродников как русских выходцев, проживавших на Дону и явившихся прототипами русского казачества вообще и донского — в частности. Среди советских историков (С.А.Плетнева, Л.Н.Гумилев) прослеживается та же тенденция — размещать бродников на Дону, называя их донскими славянами, проживавшими в ХII веке среди половцев и позднее полностью ассимилированных половцами, почему их имя и исчезло из русских летописей.

Кажется, все абсолютно ясно, но вот в 9-ом номере журнала «Родина» за 1997 год читаю, что донские славяне не могли быть бродниками, так как к началу Х века они под давлением печенегов покинули берега Дона и расселились на Оке, и что вообще под термином «б-р-д-с» (именно так называли жившее на Дону племя восточные авторы) надо понимать известный русским летописцам тюрко-угорский племенной союз буртасов, ассимилированных в ХIV веке мордвой.

Рассмотрим все эти доводы как можно более тщательно и начнем с последнего — кого считали бродниками восточные авторы? Еще в VIII веке арабы встретились между Доном и Волгой, за Переволокой, то есть на параллели нынешнего Камышина, с белым народом, который вел полукочевой образ жизни и занимался коневодством. Это случилось не в ходе путешествия, а в походе арабских войск под водительством Мервана, которые в 737 году прошли всю Хазарию. Они забрали у белых людей их табуны и увели с собой до 20 тысяч семей, поселив их на восточной границе Кахетии.

Само собой разумеется, большинство белых людей осталось в своих степях. Почему же печенеги должны были вытеснить их с Дона без остатка, тем более что, несмотря на славянскую кровь, те были все же полукочевниками, а может, даже кочевниками?

Там, где арабы встретили белых коневодов, по рекам Иловле и Медведице, персидская география десятого века (Гудуд ал Алэм) указывает страну язычников б-радасов. На востоке от нее персы размещают реку Атиль (Волгу), на юге — хазаров. Люди этой страны, отмечают персидские источники, живут в войлочных кибитках и сжигают своих покойников. Их богатство состоит из шкурок зверька ласки (то есть они занимаются не только табунным скотоводством, но и промыслом). Они имеют своих князей (то есть это не случайный сброд людей, а древнее племенное образование, проживающее под властью своих вождей).

Персидская география называет и другой народ с подобным именем, магометан буртасов, но помещает их ... на восточной стороне Волги. Так же за Волгой помещают буртасов некоторые другие авторы того времени. Нет сомнения, делают вывод авторы изданного в США трехтомного Казачьего словаря-справочника, что б-радас и буртас — это народы, разные и по имени, и по вере, и по месту их проживания. С этим выводом трудно не согласиться.

Автор статьи в «Родине» сетует на то, что упоминания о бродниках в русских летописях крайне скудны, что, кроме фактов их присутствия в 1147 и 1216 годах в войсках русских князей, а также в 1223 году в битве на Калке, где они держали сторону монголов, о них ничего неизвестно. Так ли это на самом деле?

Из летописей известно, что бродники служили новгород-северскому князю Святославу Ольговичу, тому самому, что в 1147 году два дня гостил в Москве у Юрия Долгорукова (поскольку это было первое упоминание о Москве в русских летописях, оно дало основание нам, потомкам, считать 1147 год годом основания столицы). Из летописей также следует, что бродники соединились с дружиной Святослава Ольговича на берегах Оки, что, заметим, не так уж далеко от Верховьев Дона и слишком далеко от Дуная, куда пытаются поселить это племя некоторые историки.

Русские летописи и акты тех времен упоминают не только бродников, но и их города, «Броднич с месты», и опять же недалеко от Верхнего Дона. А разве не к бродникам относятся события конца ХI века, записанные в завещании Владимира Мономаха: «На ту зиму идохом к Ярополку, совокуплятися на Броды»? Как видим, против бродников объединились два русских князя, Владимир Мономах и Ярополк. Так стоит ли удивляться, что в другое время бродники выступили союзниками монгольских войск в битве на Калке? По тону киевского летописца, который сообщал об этом событии, видно, что особой дружбы между донским и днепровским населением никогда не водилось. Каждый искал и находил себе своих союзников: русские — половцев, монголы — бродников.

После битвы на Калке русские летописи о бродниках вообще не упоминают. Последнее сообщение о них находим в послании Венгерского короля Белы IV к папе Инокентию (1254): «Татары заставили платить дань особенно страны, которые с востока граничат с нашим царством: Русь, Куманию, Бродников, Булгарию». Как видим, даже географически данники перечислены весьма последовательно: Русь (Поднепровье), бродники (междуречье Дона и Волги), булгары (восточный берег Волги).

Несмотря ни на что, журнал «Родина» размещает бродников («бродникорум» — как называют их в венгерских документах) в Нижнем Подунавье. В подтверждение этой версии приводится утверждение византийского историка Никиты Хониата, жившего во второй половине ХII века, который, описывая восстание 1185 — 1187 годов, предпринятое болгарами и валахами против Византии, сообщал, что союзниками восставших были «куманы» и «те, из Вордоны, которые презирают смерть, ветвь тавроскифов, народ, любезный Арею...» Нет сомнения, что под тавроскифами Хониат подразумевал русских, четко отделяя их от болгар, валахов и половцев. Вопрос в том — где их искать.

Ссылаясь на Геродота, скажем, что размещать тавроскифов следует в Таврии, на Керченском полуострове, где они, как утверждал «отец истории», «оградили всю землю, выкопав широкий ров от Таврических гор до самой широкой части Меотийского озера». Подобными валами («Змеевыми», или «Трояновыми») земледельческое население отделялось от надвигавшихся со стороны степи кочевников, и остатки этих валов, в сотни километров длиной, сохранились до наших дней, и не только в Крыму, но и в лесостепных районах Поднепровья.

Таким образом, нет никаких оснований размещать тавроскифов, или их потомков, в нижнем течение Дуная, хотя некоторые скифские племена могли проживать и там. В большинстве же скифские племена проживали там, где их нашел Геродот. Там, где от них пошли руссы, а потом и русские. Которые, в свою очередь, родили такой чисто русский феномен, как казачество.

 

19. «Древнее батыева нашествия»

Автором статьи в журнале «Родина», настаивавшим на локализации бродников на Дунае, был научный сотрудник Института этнологии и антропологии Российской академии наук Игорь Аверин, который в подтверждение своей идеи выводил термин «бродник» из южнославянских языков, в которых он имеет значение «перевозчик». Однако почему надо обращаться обязательно к южнославянским языкам, в которых, кстати, этот термин имеет достаточно много иных значений (в болгарском — «русалка», в словенском — «водоплавающая птица»), если буквально во всех славянских языках, в том числе и в русском, есть глагол «бродить», означающий медленное передвижение по воде, ловлю рыбы неводом? Именно от него мог произойти термин «бродник» (русская калька — «бродяга»).

Автор статьи в журнале не мог не чувствовать слабой аргументированности своей версии и поэтому сделал акцент на том, что в русских летописях бродники упоминаются вместе с «галицкими выгонцами» — опальными мужами из Галицкой Руси. Один из таких «выгонцев», князь Иван Берладник, выступил в 1146 году союзником Святослава Ольговича в его династической войне с Мономаховичами. Получив от него 200 гривен серебра и 12 — золота, он перебежал затем к противнику Святослава — смоленскому князю Ростиславу Мстиславичу. При этом, делает вывод Аверин, часть его людей ушла в «свободный поиск», пристав в следующем году снова к Святославу, но уже под именем «бродников».

Как говорится, фантазировать никому не возбраняется, и Аверин еще раз обращается к летописному упоминанию «бродников» рядом с «галицкими выгонцами», но уже в связи с событиями на Калке в 1223 году. Незадолго перед сражением, говорится в летописях, «приидоша же выгонцы галичьские въ лодкахъ по Днестру въ море, бе же тисяща лодей. Изъ моря выидоша въ Днепръ и възведше порогы, сташа у реки Хртици, на броде у Протолчии, воевода же у них Юрий Домаречич, а другой Держикрай Водиславич». В битве «выгонцы» не участвуют (летописи подробно перечисляют действия каждого из отрядов, но «выгонцы» при этом не упоминаются). Они наблюдают за ходом сражения, замышляя предательство, и, когда победа монголов становится очевидной, подбивают на него воеводу бродников Плоскиню — предводителя, не связанного узами боярской чести. Так, делает вывод автор, вместо воевод из галицкой аристократии на сцену выходит воевода черни. Такая вот сложная идеологическая подоплека предательства!

Дальнейшую судьбу бродников Аверин прослеживает в пределах Венгерского королевства, где находит (вот невидаль!) селения Продник, Броднуки и другие со схожими названиями. Топонимика — вещь, безусловно, серьезная, но от сотрудника Института этнологии и антропологии мы вправе ожидать изысканий в несколько иной области. Не дождавшись, обратимся снова к Казачьему словарю-справочнику. Русские археологи, сообщают его составители, исследуя на Дону эпоху между VIII и Х веками, обнаружили при раскопках материальную культуру смешанного типа и черепа законченной метисации. Археолог М.И.Артамонов сделал вывод, что черепа принадлежали представителям племен, живших когда-то, еще при хазарах, вдоль Донца и Дона, выделив эти племена и характерную для них материальную культуру в славяно-туранскую смешанную группу (Материалы и исследования по археологии СССР, том 62).

Еще дальше в своих выводах идет доктор исторических наук С.А.Плетнева, которая, исследуя погребения ХI века, признала в похороненном в Таганче воине кошевого одного из броднических отрядов, положенного в могилу по бродницкому, то есть казацкому, обычаю с атрибутом его власти — булавой, а также с конем и оружием. Воистину «презиравшие смерть» были славными воинами, и мы имеем все основания гордиться своими предками.

И все же не одни только бродники могли положить начало казачеству. В середине 60-х годов в Канаде (Торонто) вышла книга «Откуда ты, Русь?», посвященная исследованию малоизученного периода истории Древней Руси — доолеговского времени. В книге убедительно выстраивается концепция истинно славянской государственности и культуры Древней Руси. Причем с таким проникновением в глубь веков, какой до этого еще не рассматривался.

...В охваченной пламенем помещичьей усадьбе белый офицер обнаруживает чудом уцелевшие, обуглившиеся деревянные дощечки с древними текстами, и дощечки естественным образом оказываются вскоре за рубежом. Рок преследует владельца дощечек, которые гибнут в огне нового пожарища, однако тексты к этому времени уже расшифрованы, приведя буквально к сенсационным открытиям. В них утверждается, что русские вышли из славянского племени скифо-сарматского происхождения, обитавшего некогда в Семиречьи, в области, размещавшейся между озерами Балхаш, Сасыколь, Алаколь и Джунгарским Алатау в беспредельных степях Казахстана.

Процитируем самое начало «Влесовой книги» (именно под этим, прямо скажем, весьма условным названием она вошла в научный оборот на Западе и печатается сейчас у нас). Относятся описываемые в ней события ко второму тысячелетию до Рождества Христова.

«В те времена, — читаем в книге, — был Богумир — муж Славы, и имел он троих дочерей и двух сыновей. Отсюда — начало славянским родам. Отсюда идут древляне, кривичи и поляне, ибо первая дочь Богумира имела имя — Древа, а другая Скрева, а третья — Полева. Сыновья же Богумира имели имена — Сева, и младший — Рус. От них идут северяне и русы.

Создались те роды в Семиречьи, где мы обитали за морем в крае зеленом, когда были скотоводами. И было это в древности до исхода нашего к Карпатской горе. И было это за тысячу триста лет до Германареха. В те времена была борьба великая за берега моря Готского (Азовского), и там праотцы наши возводили курганы из белых камней, под коими погребли мы бояр и вождей своих павших в сече».

Выходит, начало славянскому, а значит, и казачьему роду надо искать не в Европе, а в Азии? Слово «казак» — несомненно, восточное слово, подобно словам аксак, арак, байрак, бузак, бурчак, гайдамак, кабак, кишлак, кулак, кунак, табак, чу(а)прак, чумак и многим другим, имеющим весьма распространенное в тюркском языке окончание на «ак». У сартов, одного из казахских родов, слово «казакы» означает «пороховница». В свою очередь, оседлые сарты заимствовали его у кочевых киргизов, которые с гордостью называют себя казаками («кай-саками»), подразумевая под этим словом людей неоседлых, подвижных, всегда готовых к войне, склонных к разбоям, грабежам, захватам.

Языковеды выделяют в слове «казак» (точнее: «кай-сак») два слова: «кай» — легко и «сак» — вьюк, то есть легко навьюченый. Те же ученые слово «сак» видят в имени древнейших обитателей Турана (теперешнего Казахстана) — саков — народа арийского происхождения. Слово «сак» в значении «мешок», «вьюк» впоследствии сделалось достоянием славян, у которых в употреблении было слово «сак-ва» в значении «вьючной сетки». В амуниции современных казаков до сих пор присутствует походный мешок саква.

В русских летописях слово «казак» впервые встречается под 1444 годом, когда татарам, предводительствуемым царевичем Золотой Орды Мустафой, противостояли московские воеводы с конницей и пехотой, вооруженной ослопами или палицами, топорами и рогатинами, и рязанские козаки с сулицами, копьями и саблями. Упоминаемые в летописи копья и сабли состояли на вооружении конных казаков, как могли применяться ими и сулицы — копья в виде рогатины.

В языке половцев слово «казак» означало «страж». Барон Герберштейн, приезжавший на Русь от немецкого императора Максимилиана к великому князю Василию III (конец XV века), сообщал, что великому князю служит целая кайсацкая орда. Именно с этого времени идут последовательные указания на существование казаков в разных местах южной России.

В 1469 году, по словам польского историка Длугоша, многочисленное татарское войско, составившееся за Волгой из беглецов и разбойников и назвавшееся казаками, прошло от Волги за Днепр и опустошило Подолию. В 1492 году, при князе Иване III и крымском хане Менгли-Герее, стали известны ордынские казаки. В 1501 году Иван III жалуется турецкому султану на азовских казаков, от которых страдают русские купцы, а несколько позже этого сын Ивана III, Василий Иванович, требует от султана запретить азовским и белогородским казакам оказывать помощь Литве, воевавшей в то время с Москвою.

В Крыму все татары этого времени делились на три сословия — улан (верхнее), князей (среднее) и казаков (низшее). В одном из документов той поры поименно назывались имена 24 белогородских казаков, и у всех были имена тюркского происхождения: Аглаберды, Аличембей, Акмалла-ага, Бакай-ага, Чабан-ага, Джарлы-ага, Бассан-али и другие. Белгородом был турецкий город, располагавшийся в устье Днестра, однако нас в большей мере интересуют соседственные белогородским запорожские казаки, тем более что мы вплотную приблизились к выходу их на историческую сцену. Увы, тема казачества не терпит скороговорки.

Если верить историку Болтину, историю возникновения казачества следует относить даже не ко времени Василия Темного, а на несколько веков раньше, ко времени правления князя Святослава. Болтин пишет, что жители татарских слобод Ахмата, которых громили Святослав и Олег, называли себя казаками, что они бежали к Баскаку и построили город Черкасск. Было это еще в XIII веке.

Карамзин отвергал эту версию, полагая, что раз она не подкреплена летописными источниками, «выдумывать историю не следует». Тем не менее, сам он утверждал, что имя казаков древнее батыева нашествия (1237 год), что принадлежало оно Торкам и Берендеям, которых русские называли Черкассами, так же, как и казаков в официальных актах. Мы еще вернемся к Черкассам, а пока обратимся к русским летописям, чтобы в строго хронологическом порядке выявить все упоминания о казаках, казацких обществах, казачьих войсках — оборонном форпосте русского государства.

Первое летописное упоминание о казаках, как уже отмечалось выше, относится к 1444 году. Оно содержится в рассказе о набеге ордынцев на Переяславль-Рязанский, и речь в нем идет о казаках, обитавших по Червленному Яру. Они выступали тогда на стороне московских воевод, но прежде всего, конечно, думали об услуге своему родному городу — Рязани. Вооружены они были, помимо копий и сабель, сулицами, которые, строго говоря, были не характерны для вооружения казаков. И все же в целом оснащение свидетельствовало о том, что это были служилые люди.

Дело в том, что служилыми казаки стали не сразу. Еще в XVI веке, как утверждает Ключевский, казаками звали батрачивших по крестьянским дворам людей без определенных занятий и постоянного места жительства. В десятнях степных уездов того времени можно встретить немало сообщений о том или ином захудалом боярском сыне: «Сбрел в степь, ушел в казаки». Это вовсе не значило, что он был зачислен в какое-либо постоянное казацкое общество. Просто он находил случайных товарищей, уходя вместе с ними погулять на воле, поразвлечься разбойным промыслом, особенно над татарами.

Так, Елецкая десятня 1622 года отмечает целую партию елецких помещиков, бросивших свои вотчины и ушедших в казаки, а потом подрядившихся в боярские дворы холопами и в монастыри служками. Было и наоборот. В 1585 году 289 донских казаков были враз поверстаны в звание боярских детей, составлявших низший чин провинциального дворянства, и получили поместные наделы. Именно такие люди пополняли собой служилый элемент военно-служилого класса.

Первоначальной родиной казачества ученые признают линию пограничных со степью русских городов, шедшую от Волги на Рязань и Тулу, а потом круто переламывавшуюся на юг и упиравшуюся в Днепр по черте Путивля и Переяславля. То было время ослабления татар, разделения Орды, когда казаки оседали в степи, в области верхнего Дона, военно-промысловыми артелями, неся пограничную службу.

Речь идет о городовых казаках, первое упоминание о которых относится к 1502 году, когда великий князь Иван III в наказе княгине Рязанской Агрипине писал: «Твоим служилым людям и городовым казакам быть всем на моей службе, а кто ослушается и пойдет самодурью на Дон в молодечество, их бы ты, Агрипина, велела казнити».

Вероятно, к городовым казакам можно причислить и тех казаков, которых летописи и акты с середины XV века называют Городецкими и Рязанскими (Мещерскими). Карамзин называл их Касимовцами (Касимов — город в Рязанской Мещере). Они верно служили Иоанну Грозному в его борьбе против крымского и казанского ханств. Когда крымский хан Сайдет-Гирей, борясь за власть со своим братом, бывшим царем Сапом-Гиреем, настолько усиливается, что начинает требовать дани с рязанских городов, великий князь Василий выставляет против него Городецких казаков и те свергают его с престола (1532 год).

Позднее (1552 год) касимовцы участвуют в победном походе Иоанна IV на Казань. Служба казаков в это время уже носит регулярный характер и регламентируется специальным уставом. Управление казаками находилось в ведении Стрелецкого Приказа, который набирал их на службу и отставлял от нее, выплачивал денежное жалованье, перемещал по службе из одного города в другой, назначал в походы, являлся для казаков высшей судебной инстанцией.

Регламентированность службы отделяла городовых казаков от донцов, которые официально на государевой службе не состояли. Первое упоминание летописи о собственно донских казаках относится к 1549 году. Оно содержится в жалобе Ногайского князя Юсуфа к царю Иоанну IV: «Казаки в трех, четырех местах города поделили, с Азова оброк снимают и воду из Дона пить не дают». На что Иоанн отвечал: «Наших казаков на Дону нет, а живут на Дону из наших беглые люди ... разбойники, без нашего ведома. Мы и прежде посылали истребить их, да люди наши достать их не могут».

Еще раньше (1538 год) в ответе Московского правительства на жалобу ногайцев сообщалось о вольных (воровских) казаках в южных пределах Руси: «И вам ведомо лихих где нет. На Поле ходят многие казаки: казанцы, азовцы, крымцы и иные баловни. И наших украин казаки, с ними смешавшись, ходят. И те люди, как вам тати, так и нам тати и разбойники».

На 1552 год приходится первое упоминание летописи о донских казаках в составе русского войска в его походе на Казань. В 1559 году донские казаки в составе московской рати успешно воюют против крымцев и их естественных союзников — ногайцев. Под предводительством любимца государя Иоанна IV, Даниила Адашева, они вторглись в пределы Тавриды и более двух недель громили татарские улусы, куда до этого никогда не доходила русская сабля.

Кроме донских казаков, царь имел усердных слуг в лице черкеских князей, которые прямо-таки требовали от него предводителя, чтобы «воевать Тавриду», а также церковных пастырей, чтобы «просвещать их землю учением евангельским». Уже упоминавшийся нами австрийский барон Сигизмунд Герберштейн, будучи в 1517 и 1526 годах послом германского императора в Московии, говорил о Пятигорских Черкассах, христианах, говоривших на славянском языке и исполнявших церковную службу по греческому обряду.

К черкесам Пятигорские Черкассы не имели никакого отношения, но интересуют нас сейчас именно они, распространившиеся позднее на Дону, а затем и в Запорожье, и основавшие на Дону Черкасский городок, а в Запорожье города Черкассы и Чигирин (Герберштейн называл Пятигорских Черкасс также Чигами или Циками, что, возможно, было их самоназванием). И когда в 1562 году Польско-Литовский Сейм, признав границы Запорожской Сечи и установив жалованье запорожским казакам, «дабы они могли содержать нарочитое число своего войска и готовы быть к защищению Польши», учредил Пятигорский гвардейский полк, это было исторически верное решение, так как закрепляло память о землях, с которых вышли будущие запорожцы.

И все же «первообразом степного казачества» (по определению историка В.О.Ключевского) следует считать не запорожцев, а донцов. По крайней мере во второй половине XVI века запорожское казачество еще только устраивалось, тогда как донское было уже вполне устроенным. С 3 января 1570 года грамотой, привезенной на Дон боярином Иваном Новосельцевым, было установлено жалованье донским казакам за службу, и именно этот факт послужил установлению с этого времени старшинства донскому войску.

В 1571 году был принят первый устав сторожевой казачьей службы. Для обороны южных границ государства применялось несколько линий. Первая проходила по Оке — это так называемая береговая служба. Далее шли оборонительные черты, состоявшие из цепи городов, острогов и острожков с лесными засеками. Ближайшая к Москве оборонительная черта проходила от Нижнего Новгорода до Серпухова, откуда поворачивала на юг до Тулы и далее до Козельска. Вторая, построенная в царствование Грозного, шла от города Алатыря на реке Суре, захватывая в свою цепь Ряжск, Данков, Орел, продолжаясь на Новгород-Северский и отсюда поворачивая на Путивль. Третья, возникшая при царе Федоре (конец XVI века), захватывала Кромы, Ливны, Елец, Курск, Воронеж, Оскол, Белгород.

Из передовых городов второй и частью третьей черты в разных направлениях выдвигались наблюдательные посты — сторожи и станицы, «чтоб воинские люди на государевы украины безвестно войной не приходили». На Дону наблюдательные пункты получили название станиц, сохранившееся до наших дней. От донцов, поселившихся на Кавказской Линии, оно перешло к черноморским казакам Кубани.

В царствование Бориса Годунова возникло несколько новых казачьих войск, в лице которых государство получило надежную опору на восточных и юго-восточных своих границах. Опираясь на новых казаков, Годунов начал ограничивать права служилых, выказывать пренебрежение Донскому Низу, перестал выплачивать им жалованье, объявил запрет на беспошлинную торговлю и даже на посещение казаками Московского государства. Ходили слухи, что царь пообещал султану совсем «свести» казаков с Дону. Вот почему донцы охотно поддержали сначала одного, а потом и другого самозванца.

В 1613 году Смута завершилась благополучным избранием царем молодого Михаила Федоровича Романова. Новый царь был избран не без давления со стороны казаков. Атаман Межаков, положив на стол перед руководителями Земского Собора родословную запись Михаила, накрыл ее по казацкому обычаю шашкой, что тут же устранило всякие сомнения при голосовании. Ответ Собора был единодушен.

Необходимо помнить, что все казачьи войска в России имеют единую основу и разделять Терских, Уральских, Сибирских, Забайкальских казаков — пустое занятие: все они служили только России. Другое дело Донские и Запорожские казаки, которые, находясь в сфере влияния двух великих княжеств — Московского и Литовского, были вынуждены служить то Рюриковичам, то Гедеминовичам. И когда в конце XVIII века казаки с Днепра под именем Черноморских казаков возвратились на родину своих предков — Землю Касак в Приазовье, это было верхом исторической справедливости.

 

20. Славные рыцари Запорожья

Находя казачество древнее монгольского нашествия, Карамзин обосновывал этот свой вывод тем, что торки и берендеи, обитавшие на берегах Днепра, ниже Киева, называли себя черкассами, как и малороссийские казаки, первые поселения которых мы так же находим на этих землях. О бродниках, обитавших в верховьях Донца и Дона, мы уже говорили. А как не вспомнить в этой связи касогов, обитавших, по нашим летописям, между Каспийским и Черным морями, и то, что император Константин Багрянородный полагал в сих местах страну Казахию? Осетины, отмечал Карамзин, и поныне именуют черкесов касахами. Не слишком ли много пересекающихся в веках параллелей?

И Карамзин, и Ключевский определяли казаков как вольных русских людей, не желавших покоряться ни Литве, ни монголам, выходивших в степь «казаковать», то есть «промышлять пчелой, рыбой, зверем и татарином». Это был нужный для государства люд, но весьма беспокойный, причинявший немало хлопот правительству. Чтобы хоть как-то усмирить эту буйную вольницу, их стали брать на государственную службу с жалованьем и с обязанностью оборонять границу.

Так возникли штатные, или списочные казаки, однако рост казацкого штата не убавлял заштатного казачества, и подвергаемые стеснениям казаки уходили в трудно доступные места — на острова Днепра, где и создали, говоря словами Карамзина, воинскую Христианскую республику, русскую по крови и духу. Тем паче что предки их с десятого века обитали в этих местах, будучи, как говорит Карамзин, сами почти что русскими.

...Вырываясь здесь из порогов в открытую степь, Днепр разливается широким руслом, создавая многочисленные острова, огражденные скалами, непроходимым тростником и болотами. На одном из таких островов — Хортице — казацкая вольница создала укрепленный стан — сечь, представлявшую собой охраняемый лагерь, обнесенный древесными завалами (засекой) и снабженный отбитыми у турок пушками.

Образованное из бессемейных и разномлеменных пришельцев товарищество величало себя «лыцарством войска Запорожского». Женщины в Сечь не допускались. Женатые казаки (сидни, гнездюки) жили отдельно по зимовникам, сеяли хлеб, снабжали им сечевиков. В войско зачислялись только неженатые.

Первые признаки военной организации Запорожской Сечи, правда, еще очень неустойчивой, стали заметны с конца XVI века. Военным братством, кошем, правил избираемый сечевой радой кошевой атаман, который с выборными есаулом, судьей и писарем составлял сечевую старшину (правительство). Кош размещался отрядами, куренями, под командой выборных куренных атаманов, также причислявшихся к старшине.

В Сечи насчитывалось 38 куреней, которые впоследствии, по переселении запорожцев (черноморцев) на Кубань, дали названия куренным поселениям, возникшим на новых землях. К сожалению, Минский курень в старых запорожских хрониках упоминается крайне редко. Больше повезло Каневскому куреню, давшему в начале XVII века одноименный пограничный округ, а в 1625 году — один из шести полков реестрового казацкого войска. Одним из полков значился Черниговский. Именно для него Минский курень поставлял на службу свои казачьи сотни.

И снова обратимся к причинам появления южнорусского казачества. Вообще-то казачество — это чисто русский феномен, однако запорожское казачество формировалось несколько иначе, чем, скажем, донское. Появлению южнорусского казачества способствовали новые земельные отношения, сложившиеся с переходом Киевского княжества к Литве и с обращением его в воеводство (1471 год), когда Литва ввела феодальный порядок землевладения, отличный от общинного, издревле характерного для Руси.

По раннефеодальному принципу крестьяне считались неправоспособными и поэтому не владели правом обладания землей, которая принадлежала лишь важным вельможам, лицам высшего или среднего сословия, отличившимся на военном или административном поприще. Недовольные таким порядком холопы бросали насиженные места и уходили на окраины государства. Это было наруку литовской верхушке, ибо при отсутствии постоянных войск в тогдашнем литовском государстве они могли за умеренную плату стать оплотом на порубежных владениях Литвы против воинственных крымцев.

Другая причина коренилась в системе обработки земли в Великом Литовском княжестве, где ценными считались лесные, водные и болотные земли, на которых можно было вести лесное хозяйство, добывать рыбу, ловить зверей («бобровые гоны»), разводить пчел («пчелиные борты»), а зележные черноземы считались малоценными, так как обработка земли практиковалась тогда в весьма малых размерах.

До 1569 года, или так называемой Люблинской унии, литовские помещики вообще отказывались от окраинных черноземных земель, и правительство предоставляло их во владение низшему сословию. Получая эти земли, крестьяне были вынуждены браться за оружие, чтобы защитить свои семьи от хищных соседей. И это также способствовало появлению казачества.

Чтобы воспитать целое сословие или общину воинов, нужен был степной простор. Именно близость бескрайних степей стала третьей причиной появления южнорусского казачества. Уходя в степи ради зверя и дичи, добытчики постоянно сталкивались здесь с татарами, усваивая от них отдельные слова, перенимая костюм, вооружение, приемы битвы, пока не переняли и самое название казаков. Где начиналась вольная степь — там начиналась казачья воля: вне степи не было ни казака, ни воли. Эту истину казаки вложили в пословицу «Степ та воля — казацька доля».

Наконец, в ряду причин нельзя не сказать об этнографических особенностях южнорусского населения, воспитанного на вечевом строе, самосуде и самоуправлении, которые не вполне входили в колею государственных порядков Литовского княжества, зато были доведены до высшего предела своего развития в казачестве. Кстати, вечевое правление было характерно не только для Великого Новгорода или Киева, но и для десятков других южнорусских городов. Среди них были Курск и Орел, Воронеж и Белгород. Последним из городов, управлявшихся с помощью вече (рады), стал с конца XVIII века Екатеринодар.

Итак, первоначально на юге России появились татарские (ордынские) казаки, следом возникло так называемое городовое (применительно к запорожскому — черкасское, каневское) казачество. Отправляясь в низовья Днепра за рыбой, бобрами и солью, городовые казаки насиживали там места для вольного казачества, не подчинявшегося ни воеводам, ни старостам, а слушавшегося лишь своих атаманов. Постепенно сложилась община низовых, нереестровых казаков. Первым указанием на отделение низовых, или запорожских, казаков можно считать сообщение 1568 года о том, что казаки стали «перемешкивать на Низу, на Днепре, въ поле и на оныхъ входахъ» (Архив юго-западной России, Киев, 1863 год, том 3, часть III).

Самые первые моменты исторической жизни запорожских казаков в исторических хрониках, к сожалению, не запечатлены, и можно предположить, что они не ставили перед собой на первых порах четких задач, не имели четкой военной организации, действуя исключительно молодецкими ватагами, или, как они сами говорили, купами. Начало организации было положено с появлением на Низу общего предводителя казаков, соединившего их в единое целое для борьбы с мусульманами. Таким предводителем стал казак по натуре, хотя и знатного роду, потомок князей Гедеминовичей, но родившийся в православной вере, Дмитрий Иванович Вишневецкий.

На исторической сцене он впервые стал известен с 1550 года, когда был назначен польским королем в старосты Черкасского и Каневского повитов. Каким он был управляющим повитов, нам неизвестно. Известно лишь, что в этом звании он пробыл всего лишь три года, после чего получил отказ короля на просьбу о каком-то незначительном пожаловании.

Узнав, что московский царь Иван Васильевич Грозный отправляет против крымцев два отряда ратников, он собрал 300 черкасско-каневских казаков, и те выступили под начальством своих атаманов Млинского и Еськовича вместе с русским войском, нанеся большой урон туркам под Ислам-Керменем, Волам-Керменем и Очаковым. Сам же Вишневецкий окопался на острове Хортице, где устроил «земляной город» напротив Конских Вод — прототип более поздней сечи. Отсюда он осуществлял постоянные набеги на мусульман.

Вместе с русскими войсками он совершил несколько победных походов на Перекоп и Азов. Затем, снова служа польскому королю, — в Молдавию. Он трагически погиб в 1564 году в Царьграде. Турки вынули у него, еще живого, сердце, изрезали его на куски и, разделив между собою, съели его в надежде заразиться мужеством, каким всю жизнь отличался Вишневецкий.

Народ воспел его в песне «Байда-казак»: «У Царьграда та й на риночку там пье Байда мед-горилочку...» Правда, песня была написана еще до того, как турки расправились с Вишневецким. И все же она во многом предвосхитила и его славную судьбу, и его страшную кончину.

По словам песни, Байда был так славен, что султан предложил ему в жены свою дочь с условием, что он примет веру Магомета. Тот не только отверг это предложение, но даже ухитрился убить стрелой султана. Турки с остервенением расправились с казаком. Примерно так же было с Вишневецким, которого турки сбросили живым с высокой башни. При падении он зацепился ребром за железный крюк и в таком виде висел, понося имя султана и хуля его веру, пока не был окончательно прикончен не стерпевшими его злословий турками.

После смерти Вишневецкого казаки продолжали «перемешкивать» на Низу Днепра, грабя и татарские караваны, идущие с товарами в неблизкую Москву, и украинских солепромышленников, спускавшихся из малороссийских городов в турецкий город Кочубеев (Гаджибей, теперешняя Одесса), и русских купцов, сопровождавших послов, направлявшихся в Крым или возвращавшихся в Москву.

Впрочем, украинские хронисты часто преувеличивают, говоря о действиях казаков. Так, под 1568 годом малороссийский летописец сообщал о нападении казаков на московское войско. Речь могла идти о действиях казаков во время Ливонской войны Польши с Россией, когда они участвовали вместе с поляками и гетманом Ходкевичем в осаде занятой русскими крепости Улы. Они были наняты самим гетманом, но, по его же словам, бежали, едва дойдя до рва крепости. Точно так же повели себя и поляки. О действиях казаков в 1568 году в других местах ничего неизвестно.

В 1569 году произошло политическое объединение Польши и Литвы, вместе с которой к Польше была присоединена Украина, и казаки оказались лишним сословием. Старосты гнули казаков под свой «регламент», правительство старалось прибрать их к своим рукам. Желая сохранить независимость, казаки были вынуждены сплачиваться в сильную общину. Снова стала высказываться идея строительства на Низу Днепра постоянной крепости.

Достоверно известно, что в 1574 году Сечи еще не было. Верховодил казаками князь Богдан Михайлович Ружинский. Его приметил московский государь, суля казакам жалованье и запас селитры. Вместе с казаками Ружинский пускался в открытое море, брал Синоп и Трапезунт, подходил к самому Константинополю. В 1575 году он сравнял с землей турецкую крепость Аслам-город в устье Днепра и погиб при ее взрыве подкопом.

О причине такого фанатичного озлобления против турок говорит народная дума о Ружинском, указывая на пленение татарами его жены и убийство ими его матери. «Ой Богдане, запорожьскiй гетьмане, та чому ж ти ходиш в чорном оскамите?», — спрашивает народ Богдана. После набега в 1575 году татар, взявших в плен 35.000 человек, послы из русских провинций Украины прибывали в сейм в траурной одежде, и черный оскамит Богдана был свидетельством его траура. О том говорит и сам Богдан:


«Гей, були ж у мене гостi, гостi татарове,
  Одну нiчку ночували,
  Стару неньку зарубали
  А миленьку собi взяли».

Желая усмирить сильно буйствующих казаков, Стефан Баторий проводит в жизнь реформу, составив так называемый реестровый список на 6.000 казаков, за которыми признавалось право на существование как свободного сословия, тогда как остальные поступали в число «посполитых». Внесенные в реестр казаки были разделены на 6 полков: Черкасский, Каневский, Белоцерковский, Корсунский, Чигиринский и Переяславский. Каждый полк подразделялся на сотни, сотни — на околицы, околицы — на роты. Всем реестровым казакам было определено жалованье деньгами и сукном, им выдавали особые войсковые клейноды.

Целью Баториевой реформы было сделать казаков послушными королевской воле. Для казаков же она имела то решающее значение, что именно с этого времени (1576 год) начинается отдельное существование низовых казаков — запорожцев. Узаконенное реформой Батория разделение южнорусских казаков на городовых, или украинских, иначе называемых реестровыми, и нереестровых, низовых, или собственно запорожцев, привело к образованию Сечи, как ядра (столицы) низового казачества (товарищества), и кошевых атаманов, как главных, ни от кого независимых начальников над низовым войском.

Именно с этого времени низовые казаки взяли на себя роль защитников веры и отечества, сделались в глазах своих соплеменников рыцарями церкви, правды и чести и с этим именем вошли в анналы славянской, русской и вообще мировой истории.

Правда, современные украинские националисты так не считают, во всяком случае, из русской истории они казаков вычеркивают. Признают существование их в составе Российской империи исключительно на положении рабов и холопов. Выступая против исторической правды, они ссылаются на русского историка В.О.Ключевского, якобы считавшего, что на Руси издревле существовало рабство. А раз так, значит, другие народы, объединяясь с Россией, попадали не только в тюрьму народов, но и в рабство.

Однако существовало ли когда-либо рабовладельчество на Руси и, если существовало, то как же можно было добиться общественного прогресса с подобными отношениями в обществе? Крепостных людей в Древней Руси действительно называли холопами или робами, но при этом холопом называли крепостного мужчину, а робой — крепостную женщину. Напротив, терминов раб и холопка ни в одном из юридических документов Древней Руси мы не встретим. Слово «раб» встречалось только в церковно-литературных памятниках, да и то совсем не в уничижительном смысле. К примеру, словосочетание «раб божий» означало просто-напросто «всякий человек».

Но это вовсе не аргумент, возразит мне мыслимый мой оппонент. Слово «кабала» тоже было заимствовано русскими из еврейского, однако от этого оно своего истинного значения не потеряло? Увы, потеряло, возражу я возможному оппоненту. В Древней Руси оно означало заемное письмо, закладную, заем по залогу, и только со временем стало означать сам долг. Позднее и вообще стало означать всякую неволю, безусловную зависимость. «Вниз вода несет, вверх кабала везет», — говорили до недавнего времени на Волге про бурлаков. А вот про рабов на Руси никогда не говорилось даже в переносном смысле.

Крепостью в древнерусском юридическом праве назывался акт, утверждающий власть того или иного лица над какой-либо вещью. В том числе и над другим, крепостным, лицом. Крепостные отношения были тормозом для общественного прогресса, но была ли им в тех условиях альтернатива? Была земля, единственный, по словам В.О.Ключевского, капитал московских князей, и было редкое население, которое другой наш великий историк С.М.Соловьев справедливо называл «жидким телом»: на него давишь, а оно утекает. И нужно было соединить одно с другим, чтобы создать силу, способную хоть что-то производить. Которая бы кормила помещиков, которые бы, в свою очередь, защищали государство, служили ему, были «служилыми людьми».

Служилыми на Руси, тянувшими основную лямку, были помещики и казаки. Это было государственное тягло. Но разве тягло не то же рабство, спросит меня возможный оппонент. Нет, отвечу я оппоненту. Слово «тягло» происходит от глагола «тянуть», а в России «тянули» все: крепостные — на земле, казаки — на границе, купечество — в своей области. А разве государь не тянул свою Богом данную лямку? Тянул, да еще как. Запряжены были все, несвободными были все, только формы несвободы были разные. Путь несвободы — не вина и не беда России. Это — суровая логика государственного становления.

История Российской Империи начинается не с завоевания Казани, как это принято считать, а с создания государственного тягла. Выбор был один: либо несвобода и империя, либо свобода (хотя бы уровня Новгородской республики) и потеря не только национальной, но и этнической самостоятельности. Мы осознанно выбрали первое.

Не надо молиться на империю, не надо восторгаться или гордиться ею, но как русские люди, мы должны воспринимать ее как путь русского народа, а значит, воздавать ей должное. Наши уже не мыслимые, а вполне реальные оппоненты говорят о несвободе в Российской Империи, но при этом начисто забывают, какие способности к вживанию продемонстрировали русские люди в отношениях с угро-финнами и кочевниками — торками, берендеями и даже с половцами.

А взять процесс «объякучивания» казаков, который проходил намного быстрее, чем процесс обрусения якутов. Дело — в удивительной пластичности русских, которая идет еще с того времени, когда скифы породили руссов, а русы ассимилировали в славянство, отдав славянам свое имя, но приняв их язык. Отсюда — способность к впитыванию языков и культур других народов, мессианская жертвенность и огромная веротерпимость русских. Отсюда — тяга к просторам.

Возьмем, к примеру, освоение Сибири. Всего пятьдесят лет отделяли поход Ермака от выхода Дежнева «со товарищи» к Тихому океану. Пятьдесят лет, в течение которых русской стала называться огромная территория. А все потому, что русские не были завоевателями на английский лад. Присоединяя к себе огромные территории, Россия брала под свое покровительство все новые и новые народы. Никакой экспансией здесь и не пахло.

И Украину мы не завоевывали, и Казахстан не захватывали. Украина добровольно воссоединилась с Россией в 1642 году, произошло это по инициативе самих украинцев — благодаря мудрой политике гетмана Богдана Хмельницкого. Из казахов первым попросился под русское покровительство хан Младшего джуза Абулхаир, который в сентябре 1730 года обратился к русской императрице Анне Иоановне с просьбой о вступлении в российское подданство. В 1740-1742 годах, после присяги на верность императрице влиятельного казахского правителя — султана Аблая, подданство России приняло большинство родов Среднего джуза. Приняли подданство совершенно добровольно, а ведь в тюрьму по охотке никто не идет.

Во всем этом была своя логика, и диктовала эту логику историческая неизбежность, так как в результате языковой экспансии Речи Посполитой украинцы вполне могли сойти с исторической сцены как самостоятельная нация, а казахи ввиду опустошительных набегов джунгар и вообще находились на грани полного уничтожения. Вот почему так трудно нам сейчас разойтись.

 

21. Тусклый свет блистательной Порты

История Запорожской Сечи рассматривается нами очень бегло, и не потому, что она для нас неинтересна, а потому, что перед нами стоит совсем иная задача. Мы почти вплотную подошли ко времени переселения запорожских казаков на Кубань, однако, прежде чем осветить этот период, обратимся к вопросу о русско-турецких отношениях второй половины восемнадцатого века. Рассмотрим их через призму событий, так или иначе связанных с Кубанским краем. И здесь нам без экскурса в более глубокую историю края будет не обойтись.

Изобилуя прекрасными пастбищами и пресной водой, кубанская земля всегда привлекала внимание разных народов: скифов, гуннов, хозар, греков. Протекали столетия, народы появлялись и исчезали, их города разрушались, и когда на Кубанской равнине впервые появились русские, мало что напоминало о былой жизни в этих землях.

Впрочем, и русским владеть этим краем пришлось недолго. Когда Тмутороканское княжество распалось, кубанские степи заселили половцы, господство которых длилось до татаро-монгольского нашествия. Затем хозяевами на этих землях утвердились татары. В ХV веке, в результате распада Золотой Орды, Восточное Приазовье вошло в состав Крымского ханства. Связи России с Кубанью возобновились лишь при Иоанне Грозном, женившемся на дочери Кабардинского князя Темрюка и проявлявшем повышенный интерес в отношении Кубанского края.

Более определенный и постоянный характер проникновение русских в Кубанский край приобретает начиная с царствования Петра Великого, с завоевания им Азова. Именно в Азовском походе Петра I проявили себя хоперские казаки, по полку которых было установлено старшинство образованного в 1860 году Кубанского казачьего войска, ведущего отсчет своей истории с 1696 года — времени взятия Азова. Однако мы начнем свой рассказ не со взятия Азова, хоть и знаменательного, но по-своему рядового события в отечественной истории, а с последовавших за ним изнурительных войн России с Блистательной Портой.

В «Кратком очерке истории Кубани и Кубанского Казачьего войска», которым открывается повесть нашего земляка Федора Кубанского (Ф.И.Горб) «На привольных степях Кубанских» (Pamerson, New Jersev, USA, 1955), можно прочитать: «После долгих войн с могущественной тогда Турцией, по Кучук-Кайнарджийскому мирному договору 1783 года, когда Крым был присоединен к России, а река Кубань стала пограничным рубежом между Россией и закубанскими горцами, находившимися под протекторатом Турции, для укрепления южных рубежей страны Русскому правительству понадобились смелые колонисты. Такими колонистами оказались казаки...»

Все в этом отрывке правильно, кроме одного — Кубань тогда еще не была пограничным рубежом, и вообще Кучук-Кайнарджийский мирный договор между Россией и Турцией был заключен не в 1783 году, а 10 июля 1774 года. В томе ХIХ Полного собрания законов Российской Империи (собрание 1-е, статья 14164, стр. 957-967) имеется точное название этого договора: «Трактат вечного мира и дружбы, заключенный между Империею Всероссийской и Оттоманскою Портою в ставке Главнокомандующего, Генерал-Фельдмаршала Графа Румянцева, при деревне Кючук-Кайнардже на правом берегу реки Дуная, чрез Уполномоченного от него и от Верховного Визиря в 10 день Июля (1774 года) и ими обоими в 15 день того ж Июля утвержденный, а со стороны Его Султанова Величества подтвержденный и ратифицированный в Константинополе в 13 день Генваря 1775 года».

«Ни одна нация, — писал Карл Маркс, — никогда не мирилась с тем, чтобы ее морские побережья и устья рек были от нее оторванными». Россия не составляла в этом отношении исключения. Во второй половине ХVIII века для нее стало жизненно необходимым решение черноморской проблемы — обеспечения выхода к Черному морю. Этого требовали прежде всего экономические соображения, но их разрешению препятствовало то, что значительная часть земель находилась в руках Турции и ее вассала — Крымского ханства.

Турция не только препятствовала проникновению русских в этот регион, но и то и дело предъявляла России свои претензии. Наконец, она пришла к решению начать войну с Россией. Поводом для ее развязывания послужил совершенно ничтожный пограничный инцидент, ни в малой степени не связанный с действиями русских войск. Конфликт произошел осенью 1768 года, и турецкое правительство, по утвердившемуся в этой стране обычаю, распорядилось бросить в подземелье Семибашенного замка весь состав русского посольства во главе с послом. Это означало начало войны.

Против России выступила 400-тысячная турецкая армия, которой противостояла 120-тысячная русская армия. Но не численный перевес турецких войск оказал влияние на военные действия, а отличная боевая выучка русских войск, полководческое мастерство ее военачальников. Полной неожиданностью для турок оказалось решение русского правительства вести наступательную войну. Непредвиденными для турецкой стороны были и выбор главного направления военных действий русских вооруженных сил в сторону Дунайских княжеств, и нанесение удара в тыл туркам в Средиземном море, и организация борьбы балканских народов против турецкого ига.

Первое крупное поражение превосходящие силы Турции и Крымского ханства потерпели в июне 1770 года у Рябой Могилы, в боях у которой Румянцев атаковал противника с трех сторон. В результате враг, как сообщалось в победной реляции, «ужаснувшись со всех сторон веденных на него движений», сорвал свой лагерь и обратился в бегство. Вскоре пали крепости Измаил, Аккерман, Бендеры, а русский флот полностью уничтожил турецкую эскадру в Чесменской бухте (более 20-ти больших и малых судов). Русские войска заняли Крым, а русская эскадра блокировала Дарданеллы.

Казалось, в этих условиях Турция непременно откликнется на последовавшее еще в 1770 году предложение русской стороны начать мирные переговоры, однако ее откровенно поддерживали Австрия и Франция и понадобилась активизация военных действий русских войск в кампании 1774 года, когда русские, предводительствуемые Суворовым, перешли Дунай и разгромили армию самого великого визиря, чтобы Турция запросила наконец-то мира.

По условиям Кучук-Кайнарджийского договора Россия получила выход к Черному морю, возможность строить там свой флот, право беспрепятственно проводить торговые суда через проливы Босфор и Дарданеллы. Крымское ханство объявлялось независимым от Турции, и это существенно облегчило включение в дальнейшем Крыма в состав России. В дальнейшем, но никак не с подписанием Кучук-Кайнарджийского мирного договора, как утверждает в своей повести Федор Кубанский.

Мы еще остановимся на природе этой ошибки, а сейчас посмотрим, что давал договор России в отношении Кубанского края. В артикуле 19 Договора читаем: «Крепости Еникале и Керче, лежащия в полуострове Крымском, с их пристаньми и со всем в них находящимся, тож и с уездами, начиная от Черного моря и следуя древней Керчинской границе до урочища Бугак и от Бугака по прямой линии к верху даже до Азовского моря, остаются в полное, вечное и непрекосновенное владение Российской Империи».

В артикуле 20 подтверждалось, что «також имеет вечно принадлежать» Российской Империи город Азов «с уездом его и с рубежами, показанными в инструментах, учиненных в 1700 году между Губернатором Толстым и Ачугским Губернатором Гассаном Пашею». Ссылка на конвенцию от 1700 года делалась также в артикуле 22: «Обе Империи согласились вовсе уничтожить и предать вечному забвению все прежде бывшие между ими трактаты и конвенции, включительно Белградский, с последующими за ним конвенциями, и никогда никакой претензии на оных не основывать, исключая только в 1700 году между Губернатором Толстым и Ачугским Губернатором Гасcаном Пашею, касательно границ Азовского уезда и учреждения Кубанской границы, учиненную конвенцию, которая остается непременною, так как она была и прежде».

В трудах некоторых наших историков можно встретить утверждение о том, что по Кучук-Кайнарджийскому мирному договору 1774 года Россия получила «обширные области между Доном и Еей». Они не верны уже хотя бы потому, что области эти не такие уж и обширные, кроме того, Россия получила эти земли еще в 1700 году по конвенции, устанавливающей кубанскую границу, а в 1774 году еще раз заявила о своих правах на них, ибо Турция, хотя и была побеждена, не оставляла своих притязаний на Крымское ханство, в состав которого входила правобережная Кубань.

Как ни соблазнительно было надеяться, что заключение мирного договора приведет к окончательному урегулированию отношений между Россией и Турцией, жизнь показала необоснованность таких надежд. Турецкое правительство, хотя и приняло продиктованные Россией условия, отнюдь не имело намерения их выполнять. Дело дошло до того, что оно потребовало отказа от поддержки независимости Крымского ханства, и тогда Россия ввела в Крым свои войска. Туркам не оставалось ничего другого, как покинуть Крымский полуостров, и указом Екатерины Второй от 8 апреля 1783 года Крым официально был включен в состав Российской Империи. Мотивировка была в международной практике не нова — нарушение Турцией условий мирного договора.

Турция была вынуждена официально признать потерю Крыма, но упрямо выжидала удобного момента для развязывания нового конфликта. В июле 1787 года турецкое правительство в поисках предлога для развязывания войны предъявило России ультиматум с требованием возвратить Крым и, не получив на него ответа, в августе объявило войну. Уже первое крупное предприятие турецкой стороны — нападение на Кинбурн — принесло туркам поражение. Русские войска, как и в первую русско-турецкую кампанию, овладели крепостями Аккерман и Бендеры, фортом Гаджибей, на месте которого впоследствии возникла Одесса, штурмом взяли неприступный Измаил. На море господствовала русская эскадра под командованием Ушакова. Деваться было некуда, и Турция запросила мира.

29 декабря 1791 года в молдавском местечке Яссы был заключен договор, который не только подтверждал все условия Кучук-Кайнарджийского договора, но и отодвигал русскую границу на юго-западе до Днестра, а на юге — до реки Кубани. Статьей II Договора подтверждались «Трактат мира 1774 года Июля 10 и Эгиры 1188 года 14 дня Луны Джамазиель Еввеля», «Акт, объясняющий присоединение к Российской Империи Крыма и Тамана, и что границею есть река Кубань, 1783 года Декабря 28 дня, а Эгиры 1198 года 15 Сафара», «во всех их статьях», исключая только те, «которые сим трактатом или же и прежними в одном после другого отменены». Обе договаривающиеся стороны обязывались «оныя свято и нерушимо содержать, и с доброю верою и точностью исполнять».

Вот откуда пошла ошибка у Федора Кубанского: он перепутал даты подписания Кучук-Кайнарджийского и Ясского мирных договоров. Акт о присоединении к России Крыма и Тамана и установлении границы по реке Кубани упоминался также в статье VI Ясского мирного договора. Блистательная Порта, как именуется в тексте Договора Турция, в изъявление того, что желает отдалить все, что могло бы возмутить «мир, тишину и доброе согласие между обеими Державами», обязывалась «употребить всю власть и способы к обузданию и воздержанию народов, на левом берегу Кубани обитающих при границах ея, дабы они на пределы Всероссийской Империи набегов не чинили, никаких обид, хищничеств и разорений Российско-Императорским подданным и их селениям, жилищам и землям не приключали ни тайно, ни явно, и ни под каким видом людей в неволю не захватывали». Всё это — путем «строжайшего прещения под страхом жестокого и неизбежного наказания» со стороны Порты.

...Взглянем на карту необъятной Российской Империи. Против других государств, витиевато обведенных пограничными межами, Россия лежит будто большое раздольное поле, вся нараспашку, и кажется, не вся еще уместилась на карте: не хватило бумаги. Жертвами многих поколений собиралась наша обширная земля, и видеть в империи синоним абсолютного зла, как ее порой представляют некоторые из наших историков, несправедливо к объективному ходу истории, неблагодарно по отношению к нашим предкам, оставившим нам в наследство огромную державу. Будем об этом постоянно помнить.

На этом тему русско-турецких отношений можно было бы считать исчерпанной, однако мы не можем свести ее исключительно к черноморской проблеме, не связав с восточной проблемой и, в частности, с вопросом о Кавказе. Правда, это будет уже другой временной отрезок, но он не менее интересен, чем вторая половина ХVIII века. Еще в Кючук-Кайнарджийском мирном договоре имелась запись по части Грузии, касавшаяся «российским оружием завоеванных крепостей» — Кутаис, Багдади и других, которые согласно артикулу 23 Договора отходили к Порте, если та докажет, что оные города были «издревле, или с давнего времени» под ее влиянием. Турция обосновать свои притязания на грузинские земли не смогла, и в 1783 году между Россией и Грузией был заключен Георгиевский трактат, официально закреплявший исторические связи между Россией и Грузией. Порта, однако, не успокоилась.

В числе провокационных требований ультиматума, которым она предварила развязывание войны с Россией в 1787 году, было, в частности, условие вывести в нарушение Георгиевского трактата русские войска из пределов Грузии. Россия на это, естественно, не пошла, а в начале ХIХ века Грузия официально вошла в состав России. Кроме нее, в состав России вошли Кубинское и Талышское ханства, Дагестан, а еще ранее российское подданство приняли многие другие народы Северного Кавказа.

В 20-е годы ХIХ века внешняя политика в Восточном вопросе была тесно связана с греческим восстанием против османского ига. Курс русской дипломатии был противоречивым, так как Александр I был привержен принципам Священного союза и в его глазах греки были бунтовщики, выступающие против законного монарха — турецкого султана. Перелом в отношении Петербурга к греческому восстанию наступил только в 1825 году, уже при Николае I. Русская политика стала более последовательной, и в 1828 году Россия объявила Турции войну, одной из главных причин которой был греческий вопрос — поддержка восставшей Греции.

Главный удар русское командование планировало нанести на Дунае, но неожиданно большие успехи были достигнуты на Кавказском фронте. Потом русская армия развила свое наступление и на Балканах, вступила в Адрианополь. Разгромленная на всех театрах военных действий, Порта запросила мира. И хотя русские войска стояли у стен Константинополя и распад Османской империи казался неизбежным, Россия не пошла на аннексию чужих территорий. Верх взял политический реализм — не присутствие русских войск на Босфоре, не ущемление целостности Турции, а расширение дружественных связей с турками.

Именно эта концепция была положена в основу Адрианопольского мирного договора 1829 года, который завершил очередную русско-турецкую войну. Предыдущая пришлась на 1806-1812 годы и закончилась заключением в Бухаресте, за несколько дней до начала Отечественной войны 1812 года, очередного русско-турецкого мирного трактата, закреплявшего широкую автономию для Сербии и вообще поддержку Россией национально-освободительного движения славян.

Как видим, войны, которые вела Россия, даже при победоносном для нее исходе, не всегда завершались приращением новых территорий. И когда порой раздаются истеричные вопли об имперской политике России, невозможно избавиться от простых, как правда, вопросов. Чем была для нас империя, кем мы были в ней, как соотносятся наше «имперское мышление» и русский менталитет? Почему многие народы добровольно шли в «тюрьму народов», наглядный пример чему — запорожские казаки, которые не только остались в составе России, но под именем черноморцев заселили земли своей исторической прародины — Кубани, древней Земли Касак?

Еще раньше на линии разделения русских и горцев по реке Кубани появились донские казаки. Именно эти две старейшие ветви казачества — донского и запорожского — составили кубанское казачество. Впрочем, до создания единого казачьего войска было еще далеко и кубанским казачество пока еще не называлось.

 

22. Где нам искать страну Казакию?

Хотя под сегодняшним своим именем кубанские казаки появились только в XVIII веке, из более древних актов известно, что казаки проживали в этих местах намного раньше. В разных начертаниях это имя встречается высеченным на камнях еще в текстах греческих и римских инскрипций античной эпохи. Несмотря на обилие вариантов, звучит оно удивительно схоже: касакос, гасакос, касаги.

Персидская география Гудуд ал Алем (X век) указывает на наличие в Приазовье Земли Касак, выходцев из которой русские летописи называли то козарами, то черными клобуками, то черкассами. Именно из них в 1282 году выделились Пятигорские Черкассы, основавшие позднее Черкасский городок на Дону, а еще позднее город Черкассы на Днепре. Пятигорские Черкассы издревле считались христианами со славянской речью. Такими их описали, со слов русских, Матвей из Мехова и германский посол в Москве Сигизмунд Герберштейн, жившие на переломе XV и XVI столетий.

Русские и крымские акты того времени называют их также Азовскими Казаками. Возможно, именно от азовских казаков пошли когда-то и донские, и собственно кубанские казаки — черкассы. Правда, официальное название — Кубанские Казаки — появится только через двести лет: ими будут поименованы обосновавшиеся за турецкой границей на Кубани сторонники Степана Разина. Но это будут уже совсем другие казаки — потомки былых черкассов.

Кроме старой веры, разинцы унесли с собой на Кубань неистребимый дух вражды к Москве и ее донским сторонникам. Таких на Дону было большинство, так как влиятельные круги донского населения не проявляли особенного интереса к русским церковным распрям. И все же старообрядчество пустило свои корни сначала на Дону, а затем уж и на Кубани, и в Сибири, в других местах России.

Прибежищем старообрядцев на Дону были городок и монастырь у речки Медведицы, где концентрировались наиболее упорные противники Москвы, и старожилые, и новопришлые. В 1689 году этот оплот «древнего благочестия» был разрушен, и остатки непримиримых ушли на Северный Кавказ. Сначала они обосновались на реке Аграхань, а в 1703 году, с разрешения султана, перешли на правый берег Кубани, в низовьях которой, от Лабы до Азовского моря, основали несколько поселений и стали именоваться Кубанскими Казаками.

В 1708 году Донской атаман Булавин и его помощники направили к ним свою грамоту, в которой говорилось: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, аминь. От донских атаманов-молодцов, от Кондратия Афанасьевича Булавина и от всего Великого Войска, рабам Божиим и искателям имени Господни, Кубанским Казакам, атаману Савелию Пахомовичу или кто протчии атаманы обретаютца и всем атаманам-молодцам челобитье и поздравление. Милости у вас атаманов-молодцов слезно просим и Бога молим, и ведомо вам чиним, что послали мы Войском на Кубань в Ачюев к Хосяку-паше и к Сартлану-мирзе свои войсковые письма об мировом между вами и нами и крестном состоянии, как жили и наперед сего старые Казаки».

Далее в грамоте описывались события булавинского восстания, а заканчивалась грамота так: «И хотели было послать к вам, атаманы-молодцы, своего казака, а твоего, Савелий Пахомович, племянника Антона Ерофеева ... но поопасались ... потому что от неправедных бывших наших старшин Кубанцы многие сиры и разорены. А ныне мы обещалися Богу, что стать нам за благочестие, за дом Пресвятыя Богородицы и за святые соборные и апостольские Церкви, и за предание седми Вселенских Соборов, как они святые утвердили веру христианскую и во отеческих книгах положили, и мы в том друг другу души подавали и кресту святое Евангелие целовали, чтобы нам всем стоять в соединении и умирать друг за друга».

Чуть позднее из Черкасска на Кубань пошло новое письмо с просьбой прислать кого-либо для связи. В нем сообщалось, что на Дон денно и нощно бегут русские люди — «с женами и детьми, от изгона царя нашего и от неправедных судей, потому что они веру христианскую от нас отнимают». В конце письма содержалась просьба не рассказывать о переписке с Доном никому из русских, «если бы они там оказались». Это значит, что среди Кубанских Казаков русских не значилось, во всяком случае таких, которые бы знали, «как жили наперед сего старые казаки».

В сентябре 1708 года Дон был занят царскими войсками, и остатки отрядов Булавина ушли вместе с семьями на Кубань. Количество их в различных источниках называется по разному — от 2-х до 40 тысяч человек. Наиболее точную цифру, как признает большинство исследователей, дает А.И.Ригельман — 8000 душ обоего пола. Повел их на Кубань Игнат Некрасов.

Здесь они основали несколько новых поселений, в том числе городки со старыми донскими названиями: Блудиловский, Голубинский и Чирянский. Казаки объединились в Великое Войско Кубанское, принимая в свои ряды донцов, не смирившихся с новыми порядками, Волгских казаков, потерпевших от Петра Первого в 1709 — 1710 годах, и запорожцев, выступавших на стороне шведов после поражения их под Полтавой. Когда же в 1792 году началось массовое переселение бывших запорожских казаков на Кубань, некрасовцы окончательно отошли на турецкий берег Кубани.

Расскажем об освоении ими кубанских земель подробнее. Первое время кубанские казаки не прекращали борьбу, начатую Разиным и Булавиным: совершили несколько походов вглубь России, доходя до Харьковской, Саратовской и Пензенской губерний. По договору с султаном, они признали Крымского хана его наместником и сносились с ним через Ачуевского пашу или через сераксира, проживавшего в Копылах (ныне — город Славянск-на-Кубани). Справедливости ради надо признать, что они сохранили веру отцов, не платили туркам налогов и жили по своим обычаям. В 1737 году атаман Некрасов умер, и выпады кубанских казаков против русских рубежей прекратились.

Во время Русско-турецкой войны 1735-39 годов кубанские казаки находились в рядах армии султана. Россия должна была мириться с таким положением: по договору с Сагиб Гиреем от 1 ноября 1772 года признавалось, что «все татарские и черкеские народы, томанцы и некрасовцы по прежнему имели быть во владении хана Крымского». После жестоких боев с войсками Суворова (1783 год) кубанцы отошли всем войском к Анапе, где собрали сильную морскую флотилию и отплыли на думбасах и морских чайках к берегам Турции. Прожив два века на турецкой земле, они до наших дней сохранили в памяти годы пребывания на Кубани, отличая себя от «дунаков» — позднейших южно-русских переселенцев (В.Ф.Минорский. У русских подданных султана. Живая старина, 1902, июнь-июль).

Независимость первых кубанских казаков питалась религиозными мотивами и по этой причине оказалась очень стойкой. У Запорожского Низа, претерпевшего в 1775 году крах от царских войск, эти мотивы отсутствовали, и поэтому Черноморцы, бывшие Запорожцы, легче примирились со своей участью, заняв место ушедшего отсюда Великого Войска Кубанского. Пройдет немного времени, и в реестре российского казачества официально появится новое казачье войско, покроющее себя славой побед не только в Кавказской войне, но и на многих других театрах военных действий. Это будет качественно новое Кубанское казачье войско, ставшее единственным представителем и единственным защитником вновь народившегося населения Кубани.

На военной истории Кубанского казачьего войска мы останавливаться не будем, потому что это сделал до нас, и причем весьма основательно, прекрасный кубанский историк Ф.А.Щербина. Мы же остановимся главным образом на социальной истории заселения Правобережной Кубани и только вскользь — на предшествовавшем ему присоединении правобережной Кубани к России. Прежде всего, потому, что военные действия при этом велись непосредственно в наших местах.

Первый глубокий рейд русских войск на Кубань приходится на 1737 год, когда было взято в плен до 10 тысяч человек, а еще больше потонуло в водах Кубани. Россия шаг за шагом надвигалась на Кубань, и многие горские народы склонялись к принятию подданства России. Кабардинцы были готовы даже послать по этому поводу депутацию к Екатерине II в Петербург, и генерал Медем, воспользовавшись этим, двинулся летом 1764 года за Кубань, сообщив императрице о покорении им чеченцев. Правда, на зиму Медем ушел на Линию, и набеги чеченцев на русские позиции возобновились.

К обычным неурядицам присоединились новые, когда Екатерина II разрешила трем татарским ордам перекочевать из Крыма в кубанские степи, при условии что они будут находиться под протекцией России. Места для их кочевок были определены по реке Ея. Однако некоторые партии татар тут же соединились с горцами, вместе с ними делая набеги аж на Дон. Это побудило генерала Медема вновь направить русские войска за Кубань. Новая карательная экспедиция пришлась на 1771 год. В итоге еще несколько горских племен приняли присягу на верность России.

Применительно к требованиям кочевого быта, татары располагались своими родами вдоль степных речек Еи, Сосыки, Ясеней, Албашей, Челбасов, Кирпилей, азовских рукавов Кубани. Часть из них заходила даже в пределы Донской области, кочуя по левому берегу Кагальника. Как можно видеть из донесения Суворова князю Потемкину, татарские орды на ту пору (1771 год) состояли из следующего количества семей. В Едисанской орде, делившейся на два рода (колена), насчитывалось 20.000 казанов, в Едишкульской, состоявшей из четырех родов — Минского, Бурлацкого, Казшатского и Каракитайского, — 24.000, в Джамбулуцкой — 11.000 и в Буджацкой — 700 казанов. Другими словами, на правом берегу Кубани кочевало более 50 тысяч семейств татар. Представителем русского правительства при них состоял пристав, местом пребывания которого с небольшой военной командой было Ейское Укрепление, располагавшееся в устье Еи.

По Кучук-Кайнарджийскому мирному договору между Россией и Турцией черкесы добровольно прекратили военные действия, а Россия официально приобрела границу по левому берегу реки Еи. Впрочем, спокойствие в кубанских степях было недолгим, и уже в 1777 году нападения горцев на русских возобновились. Чтобы противостоять этим нападениям, русские войска начали закрепляться по линиям от Черкасска на Ставрополь и от Чекасска берегом Азовского моря до Тамани. Выше по Кубани они размещались пикетами.

Именно в это время в целях усиления кавказских войск было решено создать определенный по штату казачий полк с обычным для казаков жалованьем, провиантом и фуражом. Создали его из хоперцев, делившихся на компактных и некомпактных (первые получали жалованье из казны), но употреблявшихся исключительно для внутренней службы — «для сыску воров и разбойников». Так было положено начало Хоперскому казачьему полку, который в 1860 году войдет в состав Кубанского казачьего войска и по которому будет считаться старшинство этого войска. Но это будет еще не скоро, нам же прямо-таки необходимо задержаться на 1777 годе, когда ордером графа Румянцева командующим кавказским военным корпусом был определен генерал-поручик Суворов и Прикубанье стало на некоторое время ареной деятельности одного из самых знаменитых наших полководцев.

Черкесы продолжали враждебно относиться к русским, пробираясь в глубь степей вплоть до реки Челбасы, и прибывший на Кубань Суворов предложил усилить русские укрепления, возведя на правом берегу Кубани ряд новых крепостей. Еще лучше было бы, считал Суворов, устроить «хороший шанецъ по ту сторону Кубани», ибо такое расположение русских укреплений «на собственном грунте» черкесов сдерживало бы, по его мнению, их порывы к набегам. В этой связи он ставил в пример «некрасовский пост», служивший «дальним упором Суджуку», как называлась турецкая крепость на берегу Черного моря, переименованная впоследствии в Новороссийск.

Кочевавшие по правобережье Кубани ногайцы, по характеристике Суворова, отличались «всегдашним непостоянством», были «легкомысленны, лакомы, лживы, не верны». Их соседство с беспокойными черкесами требовало наложения «какой-либо военной узды». При объезде позиций Суворов имел случай встретиться с некрасовцами и даже поговорить с ними через реку Кубань, и те выразили желание возвратиться на русскую сторону. Осуществить задуманное не удалось, и некрасовцы еще долгое время оставались потенциальными союзниками горцев, силы которых Суворов оценивал примерно в 20.000 человек.

Всего Суворов насчитал восемь черкеских орд: Абаза, Черкес, Тукай, Кабарда, Базадук, Шапсуг, Темиргой и Угай. Самой большой из них была Абазинская, самыми миролюбивыми — Кабарда и Угай. Русских черкесы боялись, татар считали плохими единоверцами. Суворов правильно уловил наиболее существенные черты горских племен, и его план Кубанской кордонной линии учитывал эти обстоятельства. Надо ли говорить, что принятый к исполнению план был не по сердцу горцам, которые усилили нападения на русские пикеты?

Поражения их не останавливали, а только еще больше ожесточали. Страсти подогревали турки, демонстративно направившие к берегам Крыма свой флот, как бы давая знать горцам о своей готовности к новой войне с Россией. По расписанию на май 1779 года, русские войска располагались следующим образом. Курский пехотный полк находился на Таманском полуострове. Тамбовский был расположен между Духовым и Сарским фельдшанцами, обслуживая находившуюся между ними Екатерининскую крепость (бывший Некрасовский пост). Благовещенская крепость (при Копыле) служила центром следующего, третьего района охраны. Усиленно охранялась Марьинская крепость. Далее следовали Александровская и Алексеевская крепости с многочисленными фельдшанцами. Наконец, для содержания почт и пикетов по Азовской дороге со Ставрополя служила Павловская крепость с восточным фельдшанцем.

Полковые квартиры, по распоряжению Суворова, должны были находиться в лагерях, а корпусная квартира там, где будет находиться сам Суворов. Таким образом, русские укрепления представляли собой хотя и разбросанную, но тесно связанную сеть постов, устроенных в местах, наиболее удобных для переправы горцев через Кубань. В 1783 году, как уже отмечалось выше, Турция заключила новый мирный договор с Россией, отказавшись от своих притязаний на Крым и Тамань и признав границей реку Кубань. Вот тут-то и понадобились «смелые колонисты» в лице Черноморцев, бывших Запорожцев, и не только для заселения, но, прежде всего, для охраны новых территорий страны.

К 1791 году на Кубани числилось 23.960 государственных крестьян и их семей, и всех их надо было защищать от нападений горцев. Так, в Приазовье, на древней Земле Касак, появилось 38 куреней со знакомыми еще по Запорожской Сечи названиями: Екатерининский, Кисляковский, Ивановский, Канеловский, Сергиевский, Динской, Крилевский, Каневский, Батуринский, Поповический, Васюринский, Незамаевский, Ирклеевский, Уманский, Щербиновский, Титаровский, Шкуринский, Кореновский, Роговский, Корсунский, Калниболотский, Деревянковский, Нижестеблиевский, Вышестеблиевский, Джерелиевский, Переясловский, Полтавский, Дядьковский, Мышастовский, Тимашевский, Величковский, Леушковский, Пластуновский, Брюховецкий, Ведьмидовский, Минский, Платнировский, Пашковский, Кущевский, Березанский. Ими выставлялось для воинской службы 10 конных и 10 пластунских полков. Это была первая волна переселения Черноморцев, Верных казаков из бывших запорожцев, оставшихся лояльными к царскому правительству, несмотря на то, что это по его приказу была разгромлена Запорожская Сечь.

В Наказе войскового правительства от 1 января 1794 года, получившем название «Порядок общей пользы», указывалось назначение вновь образуемых куреней — собрание казачьего войска, устроение довлеемого порядка и прибежище бездомовных казаков. Курени предполагалось выстроить в граде Екатеринодаре, а само войско поместить при границе куренными селениями, «где какому куреню по жребию надлежит быть». Куренные поселения получили те же названия, что и курени в Екатеринодаре. Минский курень был назван в документе Менским, Канеловский — Конелевским, видоизмененными выглядят сегодня и многие другие названия.

В том же, 1794 году в помощь черноморцам была переселена партия донских казаков, основавших станицы Усть-Лабинскую, Кавказскую, Григореполисскую, Прочноокопскую, Темнолесскую и Воровсколесскую (названия их были принесены с Дона), жителями которых выставлялся еще один полк. Между 1794 и 1801 годом казаками с Дона и Днепра были основаны Ново-Марьевская, Рождественская, Новотроицкая, Богоявленская, Сенгилеевская, Расшеватская, Дмитриевская и Ильинская станицы. К их жителям добавили некоторое число однодворцев и государственных крестьян из Курской, Орловской и Воронежской губерний, в том числе служилых казаков, расказаченных при Петре I. В 1802-1804 годах были основаны cтаницы Ладожская, Тифлиская, Казанская, Темижбекская, Воронежская, заселенные казаками с Донца и из упраздненного Екатеринославского казачьего войска. Их задачей было поставлять кадры для нового Кавказского казачьего полка. Именно с этого времени все переселенцы стали называться Кубанскими казаками, хотя жившие к востоку от станицы Воронежской продолжали считаться Линейцами, а остальные — Черноморцами.

Многие из черноморцев не имели ничего общего с бывшими запорожцами, однако это были служилые люди и, как подчеркивалось в официальных актах, были для Войска Черноморского тем полезнее, что, «ведя уже подобный образ жизни и отправляя прежде личную службу, могли скорее пообвыкнуть к несению новой службы» (Полное собрание законов Российской Империи, том XXX, 1808, ст.22902).

Для предупреждения возможных злоупотреблений, которые могли случиться при переселении, канцелярии Войска Черноморского строжайше запрещалось принимать в виде переселенцев таковых, «кои не будут иметь надлежащих для того от Малороссийского генерал-губернатора свидетельств». Эта мера предписывалась на тот случай, если бы правом на переселение захотели воспользоваться помещичьи крестьяне и «наипаче беглые разного рода люди» (там же, пункт 20). Зато переселившимся на землю Черноморского Войска казенным крестьянам назначались вполне удобные земли.

Правда, при этом предписывалось «далее пяти лет ни под каким видом на земле Черноморского Войска их не оставлять» (том XXIX, ст.2225). Как видим, московские власти старались сохранить чистоту казачьих общин: на убылое место «оприч казачьего роду» иных людей ставить было не велено. И если после 1860 года за Кубанью появились станицы с названиями Тульская, Ярославская, Костромская, Нижегородская и другие, это означало только то, что крестьяне переселялись сюда, сохраняя названия прежних своих губерний. По официальным данным, с 1860 по 1892 год прирост инородцев составил не более 1,5 процента, и нарушению этнической чистоты кубанских казаков это не угрожало.

Донские казаки поселились на Линии и назывались Линейцами. Черноморцы заняли степные земли правобережной Кубани, создав куренные поселения с прежними, бытовавшими еще в Запорожской Сечи, названиями и составив Черноморское Войско. Между тем, термин «кубанские казаки» в исторических источниках уже существовал. Кто же они были — первые кубанские казаки?

 

23. Славой в сих местах воссиявшие

Мы еще продолжим свой рассказ о заселении кубанских земель, а пока расскажем о последних предшественниках Черноморцев на этих землях — ногайских татарах. Сделаем это, опираясь на эпистолярное наследие Александра Васильевича Суворова, на его письма, являющиеся важнейшим памятником второй половины XVIII века, на которую приходится разрешение великих исторических задач, стоявших перед Россией на протяжении нескольких столетий.

«Ни одна великая нация никогда не существовала и не могла существовать в таком отдаленном от моря положении, в котором первоначально находилось государство Петра Великого, — отмечал Карл Маркс. — Никогда ни одна нация не мирилась с тем, чтобы ее морские побережья в устьях рек были от нее оторваны. Россия не могла оставлять устья Невы, этого естественного выхода для продукции Северной России, в руках шведов, так же как устьев Дона, Днестра и Буга и Керченского пролива в руках кочевых разбойников-татар».

Поколению Петра Первого удалось отвоевать исконно русские земли в Прибалтике. На долю поколения Суворова выпала задача утвердиться на берегах Черного моря, которое еще в Х веке называлось Русским морем. Однако нас сейчас интересуют исключительно события 1782-1784 годов — периода борьбы за присоединение к России Крымского ханства, в состав которого входила также правобережная Кубань, роль в них великого полководца.

В биографии Суворова есть даты, свидетельствующие о его бурной деятельности на Кубани во время периодических приездов в этот край, но для большей ясности мы рассмотрим хронологию жизни и деятельности А.В.Суворова с ноября 1776 года, когда он был командирован в команду генерал-поручика А.А.Прозоровского в Крым.

В марте 1777 года, временно командуя Крымским корпусом, он содействует утверждению на Крымском престоле хана Шагин-Гирея, 29 ноября 1777 года по ходатайству светлейшего князя Г.А.Потемкина назначается командующим Кубанским корпусом, а 23 марта 1778 года — командующим Крымским корпусом с сохранением командования Кубанским корпусом. Будучи командующим Крымским корпусом он укрепляет позиции русских в Крыму, добивается ухода из Крыма турецкой эскадры, руководит переселением христиан с полуострова.

Этот момент особенно важен, так как впереди ему предстояла не менее сложная миссия переселения ногайских татар на Урал. Впрочем, пока что он получает назначение в Астрахань для подготовки экспедиции сухопутных и морских сил в Персидские ханства. Наконец, в августе 1782 года Суворов назначается командующим Кубанским корпусом с пребыванием на Кубани и менее чем через год, в июне 1783 года, руководит подготовкой и проведением присяги на верность России кочующих в кубанских степях ногайцев. Нас особенно интересует именно это и другие, связанные с ним, события.

28 июля 1783 года Суворов награждается орденом св.Владимира 1-й степени, которым были отмечены успехи его миссии по склонению ногайцев к присяге. Награждение, правда, омрачается волнениями среди ногайцев при их переселении «на старину». 1 октября Суворов наносит поражение восставшим ногайцам в урочище Керменчик на реке Лабе, до этого нанеся им большой урон на реке Ее. Воцаряется мир, и объявленное де-юре манифестом царского правительства от 8 апреля 1783 года вхождение в Россию Крыма, Тамани и всей правобережной Кубани закрепляется де-факто.

Все эти события подробно изложены в «Истории Кубанского казачьего войска» Ф.А.Щербины, но мы хотим взглянуть на них глазами самого Суворова, для чего обратимся к его письмам, относящимся к интересующему нас периоду. Девятнадцать писем А.В.Суворова к войсковому атаману А.И.Иловайскому (из архива Донского казачьего войска в Новочеркасске) были опубликованы в «Донских войсковых ведомостях» за 1856-1857 годы и позднее перепечатаны в приложении к книге М.Х.Сенюткина «Донцы» (М., 1866, с.263-274). К несчастью, в огне пожара 1858 года, уничтожившего практически весь казачий архив, большинство суворовских писем сгорело. Для истории они сохранились исключительно благодаря М.Х.Сенюткину.

Нас не прельщают лавры архивиста-хранителя, и все же мы заинтересованы в более широком введении этих писем в научный оборот, тем более что описываемые в них события касаются непосредственно наших мест, нашей истории. Кроме них, мы будем ссылаться на письма Суворова к другим адресатам, таким, например, как Г.А.Потемкин, если они хоть в какой-то мере касаются службы Суворова на Кубани. Для удобства комментарии к письмам будем приводить в конце каждого письма. Само собой разумеется, орфография и синтаксис суворовских писем полностью сохраняются.

1776 год. Г.А.Потемкину.

Светлейший Князь

Милостивый Государь!

Бывши при части ведения моего полков в Коломне, получа повеление, того же часу я отправился и следую почтою в определенное мне место (1).

Препоручаю себя в Высокое покровительство Вашей светлости и пребуду навсегда с глубочайшим почитанием,

Светлейший Князь

Милостивый Государь!

Вашей Светлости

покорнейший слуга Александр Суворов.

Ч. 26 ноября 1776 году. Москва.

1). Летом 1776 года Суворов был назначен командиром Московской дивизии. Осенью того же, 1776 года в Крыму резко обострилась обстановка, и в ответ на нарушение Турцией условий Кучук-Кайнарджийского мирного договора, подтверждавшего независимость Крыма, Россия ввела на полуостров свои войска, поддержав кандидатуру Шагин-Гирея на ханский престол. Потемкин, ставший с января 1776 года наместником граничащих с ханством губерний, был решительным сторонником присоединения Крыма к России. В обстановке, чреватой прямым столкновением с Турцией, он рекомендует направить Суворова в Крым, где командование Крымским корпусом было возложено на князя А.А.Прозоровского, а общее командование войсками на Юге России — на графа П.А.Румянцева-Задунайского. Прибытие в Крым Суворова сильно укрепляло русский генералитет, сулило возможные кадровые изменения в будущем.

1777 год. Г.А.Потемкину.

Светлейший Князь

Милостивый Государь!

Ныне по окончании здешней экспедиции (1), исключая неожидаемой Стамбульской высадки, Вашей Светлости всевозможная милость сколь бы велика ко мне была! есть ли б меня удостоить соизволили препоручения какого корпуса, каковым до сего я начальствовал без порицания. Единственно к высокой особе Вашей прибежище приемлю!

Покровительствуйте, Милостивый Государь, того, который с непреоборимою преданностию и глубочайшим почитанием до конца жизни

Вашей Светлости

всенижайший слуга Александр Суворов.

Ч. 1 июня 1777 года. Под Акмечетью.

1). Суворов прибыл в Крым 17 декабря 1776 года и через месяц вступил во временное командование Крымским корпусом вместо заболевшего Прозоровского. 10 марта 1777 года одними лишь маневрами он рассеял войска турецкого ставленника хана Девлет-Гирея и 23 марта торжественно встретил в Карасу-Базаре прибывшего с Кубани Шагин-Гирея. 29 марта Диван признал ханом Шагин-Гирея, и в Крыму наступило затишье. Суворов, у которого осложнились отношения с Прозоровским, решил просить Потемкина о поручении ему самостоятельной команды. Такие просьбы по инстанции были в ту пору нормой.

Из письма В.И.Храповицкому (1).

Ч. 3-го октября 1777 году. Полтава.

Милостивый Государь мой Василий Иванович!

Довольствуясь дружбою детей ваших и помня ваши благосклонности, напомяну, что я здесь с женою и дочерью — освобождаюсь от жестокой лихорадки. Ожидаю скорого отправления к препоручаемому мне корпусу (2), в котором желал бы с детьми вашими служить, ежели им мое стойчество не противно. Становлюсь стар и дряхл, однако ныне здесь на свадьбе танцую, дочь моя в меня, бегает в холод по грязи (3).

Вашего Высокопревозходительства покорнейший слуга Александр Суворов.

1). Храповицкий В.И. (1714-1782 ?) служил в 1777 году генерал-аншефом. Он происходил из лейб-кампанцев Преображенского полка, возведших на трон Елизавету Петровну. Суворов служил под началом Храповицкого, когда тот командовал бригадой (1764-1769).

2). Здесь видится намек на ожидавшееся от Потемкина новое назначение.

3). Наталья Александровна Суворова (1775-1844) четырех лет отроду была отдана в Воспитательное общество благородных девиц в Петербурге. Окончив его в 1791 году, она была пожалована во фрейлины императрицы, а в 1795 году обвенчалась с графом Николаем Зубовым, братом фаворита императрицы Александра Зубова. Во время наполеоновского нашествия Наталья Александровна проезжала Москву, когда в нее вошел неприятель. Французский патруль, узнав, что едет дочь русского генералиссимуса, пропустил ее, отдав ей воинские почести.

Г.А.Потемкину.

Светлейший Князь

Милостивый Государь!

По течению службы благополучие мое зависит от одной власти высокой особы Вашей Светлости! Граф Петр Александрович [Румянцев] посылает меня в Крым (1). Не оставьте покровительствовать того, который с благодарственейшим сердцем, полною преданностию и глубочайшим почитанием

Светлейший Князь

Милостивый Государь!

Вашей Светлости

всепокорнейший слуга Александр Суворов.

Ч. 20 ноября 1777 году. Опошна близ Полтавы.

1). Ожидая нового назначения, Суворов задержался в Полтаве. Румянцев, усмотрев из рапортов Прозоровского, что Суворов не при войсках, потребовал объяснений. 14 ноября 1777 года последовал ордер Румянцева Суворову: «По получении сего имеете Ваше Превозходительство явиться к команде в корпусе, вверенном генерал-порутчику Князю Прозоровскому». Суворов ответил Румянцеву, что не может выехать по причине болезни, и еще раз обратился за помощью к Потемкину. 29 ноября 1777 года последовал новый ордер Румянцева — о назначении Суворова командующим Кубанским корпусом.

1778 год.

В своем письме к Г.А.Потемкину, отправленном из лагеря при Копыльском ретраншаменте 18 января 1778 года, Суворов сообщал: «Поелику слабость здоровья моего дозволяла, я недавно на Кубань прибыл». Прибыл он 5 января, быстро ознакомился с обстановкой и тут же развернул кипучую деятельность. За три месяца под его руководством было построено более 30 новых укреплений, прекратились болезни среди личного состава корпуса, улучшился порядок кордонной службы. Суворов установил дружественные отношения с ногайскими беями, называя их не иначе, как новыми своими друзьями. Результат — ни одного набега за год на территорию русских.

Однако в апреле 1778 года Румянцев сменяет заболевшего Прозоровского Суворовым, и тот возвращается в Крым. Поскольку нас интересует, прежде всего, служба Суворова на Кубани, мы оставим без внимания письма Суворова, относящиеся к Крыму, и перейдем сразу к 1783 году — апогею борьбы за присоединение к России Крымского ханства, а с ним и Тамани, и всей правобережной Кубани.

1783 год. П.С.Потемкину (1).

Милостивый Государь!

Вследствие повеления его Светлости Князя Григория Александровича [Потемкина] (2) c препровождаемою у сего копиею письма надворного советника Лошкарева (3) в таковой же чрез нарочного мною полученного относительно края, бдению моему препорученного, честь имею, Ваше Превозходительство, уведомить, что в оном до сего, кроме настоящей тишины и спокойствия, иного ничего нет. Войском начальства моего предназначил я: части при г.Генерал-Маиоре Елагине (4) в Тамане и оного окрестностях, другой под командою г.Генерал-Маиора ж и кавалера Филисова (5) над едичкульскими ордами, третей здесь и близ обитающими едисанами, джембулуками и в них кочующими келешами (6) исполнить высокую его Светлости волю по объявленному от Ея Императорскаго Величества Всевысочайшему манифесту, Вашему Высокопревозходительству известному, в назначенный высокоторжественный 28-го сего июня день (7), к чему первые две части уже последовали и третья непременно сюда ожидаетца. Успехи по сему кажутца быть благонадежны.

Есмь всегда с совершенным почтением и преданностию,

Милостивый Государь!

Вашего Высокопревозходительства покорнейший слуга Александр Суворов.

Июня 23 дня 1783 года. Ейское укрепление.

1). Потемкин П.С. приходился племянником светлейшему князю Г.А.Потемкину. Служил генерал-поручиком на Линии. До приезда на Кубань Суворова командовал также полками его корпуса.

Описывая в одном из рапортов состояние полков, находившихся на службе на Линии, Петр Сергеевич нашел, что «Хоперский полк крайне слаб и требует многаго попечения». Обуславливалось это тем, что хоперцы только что переселились на Кубань и не получали положенного для казачьего полка жалованья. Потемкин просил о скорейшем утверждении штатов полка, и его просьба была вскоре удовлетворена.

2). Светлейший князь Г.А.Потемкин писал об усилении мер предосторожности накануне принятия присяги крымских и ногайских татар. Меры эти не были излишними, так как события нарастали стремительно. Братья Шагин-Гирея, русского ставленника в Крыму, Батыр-Гирей и Арслан-Гирей, потребовали от хана допуска их к управлению ханством. Отказ Шагин-Гирея послужил сигналом к широкому выступлению против него как в Крыму, так и на Кубани. Шагин-Гирей объявил, что не желает быть повелителем «такого неспокойного и коварного народа», и 8 апреля 1783 года Екатерина Вторая полписала манифест о присоединении ханства к России. Обнародование манифества должно было произойти после принесения присяги в Крыму и на Кубани.

3). Лашкарев С.Л. — выходец из старинного грузинского рода — состоял резидентом при хане Шагин-Гирее. В упоминаемой Суворовым копии письма Лашкарев сообщал о прибытии на Тамань турецкого эмиссара, склонявшего местные племена на подданство Турции. Были распущены слухи, будто «Россия с Портою поделилась», оставя за собой Крым, а Кубань уступив туркам.

4). Елагин В.И. (впоследствии генерал от кавалерии) руководил принятием присяги на Тамани.

5). Филисов Ф.П. руководил принятием присяги под Копылом, в среднем течении Кубани.

6). Перечисляются все кочевавшие в Приазовье нагайские орды (джембулуков правильнее было называть ембулуками).

7). Г.А.Потемкин, принимавший присягу в Крыму, приурочил ее ко дню восшествия на престол Екатерины Второй.

Письма, которые мы до сих пор приводили, были изданы в 1986 году Академией наук СССР в популярной серии «Литературные памятники». Открывало издание известное стихотворение Г.Р.Державина «Снигирь»: «Что ты заводишь песню военну Флейте подобно, милый Снигирь?» Открывало по праву, так как, написанное в 1800 году, сразу же после смерти полководца, воспринималось современниками как своего рода некролог, гимн памяти великому человеку. Разве можно было найти более удачный эпиграф к академическому тому его писем?

Впрочем, эпиграфом к нему вполне могли быть слова из письма А.В.Суворова к А.И.Бибикову от 25 ноября 1777 года: «Доброе имя есть принадлежность каждого честного человека, но я заключал доброе имя мое в славе моего Отечества, и все деяния мои клонились к его благоденствию». Суворов имел полное право напомнить об этом, ибо, чем выше всходила его звезда, тем больше появлялось у него недоброхотов и завистников.

 

24. Главное дело Суворова на Кубани

Если левобережную Кубань издавна заселяли адыги (они же черкесы, или попросту горцы), то на правобережной обитали кочевые орды, в числе которых во второй половине XVIII века выделились ногайцы. Французский консул в Крыму М.Пейсонель отмечал, что они не имели ни городов, ни сел, жили в войлочных кибитках, которые перевозили на телегах. Скотоводство обеспечивало их пищей, одеждой, обувью, тягловой силой, средством передвижения, занимало главное место в хозяйстве ногайцев, богатство их исчислялось по поголовью скота.

По турецким источникам, использованным дореволюционным историком В.Д.Смирновым, отдельные мурзы имели по несколько тысяч голов скота. Они разводили лошадей, крупный и мелкий рогатый скот, который круглый год содержался на подножном корму: стойловое содержание ногайцам было незнакомо. Земледелие играло вспомогательную роль (ногайцы сеяли ячмень, просо, изредка лен и коноплю). Ремесла у них еще не были отделены от сельского хозяйства (мужчины обрабатывали кожи, шили обувь, делали седла, женщины пряли шерсть, ткали ткани, выделывали овчину).

Неразвитая торговля носила характер простого продуктообмена. М.Пейсонель сообщал, что торговля у ногайцев велась, в основном, на обмен. Архивные документы свидетельствуют о торговых связях между ногайцами и русскими. Они меняли кожи, шерсть, мясо, масло, сало на изделия из железа, лес, соль, зерно, табак.

Откуда появились ногайцы в кубанских степях? В Бессарабии они были известны под именем Буджацких татар и относились к Крымскому ханству. Екатерина Вторая разрешила четырем татарским ордам — Едисанской, Едичкульской, Джамбулукской и Буджацкой — перекочевать из крымских владений на Северный Кавказ. Для кочевок им были назначены, как это видно из реляции генерал-майора де Медема, места от реки Чебура до реки Ея, к ее верховьям, отсюда по трем Егорлыкам и Калаусу и «далее, если нужда настоять будет, по степям к Астрахани».

В мае 1771 года они перешли реку Дон и заняли, применительно к требованиям своего кочевого быта, берега реки Еи, а также Ясеней, Албашей, Сосыки, Челбасов, Бейсугов, Кирпилей и азовских рукавов Кубани. Часть их осела в пределах Донской области, по левому берегу реки Кагальник, или старинного Каяла. Орды, как говорилось в той же реляции, должны были находиться под протекцией России, но в действительности отдельные партии татар тут же соединились с горцами, делая набеги на Дон и другие русские владения, доставляя немало хлопот русской администрации.

По мысли графа Румянцева, усмирению татар должно было способствовать образование удельного ханства во главе с Шагин-Гиреем. Приставом татарских орд со стороны русского правительства был назначен подполковник Лешкевич, пребывавший с небольшой командой в Ейском укреплении, в устье реки Еи, при впадении ее в Ейский лиман. Отсюда он следил за татарами и по своим обязанностям должен был защищать их интересы при столкновении с соседями. Видимо, выполнял он свои обязанности весьма добросовестно, потому что донские казаки его не долюбливали. Не любили как человека, лишавшего их возможности разделываться с татарами при каждом удобном случае.

Как явствовало из донесения командира Кубанского корпуса генерал-поручика А.В.Суворова светлейшему князю Г.А.Потемкину (1777 год), отдельные ногайские орды состояли приблизительно из следующего количества семей: в Едисанской орде, делившейся на два рода, или поколения — правое и левое, насчитывалось около 20.000 казанов, или семейств, в Едишкульской, состоявшей из четырех поколений — Минского, Бурлацкого, Казшацкого и Каракитайского, — 24.000 казанов, или семей, Джамбулуцкая орда насчитывала 11.000, а Буджацкая — 700 казанов.

Намного раньше до этого переселения ногайцев на правом берегу Кубани появились еще три ногайские орды — Наврузская (до 8.000 казанов), Бестинеевская (до 6.000 казанов) и Касаевская, или Касайская (до 4.000 казанов). Таким образом, на Кубани в то время было около 73.700 ногайских семей, или до 370 тысяч душ обоего пола, считая семью в 5 душ оптимимальной для ногайского рода.

Только что прибывшие из Бессарабии ногайцы были сильно стеснены в пастбищах своими соплеменниками, перекочевавшими сюда раньше. Серьезными противниками для вновь прибывших татар были также донские казаки, которые зорко следили за своими владениями, особенно за ценной для кочевников Манычской степью. Сказывалась исторически сложившаяся неприязнь казака к татарину.

Кроме того, донцы в ту пору вели скотоводческое хозяйство подобно татарам — почти не заготовляя сена и держа главную массу скота и зимой и летом на подножном корму, и суровые малоснежные зимы были одинаково страшны как для одних, так и для других. К примеру, в суровую зиму 1780 года на Дону погибло до полумиллиона голов рогатого скота, лошадей и овец. Понятно, что казаки ревностно оберегали свои пастбищные места и были готовы при малейшем подходящем случае свести свои счеты с исконными врагами.

Что касается внутренних распорядков в ордах, то в основе взаимоотношений татар лежали родовое начало и семейный союз. Татарская семья объединялась вокруг казана — котла для пищи. На верхней ступени родовой иерархии стояли султаны и мурзы, освобождавшиеся от уплаты податей и телесных наказаний. Султаны были богаче мурз, и именно они осуществляли верховную власть над народом. Затем шли второстепенные беи, третьестепенные — уздени, составлявшие среднюю прослойку ногайского общества (уздени были служилыми людьми, получавшими за военную службу от своих владельцев в качестве ленов скот и пастбища). К господствующему сословию относилось, естественно, и духовенство. Причем к высшему духовенству принадлежали кадии и наибы, к низшему — муллы и эфенди. На низшей ступени стояли крестьяне — байкуши и чигары (свободные и крепостные), а также ясыри (рабы).

Феодальная верхушка составляла менее 4 процентов от всего населения, но сосредоточивала в своих руках 66 процентов скота. Феодалам принадлежало право регулировать перекочевки, распоряжаться пастбищами и колодцами. Продуктовая рента позволяла богачам эксплуатировать рядовых скотоводов. Так, по свидетельству М.Пейсонеля, мурза получал с каждой кибитки годовой оброк в размере двух быков, десяти баранов, десяти ок муки, десяти ок масла, десяти кругов сушеного молока и сыра.

Наряду с продуктовой рентой существовали различные формы отработки. Но в отличие от адыгов, для которых была характерна феодальная собственность на землю, правда, не личная, а фамильная, для ногайцев земля была общим достоянием, и основной особенностью их кочевого хозяйства было сохранение общины.

В год переселения ногайских татар из Бессарабии на Кубань крымским ханом был ставленник России Сабир-Гирей. Ему противостоял приверженец Турции Девлет-Гирей, который попытался склонить на свою сторону самого влиятельного между ногайскими беями Джан-Магомета. Попытка эта не увенчалась успехом. Тот, хотя в душе и ненавидел русских, хорошо помнил погром, учиненный ими татарам во время последней войны с Турцией, когда великий визирь отказался пропустить через Дунай единоверных татар, а также немедленную помощь им со стороны русских, как только татары признали власть России.

Узнав об отказе Джан-Магомета поддержать его предприятие, Девлет-Гирей занял выжидательную позицию, не переставая, впрочем, волновать и татар, и горцев, провоцируя их против русских. Он не без успеха вербовал среди них сторонников, тем более что обстоятельства благоприятствовали этому. В это время Пугачев громил Поволжье, и казаки были отвлечены на борьбу с ним.

В 1777 году русские войска занимали Северный Кавказ по двум линиям — от Черкасска до Ставрополя по суше и от Черкасска до Тамани берегом Азовского моря, а также вверх по Кубани — пикетами. Между прочим, именно в это время возникла мысль об усилении кавказских войск, и генерал-майор Якобий представил князю Потемкину проект сформирования двух казачьих полков — Хоперского и Волгского.

Хоперские казаки жили в Новохоперской крепости, в Воронежской губернии, в находящихся вблизи нее станицах Красной, Пыховке и других, и по роду службы делились на комплектных и некомплектных, то есть получавших жалованье от казны и содержавшихся на собственный счет. И те, и другие употреблялись исключительно для внутренней службы — «для сыску воров и разбойников».

Генерал Якобий предложил образовать из хоперцев определенный по штату казачий полк с обычным для казаков жалованьем, провиантом и фуражем. Так было положено начало Хоперскому полку, который позднее (1860 год) вошел частью в состав Кубанского, а частью — Терского казачьих войск и по старшинству которого (хоперцы принимали участие в азовском походе Петра Первого в 1696 году) ведет отсчет своей истории Кубанское казачье войско.

Если ногайцы ко времени назначения Суворова командующим Кубанским корпусом держали в общем-то нейтралитет, то черкесы время от времени беспокоили русских, хотя и не имели больших успехов. По донесению подполковника Лешкевича, они пробирались до Челбасов и даже до Еи, где однажды напали на татар Едисанской орды, отбив у них немало лошадей. Капитан Пейч с отрядом русских и татар отбил лошадей и, возвратясь в Ейский редут, донес начальству, что во время боя на «Челбасских развалинах» было истрачено «семь пушечных зарядов и сожжено десять саженей фитиля». Вот почему первым мероприятием Суворова на Кубани был инспекционный осмотр местности по всему Таманскому полуострову, а затем и возведение новых укреплений.

Действия Суворова на Кубани отличало глубокое миролюбие. Он несколько раз обращался к черкесским беям с увещевательными письмами, предлагая им подчиниться крымскому хану и жить в дружбе как с русскими, так и с ногайцами. В противном случае, писал он горским вождям, «вы сами на себя пенять должны будете». Разумеется, эти увещевания на них нисколько не действовали, и все-таки замечательно, что великий полководец менее всего желал прибегать к силе оружия и проливать кровь.

Эта симпатичная черта, отмечает историк Ф.А.Щербина, проглядывает во всей деятельеости А.В.Суворова на Кубани. Он много сделал по укреплению Линии, однако главным его делом в нашем крае было не усмирение горцев, не строительство новых укреплений, а приведение в подданство России кочевых нагайских орд. Чтобы это произошло, Суворов приказал атаману Донского войска Иловайскому «остановить поголовное ополчение казаков против татар». Покорение ногайцев, уверял он его в одном из своих писем, может вообще обойтись «без всякого кровопролития».

Так оно и было. Собрав свои войска возле Ейского укрепления, Суворов пригласил татарских мурз, обласкал их, назвал «старинными приятелями», угостил их сытным обедом и водкой. Солдатам приказал быть с ногайцами поделикатнее. Татары высказывали явное расположение к русским и 28 июня, в день восшествия Екатерины Второй на престол, присягнули на верность России. Вот как говорит об этом в своих письмах сам Александр Васильевич.

А.И.Иловайскому (1).

Ч. 1 июля 1783 году. Ейское укрепление.

Милостивый Государь мой Алексей Иванович!

Нет, голубчик, вить это только присягали едисанские с джембулацкими начальниками, а к черни их еще послали грамотки (2). О едишкульских же четырех больших поколениях по Копылу (3) еще ни слова нет, разве что-нибудь получим чрез неделю, по Тамани же с окрестностями разве вдвое позже, коли Бог даст, — благополучно (4). По 24-е число упоминаетца Вашему Превозходительству о 5 полках только, а не о иных каких: казак в походе всегда готов. И то, что есть, ничья ошибка по едишкулом, иначе и ныне без церемонии я бы сказал: тихо есть, тихо будет, — разве что Бог определил выше человеческого предвидения. Пребываю всегда с истинным почтением и преданностию,

Милостивый Государь мой!

Вашего Превозходительства покорнейший слуга Александр Суворов.

1). Иловайский А.И. (1736-1797) в 1783 году был походным атаманом Войска Донского, генерал-майором (впоследствии войсковой атаман Донского казачьего войска, генерал от кавалерии).

2). Сначала присягу приносили мурзы, беи, духовные лица. Основная масса кочевников присягала позже. Суворов лично руководил принятием присяги под Ейским укреплением. Торжество сопровождалось угощением (было зарезано 100 быков, 800 овец, выпито 500 ведер водки), играми, скачками и пушечным салютом. Татары разъехались по степям, называя себя «друзьями» русских.

3). Едишкульцы (едичкульцы) представляли самую большую ногайскую орду численностью в 24.000 казанов.

4). Присяга на Тамани задержалась из-за большого разлива рек.

А.И.Иловайскому.

Ч. 6 июля 1783 году. Ейское укрепление.

Спешу известить Ваше Превозходительство о неожиданном и успешном возвращении г. подполковника и кавалера Лешкевича (1) от стороны Копыла, где он окончил уже порученное ему не только между едишкулами вообще, но и развратников той же орды, бывших близ Кубани и готовых к переходу за оную и на случай вооруженных, поворотя на прежнее кочевье, привел к изполнению Монаршей воли. Ныне в том краю все к лутчему предуспеянию происходит. Остаетца ожидать благополучного окончания по Таману (2).

А.С.

1). Подполковник Молдавского гусарского полка Иван Федорович Лешкевич состоял при ногайцах приставом. Местом нахождения его отряда являлось Ейское укрепление, в котором находилась также ставка Суворова во время приведения им ногайских татар к присяге.

2). На Тамани приведение ногайцев к присяге затянулось, виной чему было обильное весеннее половодье, повлекшее за собой большие разливы рек. В Крыму ничто не препятствовало приведению татар к присяге, но об успехе этого предприятия Суворов узнал уже после того, как среди ногайцев были отмечены первые волнения.

А.И.Иловайскому.

Ейское укрепление. Июля 18-го дня 1783 году.

Милостивый Государь мой Алексей Иванович!

По извещению Вашего Превозходительства от 15-го июля, предосторожности суть похвальны, но даруй Боже, чтоб оные были не нужны, как уже Ваше Превозходительство уведомил и впредь уведомлять буду. Недостаток сил подвигает, чего ради соизволите, елико можно, наискорее четвертый полк сюда добавить.

По окончании же [своего письма] сию минуту [всё], что получил от К[нязя] Г[ригория] А[лександровича], Вашему Превозходительству прилагаю (1). Cлава Богу, у его Светлости в Крыму все кончено благополучно. Всегда пребуду с совершенным почтением

Милостивый Государь мой!

Вашего Превозходительства покорнейший слуга Александр Суворов.

1). Светлейший князь Г.А.Потемкин сообщал об успешном принятии присяги в Крыму. Торжество происходило на плоской вершине скалы Ак Кая под Карасу-базаром. Присягала, в основном, татарская знать ханства, и все же это было воистину историческое событие, которое красными буквами вошло в отечественную историю.

На Кубани принятие ногайцами присяги проходило, может, и менее торжественно, чем в Крыму, но тоже не сопровождалось никакими эксцессами. Разослав своих офицеров с «грамотками», Суворов рассчитывал на то, что они безболезненно приведут ногайцев к присяге на местах. Многим из татар были щедро обещаны чины и должности. Одни были произведены в штаб-офицерские, другие — в обер-офицерские звания. Край был умиротворен, и в декабре 1783 года была подписана конвенция, по которой Турция отказывалась от своих притязаний на Крым и Тамань, а границей между двумя державами объявлялась река Кубань.

 

25. Кровавая драма на реке Ее

 Эксцессы последовали несколько позднее. Привыкшие к свободе передвижения по степи татары не приняли прикрепления их к определенной местности. Кочевать им еще было куда, но изменить устоявшийся уклад они были не в силах. Как доносил Суворову подполковник Лешкевич, они продолжали позволять себе «барантачество», не переставали грабить один другого, отбивать скот и, «где кому удача послужит, отгонять в свои аулы».

Из письма Суворова к Иловайскому, посланного им из Ейского укрепления 9 июля 1783 года, можно сделать вывод, что именно на этот день пришлись первые волнения среди татар. «Сей день есть наинеудовольственнейший, а сия минута всех горше...», — пишет Суворов, получивший сведения о том, что около 15.000 казанов самой большой Едичкульской орды «учинились непослушными».

Именно в этих условиях светлейший князь Г.А.Потемкин принимает решение переселить ногайцев на Урал, и именно с этого времени начинается подготовка к переселению ногайцев на новые кочевья. Проследим за ходом этой подготовки по письмам Суворова к Иловайскому. Письмо от 9 июля 1783 года, отправленное им из Ейского укрепления, приведем с небольшим сокращением:

«...Покорнейше благодарю Ваше Превозходительство за собрание четвертого полка. Боже даруй, чтоб его скорей здесь увидеть. И разве что особливое Бог пошлет, перестал бы вас, Милостивый Государь, вовсе беспокоить. Разве [только] закубанская экспедиция [потребуется]? (1). Да [только] теперь, право [же], мало у меня войск на то остаетца.

Уходить [надобно] по перекочевании, ежели Бог на то изволит. В экскорте [для этого потребуется] целая третья доля, то есть полк драгунский и пехотный, а там щот знать изволите, казачьи силы: полк в экскорте, половина в тылу, полтора полка отсюда — всюду, затем полк резерфный, где потребно. Да коли пойти за Кубань, и будет благополучно, то еще и тот, может быть, подумавши, отпущу домой.

Право, почтенный брат, под секретом скажу, что сей осени нет у меня охоты [идти] за Кубань — и сам не знаю от чего. Кажетца будто от того, что наедине с вами говорил. Да, истинно можно устать. Полно бы и того, коли б изволил Господь Бог и благословил препровождение наших новых друзей (2) на их старину. У Матушки бы прибавилось очень много подданных, и надобно бы их благоразумно учредить. Тем бы хоть и всю нашу кампанию кончить.

Выходцы от черкес объявляют, что они боятца нашего наступления, и более таких, кои крепко оборонятца хотят, также думают просить помощи турецкой, кою щитают тысяч до пятнадцати, а я в выгрузке их одною целой и десяти не щитаю. Впротчем, сколько знаю, то турки ныне спокойны. Мне на первый сколок останетца еще выработать две части (3): одна за Копылом не малая, которую хочетца отсюда выпроводить при весьма бойком человеке, ибо очень много в ней развратников, хоть и присягнули, вторая по окружностям таманским, хотя, правда, лече протчих, но водяная стихия препятствовала во все сие время войскам их пункты занять. Обыватели же упоены турецкою брагою и, сколько было, разбежались по деревням и в стороны...»

1). Донские атаманы настаивали на проведении военной экспедиции против закубанских племен, но Суворов противился этому предприятию, считая неотложной задачей успокоение ногайцев, обеспечение организованного их перекочевания на новые места с целью отдаления от происков Порты.

2). Суворов с неизменным уважением говорит о ногайцах, хотя те и проявляют непослушание, демонстрируют явное неуважение к данному ими слову.

3). Речь идет о том, чтобы, прежде всего, осуществить вывод ембулаков и едичкульцев. Вывод ногайцев намечен в Уральские степи, где они когда-то обитали, на «их старину», откуда они были вытеснены джунгарами (калмыками) в пределы Крымского ханства.

А.И.Иловайскому.

Ейское укрепление. Июля 22 дня 1783 году.

Милостивый Государь мой Алексей Иванович!

Христа Спасителя ради не потревожьте наших любезных братцев, добрых молодцев (1). Бог милостив. Новая наша собратия, которых Ваше Превозходительство нижайше прошу жаловать, сего дня все за Малоейским нашим кордоном, кроме тех 4.000 казанов, приклоненных к разврату — Закопыльских (2), жнут теперь хлебец и собираютца на Уральскую степь в неблизкий поход, что, уповая на милосердие Всевышняго, дней чрез десяток начатца может во всех сих странах (3). Все наличные вступили в Высочайшее подданство, с чем Ваше Превозходительство Милостивый Государь поздравляю как и с сим днем — Высочайшей имянинницей, и буду с неизменным и совершенным почтением

Вашего Превозходительства покорнейший слуга Александр Суворов.

1). Суворов не изменяет своей привычке уважительно говорить о присягнувших на верность России ногайцах.

2). 4.000 семей едичкульцев, кочевавших за Копылом, хотя и приняли присягу, вознамерились уйти за Кубань, в турецкое подданство.

3). Переселение ногайцев предполагалось начать сразу же после уборки хлебов, в конце июля.

Суворов, которому было поручено это предприятие, со свойственной ему стремительностью собирает ногайцев у Ейского укрепления, разъясняет мурзам выгоды переселения на вольные степи, разбивает для удобства передвижения каждую орду на колонны. Начальство над правым флангом поручает подполковником Лешкевичу, над левым — полковнику Телегину. Сам вызывается следовать позади татар.

Весть о переселении в новые края разносится по степи с быстротою ветра. Раcпространяется она по беспроволочному телефону, и в массе ногайцев слышится глухое роптание. Опасаясь широкого недовольства татар, Потемкин отдает распоряжение отменить намеченное переселение, отложить его на следующий год, однако его приказ запаздывает: колонны уже тронулись в путь. И здесь начинается драма, рассказ о которой мы хотим сопроводить письмом Суворова к Иловайскому, красноречивее любых слов показывающее молниеносный накал событий.

А.И.Иловайскому.

Августа 2-го дня 1783 году. На Кагальнике у Песчанного брода.

Милостивый Государь мой Алексей Иванович!

По некоторым политическим обстоятельствам, подданные Ея Императорскаго Величества нагайские татары в нынешнем году перекочевывать на Уральскую степь не могут, вследствие чего, по зделании мною нужного распоряжения, остаютца при корпусе Войска Донского только прежде бывшие 2 полка, а за тем отпускаютца к войску, куда тако ж обратитца должны и ныне, по уведомлению Вашего Превозходительства, выступившие (1). Извещая о сем честь имею быть всегда с совершенным почтением и преданностию

Милостивый Государь мой

Вашего Превозходительства покорнейший слуга Александр Суворов.

По окончании сего получил сей час известие о весьма сильных бунтах (2). Я сию минуту выступаю. Бога ради, елико можно, Ваше Превозходительство, поспешайте с толикими людьми, сколько при вас в собрании есть, к Кагальницкой мельнице войска подкрепить и оные спасти.

1). Донцы в виду предосторожности выставили к границам передвижения татар свое ополчение.

2). Восстание началось во время следования ембулаков. Отойдя от Ейского укрепления не более чем на 100 верст, татары неожиданно оставили свои кибитки и напали на сопровождавшие их небольшие отряды русских войск. Нападению подверглись также оставшиеся верными присяге ногайцы.

Первый бой пришелся на 30 июля, на следующий день он повторился. В ходе кровавой стычки было убито 1.300 татар и 20 русских — донских казаков и драгунов. Суворов, поспешив с казаками на место сражения, стал уговаривать татар успокоиться. Те твердили, что не хотят быть рабами императрицы, что у них есть свой хан (Шагин-Гирей), идущий к ним из Тамани.

1-го августа 10.000 ембулаков отделились от остальных татар и повернули назад. На реке Малая Ея они чуть было не разбили роту Бутырского полка, положение которой оказалось безнадежным. Но тут подоспело подкрепление, и тогда, по выражению Суворова, «началась полная рубка татарам». Произошло нечто ужасное, не поддающееся никакому описанию.

Опрокинутые драгунами и казаками, ногайцы, словно обезумевши, с яростью истребляли арбы и имущество, чтобы оно не досталось русским. Они бросались в болотистую речку и вязли в ней, но не сдавались. Поражаемые картечью и пулями, они резали собственных женщин, а грудных детей отнимали у матерей и бросали в воду. Сражение, начавшееся на рассвете, окончилось в час пополудни. Русские преследовали татар на расстоянии 30 верст. Были убиты предводитель татар Канакай-мурза, другие знатные татары, до 3.000 человек черни. Русские потеряли около 100 человек.

Расправа над татарами озлобила всю степь, и мятеж разгорелся с новой силой. С криком «казанка!» татары набрасывались на русских стражников и рубили их на куски. Увлеченные единичными успехами, они намеревались даже взять Ейское укрепление, но были отбиты пехотой и казаками под командой Лешкевича. Боясь встречи с войсками Суворова, ногайцы повернули круто на юг, решив навсегда уйти за Кубань.

Как выяснилось, в возмущении соплеменников участвовал хан Шагин-Гирей. Потемкин приказал арестовать хана, но Шагин-Гирей успел бежать. Позднее, когда татары были усмирены, он возвратился в Россию и был сослан в Воронеж. Находясь в ссылке, он попросил разрешения отправиться в Турцию, полагая, что турки не будут мстить ему за его прошлое. Хан ошибся: сосланный на остров Родос, он был вероломно задушен единоверцами.

Впрочем, мы сильно отвлеклись, забежали далеко вперед и должны вернуться к ходу восстания. Вот как это событие было описано самим Суворовым в его письме к походному атаману Войска Донского.

А.И.Иловайскому.

Получ[ено] 1783 году августа 4-го дня. На Кагальнике, повыше устья Ельбузды.

Ваше Превозходительство! Полно, все теперь благополучно (1). Я буду скоро у Карантина (2). Сколько канакаевцы почти все перепрошены, самого небрежно прострелили в ухо (3).

Александр Суворов.

1). 1-го августа русские отряды, насчитывавшие около 1.000 человек, выдержали удар не менее 10.000 ембулакских всадников (в этом бою татары потеряли более 20.000 лошадей). Пользуясь преимуществом регулярного строя, русские нанесли нападавшим сокрушительное поражение. Не от этого ли боя сохранился осколок пушечного ядра, найденный на берегу Еи близ станицы Канеловской и выставленный в экспозиции нашего районного музея?

2). Речь идет о Карантинном редуте, располагавшемся близ Ейского укрепления.

3). Предводитель восстания мурза Канакай Нураддин, о котором в донесении Потемкину Суворов отзывался как о человеке «лукавом, дерзком, предприимчивом более, чем разумном», был ранен в голову и погиб.

П.С.Телегину (1).

Ч.6 августа 1783 году.

Петр Сергеевич! За славное дело Вашего Высокоблагородия и Николая Ивановича (2), протчих начальников и войск жертвую Богу и Императрице. Пора мне поспевать к Копылу, с частью моею я намерен выступить завтре. Вы добычью разбрамленены (3), с частью вашею старайтесь следовать туда же, сколько можно успешнее за мною. Пришлите мне по дружбе описание вашей победы над варварами, и весьма изрядно, коли будет при сем оной примерный план.

Генерал-порутчик Александр Суворов.

1). Петр Сергеевич Телегин, полковник Бутырского полка, командовал войсками в сражении 1-го августа.

2). Николай Иванович Скуратов служил в том же пехотном полку в звании капитана.

3). Суворов говорит о том, что победители сильно отягощены добычей (скот и прочее). Разбраменены — от слов «бремя», «беремя», «бременить».

А.И.Иловайскому.

Ч. 11 августа 1783 году. Ейское укрепление.

Высокородный Превозходительный господин Генерал-Маиор и Войска Донского войсковой Атаман, Милостивый Государь мой!

Сколько прислано будет к Вашему Превозходительству от г[осподина] Телегина взятых из оставленных без призрения и пропитания на полях гибели подверженных при волнениях ногайских орд, малолетних и протчих пленных, Ваше Превозходительство благоволите, приняв, иметь в Черкасске (1) впредь до решения его Светлости Князя Григория Александровича Потемкина на мое о них его Светлости донесение. Пребываю впротчем с совершенным почтением и преданностию

 

Милостивый Государь мой!

Вашего Превозходительства покорнейший слуга Александр Суворов.

1). На поле боя и в окрестностях остались тысячи семей ногайцев. Чтобы спасти от гибели женщин и детей, Суворов распорядился принять их в Черкасске — центре Донского казачьего войска.

Г.А.Потемкину.

Светлейший Князь

Милостивый Государь!

Десница Всевышняго, руководствуя действиями Вашей Светлости, да соблюдет вечность оных и нещетные потомственные времяна. По службе Ея Императорскаго Величества малые мои труды ожидали от Вашей Светлости одного только отдания справедливости. Но вы, Светлейший Князь! превзошли мое ожидание: между сих великих талантов великодушие Ваше превозходит великих мужей наших и древних времян. Потешусь и далее неутомленно заслуживать благоволение Вашей Светлости и буду до издыхания моего с глубочайшим почтением и преданностью

Светлейший Князь

Милостивый Государь

Вашей Светлости

всенижайший слуга Александр Суворов.

Августа 18 дня 1783 году. В марше при Ангалы.

За присоединение к России правобережной Кубани Суворов был награжден орденом святого Владимира 1-й степени. Это известие он получил на марше к Копылу, где собирались войска для противодействия предполагаемым покушениям недовольных ногайцев, откочевавших на турецкую сторону. Суворов не знал, что в эти же самые дни ногайцы предприняли безуспешный штурм Ейского укрепления, где оставалась его жена, Варвара Ивановна Суворова, в девичестве Прозоровская. По счастью, все обошлось наилучшим образом.

 

26. И опять о хитросплетениях судеб разных народов

Удивительны хитросплетения жизненных путей разных народов! Откуда было взяться в Бессарабии ногайским ордам? Почему Потемкин предпринял попытку переселить их с Кубанских степей за реку Урал? Почему именно за Урал?

Прежде чем ответить на этот вопрос, рассмотрим этнический состав народа, проживающего отнюдь не близко от Кубани, на обширнейшей территории, занимающей первое место среди тюркских народов материка, — коренного народа Республики Казахстан, название которого — казак (с горловой буквой «к» на конце) — до буквы совпадает с этнонимом «казак», названием народа, заселяющего Кубанские степи. Мне легко это сделать, так как я тридцать с лишним лет прожил среди казахов, знаю их родовое устройство, их природную тягу к определению своего родословия как минимум до седьмого колена.

В разное время их называли по-разному — команами и половцами, кипчаками и найманами. В девятнадцатом веке за ними прочно закрепилось имя — киргизы. Но они всегда были казахами, даже если судьба заносила их в Иран, где их звали сартами, или в Египет, где за ними закрепилось название мамелюков, или даже в Индию, где их больше знали как моголов. Смею думать, что, где бы они не жили, они никогда не забывали о своей родине и всегда хранили в памяти следы своей истории. Поэтому и сохранились как народ, да что там сохранились, если, выступив на стороне татаро-монголов, чуть было не завоевали всю Европу. От этой напасти ее спасла христианская Русь, принявшая главный удар на себя, и это на столетия затормозило ее развитие.

Однако вернемся к этническому составу казахской нации. Весь казахский (киргиз-казацкий, или киргиз-кайсацкий) народ еще недавно разделялся на три орды, или три джуза: Большую (старшую), Среднюю и Младшую. Для Большой орды наиболее характерными были тюркские племена канглы и дулат, кочевавшие по реке Чу. Для Средней (она занимала Акмолинскую, Семипалатинскую, часть Семиреченской, Сыр-Дарьинской и Тургайской областей в их дореволюционных границах) — киреи, найманы, аргыны и кипчаки. Малая кочевала в пределах Уральской области и частью в Тургайской и Сыр-Дарьинской областях, а также в Оренбургской и Астраханской губерниях.

Разнородным был также состав отдельных племен. Киреи, например, произошли от смешения тюрков с древними обитателями края (возможно, угунями) и состояли из родов, занимавших область так называемого Черного Иртыша (сарыбас, джадык, чиреучи, джастабан, джантыней, ители, каракас, мулку, чубар-айгыр, итенгем, чимоин, меркиз, курсаты и другие). Найманы состояли из родов, кочевавших близ Балхаша (бура-найман, семиз-найман, ак-найман, сары-джумарт, мурун, конджарлы, багоналы, кожембет и другие). Аргыны, племя которых было образовано союзом множества родов, в числе которых назовем басентеин, атагай, канджиглы, тобуклы, чакчан, алтай, карпык, калкаман, айдобыль (суюнотык), козган, туки, и особого, наиболее почитаемого племени каракисек, существовали еще до появления в этих землях Чингизидов, кочуя по среднему течению Иртыша, Ишиму, в верховьях Тобола и по Уралу. Кипчаки (танабуга, карабалык, турайгыр, узунь, кунделен, бултук, кытабан и другие) кочевали в пределах Тургайской области и отчасти Оренбургской губернии.

Малая орда состояла из племени алчин, в состав которого входили роды корасакал, дюрткара, чикли, кизя, каракисян, чуменей и два родовых союза — байулы и джитыру, первый из которых образовался из родов: адай, джайнас, алача, байбакты, маскар, берч, тазлар, исентемир, черкес, тана, кызыл-курт, шейхлар, алтын и исык, а второй — из родов: табык, тама, кердери, джагалбайлы, киреиз, тлеу и рамодан. По мнению многих казахских этнологов, это племя представляло собой помесь тюрков с древними угро-финскими племенами.

Кроме перечисленных трех орд, следует назвать также Букеевскую, или Внутреннюю орду, выделившуюся а 1801 году из Малой орды за реку Урал (в пределы Астраханской губернии) после бегства оттуда торгоутов и состоявшую практически из тех же родов, что и Малая орда.

Как видим, ногайцев среди перечисленных племен нет, хотя достоверно известно, что когда-то они входили в могущественное племя кипчаков, которое выделило в XII веке из себя не только ногаев, но и башкир, а также волжских, казанских и крымских татар. Также известно, что в 1594 году русские окончательно покорили Кучума, который бежал на юг к калмыкам (по другим сведениям — к нагайцам, которые кочевали в то время по Уралу). Возможно, последние сведения о нагайцах и не верны, но опять же достоверно известно, что в 1598 году у ногайцев обитали сыновья Кучума, Алей и Какай, которые даже подняли ногайцев против русских.

Не имея нужных сил для открытой войны, ногайцы занимались набегами на русские острожки и быстро исчезали в степях верхнего течения Тобола, Ишима и Тургая при появлении русских дружин. Нельзя предугадать, чем бы закончилось это противостояние, но тут на юге появился более опасный враг — джунгары, которые как стрелой пронзили казахские земли, вытеснив ногайцев из прииртышских степей в пределы Бессарабии. Так они оказались по соседству с донскими казаками. Сама же джунгарская стрела застряла в степях Калмыкии.

Вот откуда появились ногайцы в Бессарабии и вот почему им было предназначено переселение на их «старину» за реку Урал, так и не осуществившееся из-за их строптивости, а более того — по причине панического страха ногайцев перед калмыками. Разгромленные в наших местах, на реке Ее, остатки ногайских орд укрылись в устье Лабы за Кубанью, не оставив надежд на возвращение на кубанские земли. Вот почему Суворов решил ускорить поход против них своих войск. К этому его побуждала подлая измена хана Шагин-Гирея.

Из письма А.В.Суворова к А.И.Иловайскому, отправленного им 14 сентября 1783 года из Копыла, следует, что военная операция против ногайцев была назначена на 1-е октября. «...прошу изполнить предпринятое соединение, — читаем в письме, — непременно при наступлении ночи на 1-е октября, ибо здесь уж все меры приняты, что до провианта, то по состоянию транспортных фур на здешние при мне войска слишком на полтора месяца имею».

Скрытый марш русских войск застиг ногайцев врасплох. Сражение произошло близ урочища Керменчик за Кубанью. Это было последнее сражение русских с ногайцами и самое ужасное по своим последствиям. К концу битвы на поле боя лежало более 5.000 трупов ногайцев.

Немногие из оставшихся в живых ногайцев остались на Кубани. Теснимые горскими племенами, они частью вернулись под защиту русских войск, но большинство навсегда ушло в турецкие владения. Вскоре их место в кубанских степях заняли Черноморские казаки. И только в треугольнике между изгибом Кубани и Лабой можно встретить сегодня остатки былой орды воинственных кочевников.

Судьба их предков, конечно же, ужасна, и все же нельзя не признать, что присоединение к России правобережной Кубани и Тамани имело громадное положительное значение. Россия навсегда покончила с набегами крымских татар, приобрела выход из Азовского моря в Черное море, народы Прикубанья попали в сферу прогрессивного экономического и культурного влияния России. Талантливым исполнителем этих замыслов правительства явился А.В.Суворов, чья активная деятельность во многом определила успех политики России на ее южных рубежах.

За период с 1778 по 1783 год А.В.Суворов внес много нового в развитие системы обучения и воспитания войск, ярким примером чему является его приказ по Кубанскому корпусу от 16 мая 1778 года, в котором отмечалось, что не меньше оружия следует «поражать противника человеколюбием». И если на деле зачастую получалось иначе, то война она и есть война, да и на дворе стоял еще восемнадцатый век.

Последнее письмо с Кубанского театра военных действий А.В.Суворов написал Г.А.Потемкину 14 февраля 1784 года из крепости Святого Димитрия Ростовского. Он поздравлял светлейшего князя с назначением президентом Военной коллегии и пожалованием в генерал-фельдмаршалы.

Всего ко времени службы Суворова в Крыму и на Кубани и борьбы за присоединение правобережной Кубани к России относится 50 сохранившихся его писем. Мы использовали соответственно 5 и 14.

Письма А.В.Суворова — это великолепный памятник эпохи, однако это еще и памятник живого русского языка. Сквозь витиеватость слога, тяжелые обороты церковнославянской речи, явные погрешности в правописании мы видим, как полно они насыщены мыслью, чувством и действием.

Образ речи Суворова — страстный, энергичный, колкий, оригинальный, отрывистый. Вместе с тем исключительно душевный, доброжелательный. Полководец, умевший как никто другой воодушевлять людей на великие подвиги, поражает нас в своих письмах своей добротой и незлобивостью. Воистину это был совестливый гений. Подтверждение тому — его письма.

А ногайцы, что ж, ногайцы остались в памяти потомков как исключительно мужественные, свободолюбивые воины. Хотя почему только в памяти? Не исключено, что по одному из ногайских родов получила название наша станица.

...До чего же интересно прослеживать судьбу топонима, особенно если в силу неизвестных нам причин он видоизменился, поменяв даже свой корень! В Наказе войскового правительства от 1 января 1794 года, где перечислялись сорок куреней, намеченных к строительству по правую сторону Кубани, в числе прочих фигурировал Менский курень, однако в «Списках старшин, а также рядовых казаков от бывшего Запорожья», которых посылали в целях «собрания войска, устроения довлеемого порядка и прибежища бездомовных казаков» на место будущего поселения на реке Сосыке, его почему-то назвали Минским. Была ли то описка войскового писаря или произошла естественная трансформация слова, гадать не будем. Отметим лишь, что примеры подобной трансформации были не единичны: курень Конеловский (в Наказе он назван даже Конелевским) станет вскоре Канеловским, обрусеют и многие другие названия.

Местами для «водворения куреней», как об этом пишет Ф.А.Щербина, были выбраны большей частью берега и излучины степных речек. По реке Ее было намечено разместить 8 куреней — Щербиновский, Деревянковский, Конеловский, Шкуринский, Кисляковский, Екатериновский, Незамаевский, Калниболотский, у Куго-Еи, притока той же реки, — Кущевский, при Сасыке, другом притоке Еи, — Минский, Переясловский и Уманский.

При устройстве своих куреней черноморцы держались традиций Запорожского коша: в каждом селении должно было быть от 30 до 80 дворов, и не меньше. Если судить «по историческим данным и указаниям А.М.Туренко», на которые ссылается Щербина, 95 дворов было поселено «у колодцев р.Сасык и в устье Куго-Еи» еще до возникновения куреней. Идет ли здесь речь о нашей станице, гадать не будем, но вот Кущевская, как известно, расположена в устье Куго-Еи, и речь, конечно же, идет о ней.

Вполне возможно, что еще до возникновения Минского куреня была предпринята попытка разместить на этом месте сторожевой казачий кордон. Если это так, то место это было тщательно обследовано и поэтому нашу станицу не постигла участь других станиц, оказавшихся в топких и неудобных для ведения хозяйства местах, так что потребовалось даже переселение их в другие места. Так, станица Переясловская была перенесена с Сосыки на Бейсуг, а Каневская и вообще оказалась за сотни верст от места, где ее предполагалось строить. В неудобном месте оказалась и наша Канеловская.

Ногайские орды кочевали в этих местах еще до предполагаемого устройства по рекам Сасык и Куго-Ея казачьих кордонов. Самая большая из орд — Едишкульская — состояла из четырех родов, в том числе Минского (!) и Бурлацкого. В книге Н.С.Таможникова «В степях порубежных» (Краснодарское книжное издательство, 1978 год) отмечается, что эти роды охотнее других последовали призыву А.В.Суворова принять российское подданство и не поддались на уговоры непримиримого едишкульского мурзы Мусы «не подчиняться Сувору». За их строптивость другой «непримиримый» — мурза Едисанской орды Мамбет — даже обзывал их «шакалами».

Мы много спорим о происхождении названия своей станицы, а разгадка, возможно, лежит на поверхности. Вполне естественная трансформация названия Менский в название Минский могла произойти, в частности, и потому, что курень выпало расположить на землях перекочевок Минского колена Едишкульской орды. Такое вот удивительное совпадение!

Есть неподалеку от Ейского укрепления станица Елизаветовка, которую в народе и по сей день называют Бурлацкой, хотя официально это второе ее название так и не прижилось. И мало кто задумывается о природе этого явно тюркского топонима. Русским вообще было свойственно бережное отношение к местным названиям, особенно что касается названий рек. Так, Карасун в переводе с турецкого означает черная вода, Сасык — вонючая вода, Албаши — красная голова, Челбасы — ковш воды, Бейсуг — князева (беева) вода и т.д. Почему бы и курень было не назвать по ногайскому роду, тем более что название это практически совпадало с названием куреня в Запорожье?

То, что случилось с ногайцами, могло случиться с любым кочевым народом, ибо оседлость и кочевой образ жизни — это различные пути человеческого развития, один из которых был столбовой, другой — обочной дорогой цивилизации. Но вот находятся ученые тюркологи, которые под видом борьбы с «тоталитарным прошлым» готовы все поставить с ног на голову. Они на полном серьезе доказывают, что это они — кочевники — научили европейцев плавить железо и мастерить изделия из него. Это глядя на кочевников, европейцы стали носить брюки. Это от кочевников они узнали о вилке, ноже и ложке, многих других, самых что ни на есть обыденных вещах. Ведь до прихода кочевников римские императоры ходили в туниках и тогах и ели, кажется, только руками.

Не знали европейцы, в частности, и назначения кумгана. К стыду своему мы тоже этого не знали, более того, вообще не ведали, что есть на свете кумган, и только прочитав о нем в сочинении Мурада Аджи (он же — Мурад Аджиев) «Полынь Половецкого Поля» (М., 1994 год), стали рыться в словарях, чтобы найти у Даля, что кумган — это кувшин с носиком. Спасибо Аджи, что расширил наш словарный запас еще на одно слово.

«Мы, и никто другой, — читаем мы у Аджи, — показали язычникам-европейцам их нынешние религиозные символы, это от нас они услышали свои теперешние молитвы». Говоря «мы», Аджи подразумевает все кочевые народы, но, прежде всего, кипчаков, к которым относились и ногайцы и которые под его пером предстоят синонимом всех кочевых нородов, населявших когда-либо ойкумену.

О, волшебная сила печатного книжного слова! Усвоив процитированный выше пассаж, так и видишь, как дикие европейцы слезают с деревьев, чтобы с восторгом встретить степных культуртрегеров, прибывших в Европу, чтобы научить европейских варваров использованию железа, брюк, вилок и ножей (а заодно огню, колесу и письменности). Само собой разумеется, что европейская цивилизация так и не вышла бы из пещер, если бы не приблизилась к познанию назначения кумгана!

Весь этот маниакальный бред обрушивается на нашу голову с единственной целью — низвергнуть русскую историю, опорочить известные каждому грамотному человеку исторические источники. Так, «Повесть временных лет», автор которой, летописец Нестор, впервые задался вопросом — откуда есть пошла Русская земля? — объявляется противоречащей истине, а сам Нестор обвиняется в грехе вопиющего незнания. Славянские первоучители равноапостольные Кирилл и Мефодий называются природными тюрками-кипчаками, создавшими «новую письменность для своего родного тюркского языка взамен старой, на основе рунической».

От страницы к странице его вымысел все больше крепчает, и вот уже нам, бессловесным и глупым, приоткрывается истина о том, что «Русь — это вовсе не та территория, что представляется многим». Что сердцевину нынешней России — Московии — населяют вовсе не русские, а народы угро-финского происхождения. Что на прилегающих к ней с востока и юга территориях всегда проживал кипчакский народ, и так было чуть ли не до XVIII века. «По одну сторону Москвы-реки, — читаем у Аджи, — жили вепсы, черемисы, другие угро-финские народы, по другую — тюрки-кипчаки. Так распорядился Бог».

Мы хотели бы, да не можем, оставить на совести автора его ссылку на Господа Бога. Домыслы его были бы достойны лишь осмеяния, если бы не одно «но». Это «но» — в основополагающей идее, которая красной нитью проходит через всю его книгу. Идея эта — жгучая, зоологическая ненависть ко всему русскому, ко всему не казахскому. А это уже подсудное дело, и чревато оно, как сказал, правда, по иному поводу, известный русский поэт Владимир Соколов, «волей божьего суда».

Воистину история всегда повторяется дважды: один раз как трагедия, другой раз — как фарс. Мы знаем, как бесновался по адресу русских и других славянских народов германский фюрер, и знаем, как он окончил свой земной путь. Но вот на смену ему пыжится прийти степной «карапузик». Это не наше сравнение, а гордо звучащее в устах Мурада Аджи определение. Карапузик, мнящий себя гигантом. Участь его предсказать совсем не трудно.

 

27. «Откуда есть пошла русская земля?»

Мы ведем наше повествование по принципу ассоциативных сближений, с периодическими откатами назад, выходами в более ранние эпохи, полагая, что таким образом легче уяснить, где же затерялись наши родовые корни. Поставим вопрос так, как его ставил первый русский историк: откуда есть пошла русская земля? Автор «Повести временных лет» был неплохо осведомлен о взаимоотношениях славян с кочевниками, и именно он надоумил нас искать родство между ними, а значит, и начало русскому роду.

Самой ранней датой в «Повести» (в Ипатьевском и Лаврентьевском списках) значится 862 год. Хотя эта дата, как признает сам летописец, совершенно условная, возьмем ее за точку отсчета, тем более что до нее события в «Повести» описываются весьма конспективно, а упоминаемые в ней народы — выборочно и нередко тенденциозно, и только после 862 года мы получаем более или менее стройную историческую хронологию.

На самых первых страницах «Повести» рассказывается о том, как к жившим на Дунае славянам подкочевали «болгары», бежавшие от «козар». Потом на Дунай пришли «угры белые», а за ними «обры» (авары). После них в «Повести» упоминаются «угры черные», затем — «печенеги». Итак, автор перечислил всех кочевников, судьбы которых так или иначе переплелись в VII — X веках с судьбой славян.

Болгары, авары, черные и белые угры заселили придунайские земли, образовав вместе со славянами Дунайскую Болгарию и Венгрию. Впрочем, взаимоотношения их со славянами не были безоблачными. Летописец в деталях описал страшное аварское иго, когда «великие телом и гордые умом» обры демонстрировали примеры чудовищной жестокости: ездили на телегах, запряженных вместо волов и лошадей женщинами. За это Бог наказал обров, которые «помороша вси» от моровой язвы. Гибель их вошла на Руси в поговорку — «погибоша аки обре».

Хазары в списке кочевников поставлены в «Повести» первыми, но говорится о стране «козар» скорее как о географическом понятии: болгары пришли на Дунай из земли хазар. Очевидно, летописец, как и его вероятные читатели — современники, хорошо знал, в каких степях обитали в VII веке хазары, но не считал нужным писать о них подробно: дескать, о них и так всем все известно, а причины, заставившие болгар уйти от хазар, славян никак не касались.

Зато в другом отрывке, тоже помещенном в недатированной части летописи, подробно рассказывается о дани, которую платили хазарам поляне — наиболее могущественный союз восточных славян: по мечу от каждого «дыма» (дома). Летописец полагал, что дань эта весьма символичная. Таковой ее считали и сами хазары, мудро рассудившие, что, беря такую необычную дань, они сами вскоре станут данниками славян, ибо «мечи их остры с обеих сторон», тогда как хазарские «имеют только одно лезвие».

И впрямь, уже в 862 году захватившие полянский городок Киев два варяжских «боярина» Аскольд и Дир освободили полян от хазарских поборов (к тому времени они платили хазарам по серебряной монете и беличьей шкурке от каждого «дыма» — естественную дань в северных землях). Спустя 20 лет, в 882 году, воевода Рюрика, Олег, занял Киев, убил Аскольда и Дира и начал расширять границы возникшего государства, пойдя походом на северян. Он возложил на них после победы над ними весьма легкую дань и запретил им платить дань хазарам.

Точно так же он поступил и с радимичами. Отправившись в 885 году в землю радимичей, он спросил их: «Кому дань даете?» Те, как и северяне, ответили: «Хозарам». — «Не давайте хозарам, но платите мне», — распорядился Олег. Видимо, у хазар к тому времени уже не было сил сопротивляться действиям Олега, и завоеванные ими ранее славянские земли вошли в состав Древнерусского государства.

Но откуда взялись сами славяне? Когда и как появились они на исторической сцене? Как возник русский этнос? Именно этими вопросами задался автор «Повести временных лет». Было это почти тысяча лет тому назад. Слово «временные» означало тогда «минувшие».

Летописец жил в Киеве, отождествлял себя с потомками издавна проживавшего здесь племени полян, которых и считал собственно «русью». Летописец пересказал предания о том, как теснимые волохами славяне покинули римскую провинцию Норик, расположенную между верховьями Дравы и Дунаем. Они разошлись по разным землям и навсегда обосновались на новых местах. Поляне заняли лесостепную область в Среднем Поднепровье. Когда это было, летописец не ведал. Не пояснил он и того, кто такие волохи, видимо, полагая, что современники и так знают, о ком идет речь. Главное, что русь — это поляне, а первый их князь — это Кий, основавший Киев.

Некоторое время спустя в Новгороде возникла другая, альтернативная версия о начале Руси: новгородский летописец, возражая киевскому, утверждал, что русь — это варяги и что сами новгородцы тоже происходят «от рода варяжска». Что первым князем был вовсе не Кий, как уверял киевский летописец, а Рюрик, которому были определены даже годы правления: 862 — 879. Именно с этого периода начинается датированная часть летописной истории Русского государства.

В течение ряда веков летопись переписывалась со всеми противоречиями и полемическими выпадами летописцев друг против друга. Одни принимали версию, что русь — это поляне, другие признавали русь варяжским племенем. Так разделились приверженцы южного и северного вариантов начала Руси. Споры не затихают до настоящего времени.

Ожесточенность спора о начале Руси проистекает из-за политической важности вопроса. Не случайно в полемику по этому поводу включались даже Гитлер, Гиммлер и Геббельс. Они разглагольствовали о народах «способных» и «неспособных» к поддержанию дисциплины и порядка, к созданию собственной государственности. К «неспособным» относили, естественно, русских.

«Организация русского государственного образования, — распалялся Гитлер в своей книге «Майн кампф», — не была результатом государственных способностей славянства в России, напротив, это дивный пример того, как германский элемент проявляет в низшей расе свое умение создавать государство». Отсюда следовал практический вывод: «Сама судьба как бы хочет указать нам путь своим перстом: вручив участь России большевикам, она лишила русский народ того разума, который породил и до сих пор поддерживал его государственное существование».

Поразительна ненависть фюрера к славянским народам! Откуда она взялась? Что ее питало? В 1928 году «Майн кампф» была издана в Москве на русском языке с предисловием одного из видных деятелей коммунистической партии. Что это было — политическое недомыслие или преступное попустительство проникновению в наше общество фашистской идеологии? Увы, ни то и ни другое.

Именно в это время в Москве вышло в свет очередное Собрание сочинений Маркса и Энгельса, в седьмом томе которого, на страницах 280-282, можно было прочитать, что не все народы прогрессивны, есть и реакционные, и что поголовное уничтожение последних в ближайшей войне будет прогрессом. На геноцид обрекались, в частности, разные славянские нации, румыны, цыгане, саксы Семигорья.

Высказывание это принадлежало молодому Карлу Марксу. Но может быть, в более зрелом возрасте он отказался от своей человеконенавистнической теории геноцида? Перечитаем все собрание сочинений Маркса и Энгельса, всего Ленина, который принял марксово учение по национальному вопросу «целиком и полностью», и мы не найдем даже намека на отказ от этих диких взглядов. Выходит, Гитлер всего лишь перепевал Маркса?

Отличия народов друг от друга не могут оцениваться понятиями «лучше» или «хуже», да и государство не является единственно возможной формой организации общества. И вообще идеальной формой организации общества является общественное самоуправление. Тот же Новгород, к примеру, породил удивительную форму демократии — вече. Позднее эту форму переняли многие русские княжества и казаки. Но это мы так, к слову. Об этом мы уже говорили.

В истории человечества, отмечал историк Л.Н.Гумилев, не все эпохи освещены одинаково равно. Там, где процессы социального и культурного развития протекали без существенных нарушений со стороны враждебных соседей, историки просто фиксировали трагические события, объявляя одну из сторон виновной в бедствиях другой. Но там, где канва истории проходила в зоне постоянного антагонистического контакта, как, например, между Древней Русью и Степью, уловить закономерности бывает очень трудно. Вот почему эти разделы истории остались либо ненаписанными, либо написанными бегло и поверхностно.

К числу таких разделов истории относится, в частности, период IX — XII вв. в Юго-Восточной Европе, где проходили антагонистические контакты славян с русами, кочевников с оседлыми, христиан с язычниками, хазар с евреями, где все было перемешано и перепутано, и так было до тех пор, пока великий князь Владимир не внес ясность, сделав это вооруженным путем, после чего, наконец, сразу стало понятно, где свои, а где чужие. Вот она, Русь. А вот окружающая ее ойкумена.

Древняя Русь как определенная целостность возникла, по мнению летописца, только в середине IX века. А что было до этого? Кто окружал эту новорожденную этническую систему? Кто был ее другом, а кто врагом? Почему об этом негде прочесть, хотя источники повествуют и о хазарах, и о варягах, и о славянах? Почему Древняя Русь, испытавшая бесчисленные беды, не только не погибла, а победила, оставив нам, потомкам, роскошное искусство и блестящую литературу? Чтобы найти ответы на все эти вопросы, стоит постараться.

В большую цель, говорил Л.Н.Гумилев, попасть, конечно же, легче, чем в маленькую, и поэтому свой рассказ о Древней Руси мы начнем с обзора ее ойкумены. Наиболее старыми субэтносами в ней, помимо многочисленных реликтов, к которым, в частности, относятся хазары, были кочевники, потомки гуннов и сарматов, этнические системы которых сложились еще в III в. до н.э. В рассматриваемый нами период они имели три каганата: Уйгурский — на востоке Степи, Аварский — на западе и Хазарский — на Волге и Северном Кавказе. Нас больше будет интересовать Хазарский каганат, которому до X в. пренадлежала культурная гегемония, перехваченная в X в. Древней Русью. Как это произошло? Именно этот феномен нам и предстоит разгадать.

В «Истории хазар» М.И.Артамонова, несмотря на обилие источников с большим количеством подробностей, нет, к сожалению, главного — анализа международных политических и культурных связей, а также фона этнической истории, на котором протекала хазарская трагедия, унесшая великий этнос в небытие. И все же мы будем аппелировать, прежде всего, к этому труду, ибо другие исторические концепции, например, концепция Артура Кёстлера, насколько оригинальны, настолько неубедительны.

Кёстлер правильно располагает Хазарию на пространстве от Черного моря до Урала, но ошибочно населяет ее народом тюркского происхождения, неверно определяет время обращения хазар в иудаизм (около 740 года), неубедительно трактует причины упадка Хазарии, объясняя их исключительно поражением в 965 году от викингов, разрушивших столицу Хазарии Саркел (тогда как вся Центральная Хазария осталась нетронутой) и ставших вскоре известными как руссы (на деле руссы были известны еще с IV века).

Из других работ назовем «Дипломатию древней Руси: IX — первая половина X в.» А.Н.Сахарова (М., 1980). За основу в ней принята устаревшая летописная традиция, по которой категория «Русь» совпадает с державой династий Рюриковичей, хотя этническое несходство, скажем, «руссов» и «дулебов», тем более славяно-россов и варягов, совершенно очевидно.

В другой своей работе — «Мы от рода русского. Рождение русской дипломатии» (Л., 1986) А.Н.Сахаров считает нашими предками исключительно древних ругов. От рода русского автор называет 15 человек: Карла, Ингельда, Фарлофа, Вельмуда, Рулова, Гуды, Руалда, Карна, Фрелова, Руара, Актеу, Труана, Лидула, Фоста, Стелида, и — ни одного славянина. Может, автор и в самом деле прямой потомок Рюрика и в состоянии проследить свою генеалогию за тысячу и более лет, однако мы за это не беремся.

Смеем утверждать, что первый раз мы родились как этнос, приняв нынешнюю свою веру. Преемник великого князя Святослава, его сын Владимир, оказался дальновиным и осторожным политиком, но нас сейчас интересует не внешняя, а внутренняя политика князя, хотя, в известном смысле, они не разделимы. Главное дело жизни Владимира — его религиозные реформы.

Доставшаяся ему в наследство земля в целом была языческой, и Владимир, как и его отец, вначале даже склонялся к язычеству, составив официально признаваемый пантеон божеств, призванных укрепить центральную власть, а значит, и государственность. Избранные им божества были особенно почитаемыми у славян. Скажем, тот же Перун, чьим именем клялась княжеская дружина. Большинство из божеств были заимствованы у скифов, но были и такие, что пришли от иранцев, хотя и сохранили скифские имена.

К таким божествам относились, к примеру, Семаргл и Хорс. Семаргл был сказочной птицей, известной из «Шахнаме» Фирдуоси как Симург, Хорс — богом Солнца. Оба слова происходят из скифского языка, перейдя в другие языки — иранский и даже древнееврейский. В некоторых местах древнееврейского оригинала Библии встречается слово «хрс» в значении «солнце». По-ирански «солнце», «огонь» — это «хварс».

Первая религиозная реформа Владимира не была долговечной. Вскоре он пришел к выводу, что для укрепления великокняжеской власти необходима монотеистическая религия, которая бы освящала княжеское единодержавие. Хотя христианство уже давно проникло на Русь, даже бабка Владимира была христианкой, он не сразу остановился на этой религии, прибегнул к «испытанию вер».

Иудаизм не мог прельстить Владимира, ведь даже у хазар его исповедовала только часть населения. С исламом дело обстояло серьезнее. Коран, как известно, запрещает пить вино, а Владимир был очень охочь до выпивки, что якобы и послужило причиной отказа его от ислама. Однако история Востока дает немало примеров нарушения этой заповеди самими мусульманами (турецкий султан Селим II, например, питал такое пристрастие к хмельному, что даже у правоверных исламских летописцев заслужил прозвище Маст — пьяница), так что это не могло быть главной причиной.

Помимо летописной легенды об «испытании вер», известны рассказы восточных авторов о том, что русский князь направлял послов к хорезмшаху с целью выяснить преимущества мусульманской веры, и она им так понравилась, что послы тут же приняли ислам, рекомендовав Владимиру остановить свой выбор на исламе. Так ли, однако, это было на самом деле?

Допустим, Владимир действительно направлял послов в Хорезм. Что же они могли там увидеть? Багдадский халиф реальной силой тогда не обладал, правители Сирии терпели от Византии одно поражение за другим, государство Саманидов, которому подчинялся в то время Афганистан и Восточный Иран, сотрясали мятежи и распри. Иное дело — Византия. Она переживала, пожалуй, последний период своего политического подъема и, естественно, могла служить примером.

Сила всегда вызывает уважение, и по этой причине принять христианство из Византии было для Руси политически выгодным делом. Правда, существовала угроза оказаться в вассальной зависимости от Византии, но когда Владимир получил себе в жены сестру императора Константина, Анну, он уравнялся с императором, и политическая зависимость от Византии Руси уже не грозила. Так было принято поистине судьбоносное решение — принять христианство по греческому обряду. Пройдет немного времени, и Русь заявит себя единственным реальным оплотом православной веры, оставаясь им до сих пор.

 

28. Отдающие имя другим народам

Мы постоянно говорим о Древней Руси, однако не условились даже о значение этого термина. Понятно, что на уровне исторических источников XII — XIII веков такого термина не существовало, поскольку историкам той поры Русь была современной. Древней она стала лишь в XV веке, когда потребовалось обосновать притязания Ивана III на все территориальное наследие Рюриковичей. Так возникла схема единства, непрерывности исторического процесса, начиная от Рюрика, причем, согласно этой схеме, менялись только столицы, да и то в строгом порядке: Киев, Владимир, Москва, Петербург.

Основным дефектом этой схемы, возникшей не как научное обобщение исторических сведений, а как обоснование политической программы московских великих князей и царей, стало невнимание к Западной Руси, исключение ее из русской истории. Так, целый раздел отечественной истории стал относиться к истории Польши. В остальном же эта схема была верна, хотя принимали ее далеко не все историки. Уже упоминавшийся нами львовский профессор старой школы М.С.Грушевский считал продолжением Киевской Руси не Владимиро-Московскую Русь, представленную якобы совсем не родственным украинскому, особым народом, соперником и даже врагом Украины, а литовско-польскую Речь Посполитую.

Его опровергал А.Е.Пресняков, указывавший на полное отсутствие вражды и хоть каких-то различий между северными и южными русичами: «Вражда киевлян и новгородцев, киевлян и суздальцев проявлялась не в иных формах, чем соперничество в борьбе владимирцев и ростовцев во время усобиц между сыновьями Андрея Боголюбского». От себя добавим — и чем соперничество между киевлянами и черниговцами. Вспомним жестокую расправу черниговцев над Игорем Ольговичем в 1147 году или погром ими Киева в 1203 году, после которого город долго не мог оправиться.

Только в XIV веке, когда Ольгерд и Витовт покорили Киев, Чернигов, Курск и Смоленск, судьбы южных и северных русских резко разошлись. Панадобилось несколько веков, чтобы в XVII веке Украина, а в XVIII веке и Белоруссия, вновь соединились с Россией, причем не путем завоевания их Москвой, а путем освобождения от польского ига. Это было очередное, четвертое по счету, рождение русских как этноса.

Воистину русский народ — что сказочный феникс. Вспомним миф о волшебной птице, жившей на свете 500 лет (есть, правда, и другие варианты: 1460 лет и даже 12954 года), периодически сжигавшей себя в предвидении неизбежного своего конца и каждый раз рождавшейся вновь из пепла. Место происхождения феникса связывается с Эфиопией, имя ей дали ассирийцы, миф придумали древние греки. Вид у нее орла, с великолепной окраской огненно-красных тонов. А то, что эта птица столь популярна у русских (в отличие от греков, русские рисуют ее с человеческим лицом), говорит о нашей генетической памяти: многие образы из нее еще предстоят расшифровке.

В самый первый раз мы родились, когда слились друг с другом такие разные, такие несхожие, славянские племена и племя рось, ассимилированное славянами, но отдавшее им свое имя. Во второй раз — при князе Владимире, Крестителе Киевской Руси. В третий — на Куликовом поле. Первое рождение было физиологическое, второе — духовное, третье — продиктованное провидением: его не случилось бы, не случись обращения русских людей в православную веру.

К счастью или к несчастью, но последние, четвертые роды принесли на свет тройню: появилось официальное разделение русского народа на великороссов, малороссов и белоруссов. Все бы ничего, да только дали знать о себе разность характеров и даже менталитетов, начались центробежные процессы в обществе и единокровный, в общем-то, народ снова раскололся, разойдясь по своим национальным квартирам. Теперь уже, кажется, навсегда.

Однако вернемся к самым первым нашим родам, от которых не сохранилось никаких метрик. История русского этноса, полагал известный русский историк А.А.Шахматов («Древнейшие судьбы русского племени», Санкт-Петербург, 1919 год), началась задолго до Рюрика и связана с восточным славянством. Связана, правда, лишь отчасти и не напрямую. Почему лишь отчасти и не напрямую, мы рассмотрим несколько ниже, а сейчас остановимся, хотя бы в самых общих чертах, на общей истории славянства.

Первой славянской родиной А.А.Шахматов называет бассейн Западной Двины, откуда славяне были втянуты в Великое переселение народов и раскололись на две ветви — северных славян — венедов и южных — скланов. Тогда же (II в.н.э.) выделились анты (поляне), двинувшиеся на юго-восток. Оттесненные от Черноморского побережья аварами и болгарами, они заняли полосу между Днепром и Днестром — Волынь, которая и стала первым общеславянским государством, распавшимся в VII веке на Болгарию, Чехию и Польшу.

Как видим, Руси среди названных государств еще не было, так как поляне были еще не Русь. И вообще имя полян в Древней Руси не прижилось, зато сделалось, как остроумно заметил Н.М.Карамзин, общим именем ляхов, основателей Польского государства. Кроме полян, две волны славян прокатились на восток из Прибалтики: кривичи создали Смоленск, Полоцк, Витебск и Псков, словене — Новгород, а также расселились в Верхнем Поволжье. Радимичи и вятичи, утверждает вслед за Карамзиным Шахматов, пришли к нам от ляхов (см.: Шахматов А.А., «К вопросу о польском влиянии на древнерусские говоры»).

И опять среди перечисленных славянских племен русов не видно. Откуда же они появились? Как получилось, что в IX — X веках на карте мира появилась вдруг цельная держава — Киевская Русь — крупное явление в истории человечества вообще и славянства — в частности? Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо уяснить, что славяне не были аборигенами на русских землях, а пришли сюда, вытесненные из Римской империи. До их переселения эти земли населяли руссы, или россы — этнос отнюдь не славянский.

Еще в X веке Лиутпранд Кремонский писал: «Греки зовут Russos тот народ, который мы зовем Nordmanos — по месту жительства» и помещал его рядом с печенегами и хазарами. Скудные остатки языка россов — имена и топонимы — указывают на их германоязычие. К примеру, от Константина Багрянородного нам известны названия днепровских порогов, которые он приводил и по-русски, и по-славянски. По-русски они звучали в то время так: Ессупы, Ульворен, Геландра, Ейфар, Варуфорос, Леанты, Струвун. По-славянски: Островунипрах, Неясить, Вулнипрах, Веруци, Напрези. Не правда ли, русские названия сильно смахивают на немецкие, тогда как славянские понятны, даже когда не понимаешь их значения?

Бытовые навыки у славян и руссов тоже были различные. Руссы умывались перед обедом в общем тазу (как кочевники), славяне — под струею воды. Руссы брили голову наголо, оставляя лишь клок волос на темени (как запорожцы), славяне стригли волосы «в кружок». Руссы жили в военных поселениях, «кормились» военной добычей (как впоследствии казаки), славяне занимались скотоводством и земледелием.

Авторы десятого века никогда не путали славян с руссами. Руссы происходили от скифов и как самостоятельный этнос были известны уже в IV веке, о чем говорят древние авторы Иордан и Захарий Ритор. Епископ Адальберт называл княгиню Ольгу царицей ругов — народа, западная часть которого погибла в V веке в Норике, а восточная удержалась на востоке до X века, оставив в наследство славянам и свое самоназвание, и державную династию, и наименование новой державы. Не сохранила лишь язык.

Говоря о славянах и их расселении, необходимо разделять их природный феномен — этногенез и социальный — построение государства. Славянский этногенез то и дело нарушался чужеродными вторжениями, особенно с востока. Хиониты, населявшие низовья Сыр-Дарьи, спасаясь от тюркютов, бежали в Европу, где стали известны под именем авар, или обров. Это был древний этнос, наследие легендарного Турана, и юные славяне стали «первой жертвой старого хищника» (Л.Н.Гумилев).

В 602 году авары напали на антов — восточных славян (полян), и именно с той поры имя полян исчезает со страниц исторических хроник. Они отделили южных, балканских славян — склавинов от северных, прибалтийских — венедов. Со временем венеды слились с остатками восточных славян, а южные, слившись с пришедшими сюда болгарами, образовали самостоятельный этнос.

Еще до объединения северных и восточных славян остатки антов (полян) объединились с руссами, которых немецкие хронисты X века считали ответвлением ругов. Именно слияние полян и руссов (ругов) в единый этнос привело к образованию государства, называемого Русью. Построение русского государства нарушалось не только аварами (обрами), но и готами (германцами), и норманнами (скандинавами), и осуществилось лишь в XI веке при Ярославе Мудром.

Еще раньше через территории полян и руссов волнами прокатились сарматы, гунны, болгары, а позднее мадьяры и печенеги, и только хазары спокойно жили в густых прибрежных зарослях дельты Волги, недоступных для пришлых кочевников, с которыми они всегда враждовали. Так продолжалось до конца VI века, пока в степи не появились тюркюты. Что это был за этнос и откуда он появился?

В 439 году небольшой в общем-то отряд князя Ашина бежал из Северо-Западного Китая от безжалостных табгачей. Состав отряда был пестрый, но преобладали в нем сяньбийцы, древние монголы. Поселившись на склонах Алтая и Хангая, они смешались с местными аборигенами, а в 552 году их хан Тумын одержал важную победу над господствовавшими в степи жужанями и обратил свои взоры на запад, где простирались земли хазар и других разноплеменных народов.

Младший брат Тумына, хан Истеми, получил задание подчинить западные степи и дошел со своим войском до Дона и берегов Черного моря. Некоторые племена бежали от него, другие подчинились силе оружия, третьи сочли за благо помочь завоевателю, дабы разделить с ним плоды победы. В числе последних оказались хазары и болгарское племя утургуров, жившее между Кубанью и Доном. Казалось бы, выиграть должны были и те и другие, однако вступили в силу разного рода политические коллизии, и судьба одних и других оказалась различной.

Хазары и болгары примкнули к разным, враждовавшим между собой партиям, и когда победила партия власти, хазары получили поддержку верховного хана, а болгары, напротив, ее лишились. Вследствие этого хазары еще более упрочили свое положение и разгромили болгар, которые разбежались — кто на Каму, кто за Дунай, а кто даже в Италию.

Целых сто лет тюркютские ханы использовали территорию Хазарии как базу для своих военных действий. Тюркюты не слились с основной массой хазар, но оставили им свой роскошный генофонд. Недаром хазары делились на смуглых, черноволосых и белых, совершенных по внешнему виду, и древние историки нередко путались, относя их то к тюркам, то к грузинам. А были они всего-навсего метисами.

Кочевники воевали прежде всего с кочевниками, в результате в степи сменилось множество народов. С VIII до III века до нашей эры здесь господствовали скифы. С III века до нашей эры хозяевами степей восточнее Дона стали сарматы, а правобережьем Днепра овладели готы. В 371 году Дон перешли гунны и вытеснили часть готов за Дунай. В 463 году гунны были разбиты болгарами, после чего господство над причерноморскими степями перешло к болгарам. Увы, и болгарам удержаться здесь не удалось. Однако когда гунны потерпели поражение, многочисленные местные этносы вернули себе самостоятельность. В том числе жившие на Волыни потомки антов (полян) — дулебы. Арабский географ Масуди отмечал, что племя валинана издавна почиталось между другими славянскими племенами и имело явное превосходство над ними.

Когда степи заполонили новые пришельцы — авары, возникло сразу два каганата кочевников — Аварское и Западно-Тюркютское. Границей между ними стала река Дон. Несмотря на то, что авары были очень воинственны и у них были естественные союзники — печенеги, обитавшие в степях Приаралья, они не раз терпели поражения и от тюркютов, и от славян, и были тому свои причины.

До VI века до нашей эры арийские племена Средней Азии представляли собой грозную агрессивную цельность. Но вот прозвучала огненная проповедь Заратустры, направленная против древних богов — дэвов, и те, кто принял новое вероучение, стали иранцами, а сохранившие верность древним богам остались туранцами. Туранцы были на излете своего жизненного пути, или, как говорит Л.Н.Гумилев, в фазе угасания своей пассионарности, и то, что они, вытесненные на запад, за Карпаты, еще долго держались на исторической сцене, до прихода сюда венгров, с которыми они создали единое государство, было актом великого мужества. Воистину для славян эти наследники древнего Турана были врагами, достойными восхищения. Хотя они их и побеждали.

То же самое можно сказать и о тюркютах. В середине VIII века они были фактически полностью истреблены. Одни — у себя на родине, другие — в Китае, где они пытались найти себе спасение. Но они оставили многим этносам поистине бесценное наследие: свой язык, свое славное имя, традиции военной доблести и рассеянный по многочисленным степным популяциям свой генофонд, который благотворно сказался на многих народах, в том числе — на казахах.

Особо следует сказать о тюркском языке. Он не только сохранился после ухода тюркютов с исторической сцены, но, благодаря половцам, распространился как международный и общеупотребительный, вытеснив из степи даже господствовавший там в X — XI веках русский. Дома люди, естественно, говорили на своих языках, в том числе на русском, но при этом обязательно знали древнетюркский язык воинского начальства. Не оттого ли в современном русском языке так много тюркизмов? Особенно в специфической терминологии казаков?

Дольше других держалась в самостоятельности принявшая иудейскую веру Хазария. Но вот наступил X век — век грандиозных перемен не только для Руси (крещение), но и для степняков (жестокая вековая засуха, поразившая всю степную зону Евразии), и для Хазарии (массовая миграция евреев из Ирана). То было время кровопролитных крестовых походов, и когда рядом с Хазарией возник молодой христианский суперэтнос и между ним и иудеями начали возникать вооруженные конфликты, устои Хазарии зашатались.

Все началось с неожиданной войны в Крыму, где хазары делили сферу влияния с греками. Руссы тоже имели здесь свои поселения, придя сюда с Задонья. Это были потомки россоманов, сражавшиеся с готами на стороне гуннов. Жили они возле славян, но отличались от них и языком, и обычаями, и были весьма воинственными. Военное счастье оказалось на их стороне, и они разбили хазар.

Прежде всего, во время этой войны пострадали так называемые неполноценные хазары — сыновья евреев и хазарок, которым не было места в Итиле, и поэтому они ютились на окраинах Хазарии. К полноценным относились дети от хазарянина и еврейки, которые имели все права отца и возможности матери. Даже тюрки плодили полноценных хазар, награждая хазарок детьми, которые вырастали, имея права отца и возможности матери. А вот евреи извлекали из хазарского этноса либо полноценных евреев (когда мать была еврейкой), либо бастардов (когда евреем был отец, а мать была хазаркой), чем сильно обедняли этническую систему, так как в стране появилась популяция людей, говоривших по-хазарски, имевших родственников из числа хазар и тюрков, адаптированных в ландшафте, но не бывших хазарами по этносу и культуре. Вот к чему приводит излишняя веротерпимость!

Однако вернемся к нашим руссам. В Крыму они имели только отдельные поселения, собственно же территории руссов приходились на Заднепровье, так как западные рубежи Хазарии проходили по Днепру. Сведения о руссах той поры были у соседних народов неполными и отрывочными. В 839 году послы «кагана Руси» (каган — с тюркского — суверенный государь) были опознаны при дворе Людовика Благочестивого, правда, были приняты за шведов, с которыми франкский монарх вел в то время войну.

Руссы — варварский народ (характеристика Ибн-Хаукаля) — жили в стороне от камских болгар, соседствуя с хазарами. Куяба (Киев) не был городом руссов, а принадлежал волынским славянам — дулебам, царем которых, по Масуди, был Дир. В конце IX века Киев был захвачен русами, сначала Аскольдом, а затем Олегом. Видимо, произошло это в 852 году, ибо с этого года «начася прозывати Руска земля».

В других источниках находим разделение руссов на три группы: первая — с центром в Киеве, руководимая Аскольдом, совершившая, как свидетельствуют летописи, набег на Константинополь в 860 году и подчиненная Олегом в 882 году, вторая — Славия, область славян ильменских, оставившая след в топонимике — Старая Русса, третья — Арса (предмет неясный и спорный), обитавшая, по мнению некоторых исследователей, между современным Ростовом Великим и Белозером.

Как уже отмечалось, руссы и славяне имели мало общего. Если славяне были хорошо известны европейским и византийским географам X — XI веков, то о руссах (ругах) сведения были самые что ни на есть приблизительные. Английский принц Эдуард (989 — 1017) сообщал про Ярослава Мудрого, что тот «король земли ругов, которую мы зовем Руссией», но кто такие руги, не пояснял, потому что ничего о них не знал. Ведь, кроме того, что во II — V веках они воевали против готов, никаких других сведений о них не сохранилось. Неясными остаются их взаимоотношения в IV веке с россомонами — союзниками гуннов и, вероятно, антов. Неясно, почему через пять столетий они вдруг стали выступать как враги славян и друзья варягов?

Как свидетельствуют хроники той поры, руссы охотно вступали в дружины варягов, но отождествлять их с варягами нет никаких оснований. Напротив, именно в это время шла интенсивная метисация между победившими руссами и побежденными славянами. И хотя руссы, действительно, призвали себе в вожди варягов, возникшее древнерусское государство было не варяжским, а славянским, унаследовав от руссов только этноним «русь».

Основу нового государства составили «поляне, яже ныне рекомые русь». Н.М.Карамзин выводил их название от «чистых полей их», но это неправильно, так как поляне — это вовсе не этническое самоназвание, и вообще современники вкладывали в это слово совсем иной смысл: «исполин». Зато слово «рос» — это как раз самоназвание (может, от слова «русый», может, от слова «рослый» — гадать не будем). Этот этноним зафиксировал для IV века автор VI века, готский историк Иордан, осуждавший «вероломный народ россомонов» за то, что те помогли гуннам победить готов.

Союзниками россомонов и гуннов были анты (поляне), которые вскоре слились с россомонами, чтобы уже в X веке слиться с победившими их россами и образовать единый этнос Русь. В узком смысле слова этот этнос, безусловно, отличался от других славянских племен Восточной Европы: кривичей, вятичей, радимичей, древлян, словен. Но в широком смысле, слившись с ними, стал для всех единым субэтносом.

А теперь обратимся к собственно варягам. До VIII века Скандинавия, страна исключительно бедная, пребывала в безвестности, но тут возникло и быстро развилось движение викингов, и о ней заговорили все соседи: скандинавы стали настоящим кошмаром для всех приморских государств не только Европы, но даже Америки. Викинги были людьми, не желавшими жить в племени и подчиняться его законом. Это были «люди длинной воли» (Л.Н.Гумилев), чем-то очень родственные казакам.

Согласно летописной легенде, именно варяг Рюрик был призван в Новгород на правление и для успокоения смут. В последнее время эта легенда получила кое-какие подтверждения, но под знаком «минус». Так, под выражением летописца «Вста град на град» историки предлагают понимать изгнание в 850 году варягов из Ладоги, которую они до этого вероломно захватили у словен, а призванного новгородцами на княжение Рюрика отождествляют с Рериком Ютландским, владевшим княжеством, граничившим с землями скандинавов, немцев и славян. Таким образом, Рюрик не был ни немцем, ни шведом, ни славянином, а потомком древнего рода ругов, то есть никаким не викингом, а русским.

По этой версии Рюрик в 870-873 годах возвращался из Новгорода на Запад, где вел переговоры с Карлом Лысым и Людовиком Немецким. Видимо, переговоры не увенчались успехом, потому что в 875-879 годах Рюрик опять княжит в Новгороде, сохраняя княжеский титул до самой смерти. Несомненен только этот последний факт, однако как же хочется, чтобы эта гипотеза нашла научное подтверждение. Жаль, конечно, расставаться с общепринятыми воззрениями (Рюрик — варяг, и не просто варяг, а вождь-варяг), но если гипотеза подтвердится, подтвердятся также суждения средневековых авторов, считавших Рюрика потомком не просто древнего, но и знатного русского рода.

 

29. «Люди длинной воли»

В 1959 году, по окончании института, я прибыл по распределению на работу в город Псков. Как сейчас помню свой восторг при виде великолепных памятников древнерусского зодчества — собора Иоанна Предтечи, Поганкиных палат, церкви Богоявленья в Запсковье, комплекса Мирожского монастыря, особенно если смотреть на него через Покровские ворота — естественный проем в крепостной стене.

Особенно поразил меня величественный Псковский кремль с Довмонтовыми воротам и Троицкий собор в кремле — эта своеобразная визитная карточка города. Собор настолько меня восхитил, что я тогда же написал стихотворение «Троицкий собор в Пскове», предложив его в областную газету. Именно Пскову я всегда буду обязан первыми публикациями юношеских своих стихов.

Однако больше, чем творения архитектуры, меня поразили археологические раскопки, которые велись в те годы в самом центре города. Глубина раскопок была метров пятнадцать-двадцать. Особенно меня удивила чернопепельного цвета земля, не потерявшая свой цвет даже на такой большой глубине, и обнажившиеся под ее слоем черные, словно обуглившиеся, дощатые мостовые — гати, бревенчатые срубы жилых домов и хозяйственных строений, расположенных, кстати, очень скученно.

Не будучи специалистом-историком, я не мог читать «ненаписанные книги», как называли свои раскопки археологи, но, будучи по натуре увлекающимся человеком, стал жадно читать все, что попадалось на глаза об археологических экспедициях того времени с их порой весьма сенсационными находками. В разные годы и по разному поводу я побывал на раскопках Мертвого города в Самарканде и древнего городища под Новгородом. Расскажу о Троицком раскопе Новгородской археологической экспедиции, из года в год, вот уже более шестидесяти лет, ведущей вскрышные работы в Новгороде.

К настоящему времени вскрыто уже более 5.000 квадратных метров площади. На огромном участке — в 1.000 квадратных метров — закончены работы в слое X века. Место раскопок оказалось очень интересное. Когда-то, еще до начала застройки, на этом месте существовала пашня. Само по себе это явление — обнаружение следов реликтовой пашни — весьма распространенное — пашня встречается порой даже под курганами, но в городе археологи встретились с таким явлением впервые.

Но главное было даже не в этом. Раскопки показали, что через пашню когда-то пролегала проселочная дорога, потом эта дорога превратилась в улицу, и для сооружения на ней первого яруса мостовой в ход пошли ... длинные бортовые доски большого многовесельного корабля. Возможно, одного из тех кораблей, на которых прибыли обосновавшиеся в этих местах викинги.

Реконструировать корабль первых новгородских поселенцев археологам не удалось, но зато им удалось на основании раскопок проследить процесс заселения северо-западных земель Древней Руси. Вот уже более двухсот лет существует хрестоматийная схема, по которой исходным пунктом для всего славянского населения Восточной Европы определялось Среднее Поднепровье (Киев, Чернигов, Переяславль). Реконструируя исторический процесс на основании этой идеи, которая была только идеей, и не более, исследователи исходили из того, что восточнославянский мир был изначально единым, и только потом уже начался его распад, усугубившийся монгольским нашествием. Сходство топонимики различных регионов вроде бы позволяло принять эту версию.

...До чего же увлекательное это дело — разгадывать придуманные когда-то людьми названия! В «Российской газете» (номер 229 за 29 ноября 1996 года) прочитал, что корнем названий многих европейских рек является славянское слово, которым названа одна из многочисленных наших рек — Дон. Не знаю, как насчет славянского, а по-осетински река действительно называется «дон», отчего все реки в Осетии имеют названия с этим корнем: Гизельдон, Садон, Нардон, Ардон, Сонгутдон, Ксандон, Пацадон и т.д. Названия рек и вообще воды — дон, тон, дан, тан, тун, дун — на пороге истории арийских народов встречались по всей Европе, но до наших дней удержались только в языке осетин.

Кубань, по Птолемею (II век н.э.), называлась Вардан (пенящаяся река), Днепр — Данапр (река с порогами), Днестр — Данастр (быстрая река), Дунай (по-латински — Данубий, по-немецки — Донеу, по-осетински — Дунейдон) — великая река. Двина раньше называлась Дуна, Рона — Родан, Рейн (по другим источникам, Неман) — Эридан. Ну и, наконец, батюшка Дон, он же — Тан, Танаис, Танай, Данай.

Название Танаис имела в древности также Аму-Дарья (Яксарт), а Висла носила название Танаквисл. Неман в более древнюю эпоху назывался Рудон, а в позднейшую — Рось (нижнее течение его и сейчас еще называется Поросье). Вообще же устья рек у многих народов носили общее название «донья», «тонья», «тоня», но до наших дней удержались только у нас и у сербов.

Корень «дон» («дан») присутствует также в названиях городов, расположенных по берегам рек или морей (Данциг, Гданьск и даже Лондон). Дания (Тания) — это и вообще изрезанная реками (данами) местность. Окончания -дон, -тон, -тун носят многие древние божества: Посейдон и Нептун — боги воды и моря у греков и римлян, Годан или Одан — у германцев, Водан — у славян, Донбеттер, бог воды — у осетин, как Ю-беттер (Юпитер) — у лидийцев. Название воды (реки) — дон, от которого пошло название мифического Эридана (на этот раз реки По), было известно еще доисторическому народу. Название рек со словом «дон» встречаются в санскритском и семитических (аравийском и финикийском) языках, например, Иордан с притоком Дан — в Иордании, Танис (один из рукавов Нила) — в Египте.

Сохранение этого слова в сегодняшнем осетинском языке вовсе не означает, что когда-то существовала древняя осетинская цивилизация, занимавшая всю территорию Европы, западной Азии и северной Африки, зато доказывает историческую связь арийцев с Кавказом, указывает на безусловное отнесение осетин к арийцам. Как, к слову говоря, и черкесов, и абхазов, и чеченцев. Последние получили свое название от русских, сами же они называют себя Нахчи или Нахчоо, людьми из страны Нах или Ноах, то есть Ноевой, так как, по народным сказаниям, пришли на земли нынешнего своего проживания около IV века по Рождеству Христову из местности Нахчиван, с подножий Арарата.

Абхазы (афгазы) издревле жили там, где живут и сейчас. Сигизмунд Герберштейн в своих «Записках о Московитских делах», составленных в 1517-1528 годах, помещал их «около болот Меотиды и Понта» (Азовского и Черного морей) при реке Кубани, у самых Кавказских гор. По горам он размещал и черкесов (черкасс). Позднее название черкесы сделалось общим названием горских народов, но мы говорим о черкесах как народе, который также издревле проживал там, где живет и до сей поры: по соседству со Ставропольским краем.

Как и в случае с чеченцами, черкесы — это не самоназвание народа, а кличка (по-персидски серкаси — головорезы). На карте Московии, составленной по Герберштейну, в углу между Азовским морем и Кавказским хребтом, там, где протекает река Кубань, читаем: Circasi Populi, то есть черкасские (черкесские) народы, а к северо-востоку, на меридиане Крестового перевала, в районе нынешнего Пятигорска, шрифтом помельче: черкассы пятигорские. Именно от кавказских черкасс, кстати, христиан, народа той же арийской группы (все это не иначе как реликтовые остатки скифов), пошли первые кубанские казаки.

Христианами они оставались вплоть до второй половины XVI века, то есть еще при Иоанне Грозном. Многие относят их к тюркам, но это неверно: черкесы — арийцы. Тот же профиль, тот же овал лица, а главное — до поразительности схожие с казачьими повадки. Оно и понятно: когда-то черкассы ушли с Кавказа сначала на Дон, а затем в Запорожье, основали города Черкасск на Дону и Черкассы в Запорожье, дав начало двум могучим ветвям казачьего народа, и когда черноморские (бывшие запорожские) казаки вернулись на Кубань, они переняли от черкесов не только одежду, но и характер, не только оружие, но и удаль. Только боги у черкесов и черкасс стали разными: экспансия турок сделала свое дело, и бывшие христиане поменяли свой язык и свою веру.

Однако вернемся к топонимике чисто русских регионов. Более русского, чем Москва, нам, пожалуй, не сыскать. «Москва! Как много в этом звуке для сердца русского слилось, как много в нем отозвалось...» Отозвалось и впрямь так много, что вопрос о происхождении названия Москва до сих пор остается открытым.

Первое упоминание о Москве мы находим в летописи под 1147 годом. Летописец рассказывает, как князь Георгий (Юрий) Долгорукий гостил на Москве-реке с племянником своего неприятеля Ростислава Рязанского, Владимиром, щедро осыпав его дарами и ласками. А вот хозяину, у которого они гостили, зажиточному боярину Степану Ивановичу Кучке, не повезло: за какую-то дерзость князь велел его умертвить. Зато плененный красотой окрестных мест, он решил построить здесь город, а своего сына, Андрея, княжившего во Владимире Суздальском, женить на дочери казненного Степана Ивановича.

Москву не случайно назвали Третьим Римом: как Капитолий был заложен на месте, где была найдена человеческая голова, так и Москва была основана на крови. Не вдруг она сделалась знаменитой и еще долго именовалась Кучковым.

Название Москва произошло из описательного выражения «город на Москве-реке». Поскольку «москы» в славянских языках означает болото, это дало основание некоторым исследователям утверждать, что не город получил свое название от реки, а река — от города. Утверждение абсолютно несерьезное, так как гидроним мог возникнуть в любом другом течении реки, где нет никаких болот. И вообще гидроним всегда древнее топонима, а значит, возник, когда никакого города еще не существовало.

Поскольку до славян на этой территории говорили на угро-финских языках, попытаемся найти основу гидронима в этих языках. Многочисленные гидронимы на -ва есть в северном Приуралье: Лысьва, Сылва, Косьва. Так, может, название реки означает «коровья вода» («моска» — корова, «ва» — вода)? Эту гипотезу подрывает отсутствие -ва в гидронимах на пространстве в несколько тысяч километров между уральским и московским ареалами таких названий. И хотя в московском ареале мы видим немало названий с основой на -ва — Протва, Смедва, Болва, объединить эти ареалы никак нельзя.

Известен вариант «мерянско-марийского» происхождения названия Москвы: «маска» — медведь, «ава» — самка (С.К.Кузнецов, Русская историческая география, 1910). Итак, Москва — медведица? Увы, эта гипотеза своих сторонников не нашла, так как не объясняет происхождение других гидронимов на -ва. Хорошо было бы вывести гидроним из скифского: «охотница», «гонщица», но такое название должно было бы соответствовать относительно быстрому течению реки, чего в природе как раз и не наблюдается.

Самое интересное в этой истории то, что филологи до сих пор бьются над разгадкой названия Москва, а она разгадана еще в начале нашего века. В славянских языках есть небольшая группа слов, заканчивавшихся когда-то на «ы»: церкы, свекры, тыкы, моркы, которые с течением времени приобрели окончание косвенных падежей: винительного (церковь, свекровь, морковь) или родительного (тыква). Аналогичным образом появились многие названия рек и населенных пунктов — Протва (из Пърьты), Болва (из Блы), Непрядва (из Непряды), в том числе и Москва (из Москы).

Корень «москы» хорошо известен во многих славянских языках: словацкое слово mozga означает лужа, польское Mozgawa — название реки. Есть и вообще полное соответствие, к примеру, в чешском и в том же словацком языках: moskwa означает сырой хлеб в зерне. В литовском, имеющем большое количество однокоренных слов с русским, находим глагол mazgoti cо значением мыть, полоскать.

Итак, река Москва обрела свое название от окрестных топких и болотистых мест (учтем, что климат в первом тысячелетии был гораздо более влажным, чем сейчас), а уж от реки получило свое название и поселение. В 1147 году Юрий Долгорукий возвел в Кучково свою усадьбу, а в 1156 году, как это зафиксировано в Тверском летописном сборнике, была заложена и сама Москва. Произошло это «на усти Неглинны, выше реки Аузы».

Есть ли тому документальные подтверждения? Да, это новгородские берестяные грамоты. На сегодняшний день на месте раскопок в Новгороде археологи обнаружили, кроме множества других предметов старины, 759 берестяных грамот, одна из которых, названная «московской», документально подтверждает временную границу, до которой Москва называлась еще не Москвой, а Кучковом. Кажется, где та Москва и где тот Новгород, но расшифровывается грамота, и оказывается, что связь между ними самая непосредственная.

Исследование берестяных грамот показывает на существенное отличие новгородского диалекта, скажем, от киевского. Особенно это касается древнего новгородского говора XI-XII веков. Это позднее, в XIII-XV веках, произойдет «нивелировка», и отличия почти полностью исчезнут, а в тот период они были существенными. Естественно, задаться вопросом: а существуют ли аналоги этим особенностям в других языках?

Аналоги были найдены в польском. Оказалось, что северо-западные наши территории заселялись преимущественно из одной и той же области — из северной Польши и Померании, частично из Корелы. Среди диалектных особенностей, выявленных новгородскими берестяными грамотами, есть одна, которой нет ни в одном из восточно-славянских языков, где до последнего времени были в ходу выражения «в Бозе», а не «в Боге», «на реце», а не «на реке», да и сегодня еще говорят «звезда», а не «гвезда», как, скажем, в новгородской деревне.

Причина тут до тривиальности проста. Так уж получилось, что группа племен, оказавшаяся на территории новгородской земли, долгое время находилась в изоляции, отрезанная от остального славянского мира поясом балтов, отделивших север от юга и определивших некоторую изоляцию северных и южных земель. Живя на Псковщине, я не переставал удивляться особенностям тамошнего говора, где говорят не «цапля», а «чапля» (от слова «чапать» — хватать). Отсюда «чапаруха», «чапарка» — ставчик, деревянная чашка, коей черпают и пьют воду, «чапела» — сковорода, «чапига» — деревянный остов плуга. Примеры эти можно было бы продолжить, но суть, однако, не в примерах. Просто надо любить музыку слова, чувствовать его вкус, щекотный, как глоток водки из холодильника.

На основании лингвистических исследований несложно представить весьма сложный процесс складывания Древнерусского государства. Сначала шло взаимное обогащение двух славянских ветвей, которые проникали с запада и юга, сталкивались друг с другом, и их пути постоянно пересекались, что приводило к их взаимовлиянию, взаимопроникновению друг в друга, слиянию, пока не образовалась Киевская Русь. И лишь позднее государство стало распадаться на отдельные княжества.

А теперь посмотрим, в какой степени присутствует в новгородских находках варяжский элемент. Прежде всего, они показывают, что появляется он лишь в слоях, датируемых рубежом IX-X веков, хотя историкам известно, что уже в 858 году варяги брали дань со славян и чуди, а в 862 году те изгнали варягов из Ладоги и Рюрик начал свое княжение в Новгороде, уйдя из Ладоги.

Выходит, факт появления варяжского князя, пусть даже русских кровей, не вызывает никакого сомнения? По мне — и впрямь не вызывает. Вождь появляется тогда, когда возникает политический вакуум власти на той или иной территории. Так случилось в середине IX века в Новгороде, и на исторической сцене появился то ли варяг, то ли русский Рюрик. В 879 году Рюрик умирает, и за малолетством его сына, Игоря, власть берет опекун Игоря, Олег. Он забирает с собой малолетнего Игоря и отправляется искать себе новый «княжеский стол». Находит его в Киеве. Ну а дальше смотри отечественную историю.

 

30. Поэзия истории: метафора и реальность

Строго говоря, присвоение имени скифов древним предкам русского народа не имеет никакой опоры в отечественной истории. Это всего лишь миф, или метафора, если говорить применительно к русской поэзии. Его подняли на щит, возведя в настоящую идеологию, прежде всего, поэты — от Александра Пушкина до Александра Блока. Почему же тогда мы так настойчиво ищем свои корни в скифской истории?

Чтобы ответить на этот вопрос, рассмотрим аргументы поэтов, называвших себя «новейшими скифами»: было такое течение в постреволюционной газете «Знамя труда». Ярким представителем «новейших скифов» был Андрей Белый, к ним прислушивался Александр Блок. Именно Андрей Белый развил идею панмонголизма как формы «всемирного нигилизма», угрожающего мировой цивилизации, доказывая, что Россия — это ни Запад, ни Восток, а некая особая третья сила, от которой зависит судьба человечества. В обоснование такого представления о России была привлечена версия, будто исторические скифы были единственными потомками первейшего проарийского племени, сохранившими в себе исконно арийские черты. От них-де и пошли русские с их духовным максимализмом.

Отсюда, по Белому, вытекало противопоставление двух непримиримых жизненных начал, двух различных типов сознания: панмонголизма и скифства. Панмонголизм олицетворял собой лед, застой, покой, умеренность. Скифство — огонь, движение, катастрофизм, самопожертвование, мессианство. Говорят, что такое противопоставление попахивает расизмом. Не будем спешить с окончательными выводами, скажем лишь, что это — черты двух различных менталитетов.

Во всех академических изданиях Блока вслед за знаменитой поэмой «Двенадцать» идут его не менее знаменитые «Скифы». Написаны они были буквально на следующий день после того, как была завершена поэма, а опубликованы даже раньше «Двенадцати». И хотя «Скифы» весьма тесно связаны с «Двенадцатью» общностью проблематики, решение темы в них совсем иное, нежели в «Двенадцати». Поэма — это эпически мощная картина крушения старого мира, стихийного вселенского катаклизма, стихотворение — всего лишь поэтическая декларация об исторических судьбах России. В поэме Блок говорил голосом стихии, в «Скифах» переводил голос стихии на язык истории.

Написанное по подобию поэтических манифестов (вспомним «Клеветников России» Пушкина или «Последнее новоселье» Лермонтова), стихотворение невозможно понять, не учитывая, в какой обстановке оно писалось и в какую историческую минуту появилось. Самым серьезным политическим событием того времени был срыв в Брест-Литовске мирных переговоров с Германией, который Блок переживал с особенной остротой. Свидетельство тому — его дневниковая запись от 11 января 1918 года.

Вот главное из этой записи: «Результат Брестских переговоров ... никакого результата, по словам «Новой жизни», которая на большевиков негодует. Никакого — хорошо-с. Но позор 3 1/2 лет ... надо смыть. Артачьтесь, Англия и Франция. Мы свою историческую миссию выполним. Если вы «демократическим миром» не смоете позор вашего военного патриотизма, если нашу революцию погубите, значит, вы уже не а р и й ц ы   б о л ь ш е. Мы на вас смотрели глазами арийцев, пока у вас было лицо. А на морду взглянем лукавым, быстрым взглядом, с к и н е м с я   а з и а т а м и, и на вас прольется Восток. Ваши шкуры пойдут на китайские тамбурины. Мы — варвары? Хорошо. Мы покажем вам, что такое варвары. Наш жестокий, страшный ответ будет единственно достойным ч е л о в е к а».

Заканчивается эта дневниковая запись и вообще примечательными словами: «Европа — это с м е р т ь, Россия — это ж и з н ь». В том, как об этом говорилось, было много запальчивости, но то, что говорилось, являло собой выношенные убеждения и глубокие догадки. Вспомним, что Троцкий, «левые коммунисты» Бухарин и другие, левые эссеры выступали против подписания мирного договора, призывали к «революционной войне» с германским империализмом, к войне до конца, вплоть до собственного поражения. Ленин, видя необходимость немедленной передышки, оценивал позицию противников мирного договора как демагогию, как упоение «революционной фразой», грозившее опаснейшей авантюрой. Блок не спорил ни с теми и ни с другими. Он — пророчествовал.

Обращаясь к витиям старого мира, поэт говорил об «исторической миссии» России, прогнозировал будущее. При этом он имел в виду даже не столько немцев, сколько союзников бывшей России — французов и англичан, активно противостоявших инициативе новой России. Именно задачи текущего исторического момента продиктовали пафос его «Скифов».

Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте сразиться с нами!
Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы,
С раскосыми и жадными очами!
Для вас — века, для нас — единый час.
Мы, как послушные холопы,
Держали щит меж двух враждебных рас
Монголов и Европы.

Понимание Блоком «исторической миссии» России было близко воззрениям «новых скифов», но еще ближе оно стояло к концепции Пушкина, изложенной им в известном письме к Чаадаеву (1836 года, писано по-французски). Заметив, что разделение церквей еще более отдалило Россию от остальной Европы, Пушкин отмечал: «... но у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням — и христианская цивилизация была спасена».

Позднее она же, Россия, низвергнув Наполеона, еще раз обеспечила народам Европы «вольность, честь и мир». А спасение Европы и всего мира от фашистской коричневой чумы? Россия столько раз выносила весь мир на своем горбу, что поневоле поверишь в ее мессианство.

Пушкинская концепция, несомненно, была близка Блоку, но на нее наслаивались также впечатления от мрачных пророчеств Владимира Соловьева насчет грядущей «желтой опасности», когда на Запад, погрязший в грехах и изменивший божественной правде, обрушится божья кара в виде новых восточных орд. Соловьев приветствовал это грядущее испытание, в котором перед Западом открылся бы путь очищения и духовного возрождения. Отсюда — его знаменитые стихи, взятые Блоком эпиграфом к «Скифам»:

Панмонголизм! Хоть имя дико,
Но мне ласкает слух оно,
Как бы предвестием великой
Судьбины божией полно.

Но если, по Соловьеву, России в этой «последней борьбе» предназначалась спасительная роль, то в «Скифах» делались прямо противоположные выводы: в случае, если старый Запад не перестанет раздувать пламя вражды к новой, молодой России, она «скинется азиатом» и откроет плотину:

Мы широко по дебрям и лесам
Перед Европою пригожей
Раступимся! Мы обернемся к вам
Своею азиатской рожей!
Идите все, идите на Урал!
Мы очищаем поле бою
Стальных машин, где дышит интеграл,
С монгольской дикою ордою!
Но сами мы — отныне вам не щит,
Отныне в бой не вступим сами
Мы поглядим, как смертный бой кипит,
Своими узкими глазами...

Многое здесь говорилось под воздействием ущемленной гордости, закипающей в сердце обиды. Вслед за Достоевским Блок утверждал в своем стихотворении всечеловеческий гений России:

Мы любим все — и жар холодных числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно все — и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений...

От имени этой России, с верой в ее непобедимость и мировое назначение, поэт обращался с грозным предупреждением к ее врагам:

В последний раз — опомнись, старый мир!
На братский пир труда и мира,
В последний раз на светлый братский пир
Взывает варварская лира!

«Скифы» Александра Блока явились последним словом русской поэзии дооктябрьской эры и одновременно первым словом новой исторической правды, как ее понимал великий русский художник, словом воинствующего гуманизма и интернационализма. И этим они навсегда останутся в нашей отечественной поэзии, хотя Блок их и не любил, считая их стоящими «в одной линии с поэтическими манифестами», что для поэта казалось очень скучным.

Андрей Белый, напротив, с оговорками приняв «Двенадцать», без всяких яких признал «Скифов» огромным явлением в русской поэзии. Надо ли говорить, что мы тоже считаем их знаковым явлением, причем не только в поэзии, но и вообще в общественной жизни.

И снова от поэтических метафор обратимся к фактам истории. Древние историки упоминают как минимум о двух народах, имевших отношение к северному Причерноморью и Северному Кавказу — киммерийцах и скифах. Поскольку их передвижение, вытеснение одних племен другими неизбежно приводило к ассимиляции, то есть к обособлению в новые народности, будем считать их своими предками, хотя бы по факту проживания их на нынешней территории юга страны.

Первым нашим историком мы по праву считаем Гомера: он с такими подробностями описал в своей «Одиссее» Киммерию, что по ним нельзя не признать нашу Тамань. Древние писатели указывают на киммерийцев как на пионеров заселения Северного Кавказа и Крыма. Они не раз ходили войной на греков, о чем говорят Геродот и Страбон. Очевидно, между ними и греками существовали какие-то племенные счеты, но как и из-за чего они проистекали — нам неизвестно.

В клинообразных летописях времен Дария Гистана киммеры встречаются, как семитический перевод арийского племени сака. Ариан Никодимийский упоминает о том, что «киммерийцы имели старинный обычай есть травы». Они далеко не варвары, и когда в VII веке киммерийцы столкнулись со скифами, они, устрашившись многочисленности скифов, предпочли оставить страну без сопротивления и подались в Малую Азию. Смеем думать, подались не все.

По словам Геродота, скифы погнались за вытесненными из родной земли киммерийцами, правда, при преследовании их заблудились и пошли окружной дорогой по Каспийскому побережью, тогда как киммерийцы отступили восточным берегом Черного моря. Благодаря этому обстоятельству, скифы тоже проникли в Малую Азию.

Киммерийцы, неоднократно делавшие набеги на Малую Азию, хорошо знали дорогу и почти все спаслись. Впрочем, в 617 году до Рождества Христова их из этих мет прогоняют. Что с ними сталось после этого — Геродот не говорит, а мы гадать не будем. Думаем, однако, что, будучи степняками, скифы вытеснили киммерийцев только со степных пространств, но не с гор, где могла остаться их ветвь, с которой, как считает Ф.А.Щербина, связано построение на Кавказе дольменов.

Позднее они опять могли осесть на Таманском полуострове. Дионисий прямо говорил о мирно живущих рядом савроматах (скифах) и киммерийцах. А Ефстафий и вообще называл киммерийцев скифским племенем. Смешение киммерийцев со скифами встречается и у многих других писателей.

Уходили киммерийцы не только в Малую Азию, но и на запад, где осели под именем кимров. У некоторых древних писателей кимры и кельты представляют одну и ту же народность. Кимров, как и киммерийцев, принято считать арийцами.

Киммерийцы существовали уже тогда, когда греки громили Трою. Эсхил упоминал о Киммерийском перешейке «у самого узкого прохода внутреннего моря». Речь могла идти об Азовском море и Керченском проливе. Однако Геродот посетил наши края около 450 года до Рождества Христова, когда о киммерийцах существовали одни лишь смутные воспоминания. И то сказать: прошло без малого тысяча лет. Именно за тысячу лет до этого на Кавказе появились дольмены. В том, что их возводили именно киммерийцы можно не сомневаться: другого народа на Кавказе в то время просто не существовало.

О скифах, как и о киммерийцах, имеется масса свидетельств древних писателей, многие из которых мы уже приводили. Геродот упоминал легенды, по которым скифы были обязаны своим существованием главному греческому богу Зевсу и дочери Борисфена (Днепра). Не от Зевса ли позднее произошел культ Перуна, перешедший, уже в христианское время, в культ Ильи-громовержца?

Греки, снисходя к родству со скифами, вольно или невольно способствовали тому, что все современные историки относят их к арийской расе. А еще издавна признавалось, что «нет народа, который мог бы противостоять один на один скифам, когда они единодушны» (Фукидид, 420-400 лет до Рождества Христова). Разве не о русском народе — это свидетельство?

Скифы покорили киммерийцев в VII веке до Рождества Христова, а в следующем году ионийские греки, выходцы из города Милета, основали на северном и восточном берегах Черного моря целый ряд колоний, городов и факторий. Так, вблизи нынешнего Севастополя возник Херсонес, на Таврическом берегу Керченского пролива — Пантикапея, в устье Дона — Танаис. На Таманском полуострове возникли города Фанагория, Копы, Гермонасса, Горгипия, Киммерион, Аххилеум, Петреус, Корокондома. Близ нынешней Анапы — Синды. На месте нынешнего Новороссийска — Баты. В геленджикской бухте — Торик. Все эти города вошли потом в состав Боспорского царства. Одни раньше, другие позже, как не одновременно, собственно, и возникали.

Боспорское царство при разных правителях неоднократно меняло свои границы. Так, царь Перисад I управлял страной, лежавшей между вершинами Тавра и Кавказских гор. Границы вершин Тавра и Кавказских гор со стороны нынешней Керчи совпадали с валом, воздвигнутым киммерийцами для защиты от набегов кочевников. На Кавказской стороне границы доходили до нынешней Анапы, а с севера — до устья Дона. Таким образом, побережье Азовского моря, где кочевали скифы-меоты, постоянно входило в состав Боспорского царства.

Есть основания полагать, что в наше время климат здесь сильно изменился, во всяком случае, Геродот описывает Таманский полуостров, как страну суровых зим. Вполне возможно, что как южанин он несколько сгустил краски, однако о замерзании Меотиды (Азовского моря) и Босфора (Керченского пролива) говорят и Страбон, и Сенекка, а из русских летописей мы знаем, что князь Глеб измерял ширину Керченского пролива по льду.

Естественные условия на Таманском полуострове также отличались от нынешних. Страбон сообщал, что торговые греки постояно очищали устье Кубани от наносов, строили каналы, так что полуостров состоял из ряда островов. Об островном характере Тамани говорили также Стефан Византийский, Скимп Хиосский, Дионисий Периегет. Кубань греки называли двумя именами — Гипанис (Ипанис), откуда и произошло испорченное Кубань, и Антикетес — богатая осетрами река.

Кроме скифов, территорию царства населяли сарматы, меоты, керкеты, тореты, ахеи, зиги, гониохи, колхи (если идти по побережью на юг), аспургиане, синды (если углубляться в земли, отстоявшие от берега моря). Все племена перечислить нет никакой возможности. Из многих племен обратим внимание на синдов. Как они могли попасть в устье Кубани из далекой Бактрианы, центра Азии — Индустана? Не логичнее ли предположить, что синды представляли собой одну из ветвей арийцев, оставшихся в Европе, тогда как часть ушла в Индию, унеся с собой местные синдские названия? Вот откуда идет языковая близость индо-иранцев, с одной стороны, к грекам, с другой — к славянам. Просто предками и тех и других были скифы и синды.

Когда нам не хватает опоры в истории, мы обращаемся к собственному нашему мироощущению. Независимо от того, кто были в действительности наши пращуры, мы считаем своими предками скифов, и значит, так оно и было: менталитет никогда не обманывает. И не просто предками русских, но, прежде всего, предками казачества. Сросшиеся с лошадьми, наши предки-скифы превратились в фантазии греков в кентавров, с которыми воевали греческие герои, открывшие своей борьбой героический период древней истории. Будем же верить в правдоподобность мифов!

Поэты более других предрасположены к мифотворчеству, потому что всей своей жизнью демонстрируют торжество духа. Жизнь великого поэта, к примеру, того же Блока, интересна для нас, прежде всего, невиданными взлетами духа. Однако не менее интересна она и фактом его рождения, воспринимаемого как акт Провидения, и фактом его смерти, воспринимаемой как Вознесение. То есть как вполне конкретные исторические факты.

После «Скифов» Блоку оставалось жить совсем недолго, и именно смерть сделала его бессмертным поэтом. Вообще поэта делает Поэтом (поэтом с большой буквы) только смерть, и примеров тому не счесть. Назову хотя бы Рубцова и Высоцкого.

А разве не удивителен феномен массовой культуры по имени Цой? Есть что-то мистическое в том, как за одну только ночь, сразу же после его смерти, на всех глухих заборах и стенах огромной страны появился один и тот же лозунг «Цой жив!», написанный несмываемой краской и, что совсем уж выглядело неправдоподобно, кажется, одним почерком.

Я не был большим любителем поэзии Цоя при его жизни, но его «Группу крови» воспринимал как пророческое предсказание им своей скорой и неизбежной смерти, а «Звезду по имени Солнце» считал глубоким философским произведением. После смерти Цоя его магнетическое влияние на меня только усилилось, и я собрал, кажется, все магнитофонные записи его песен. Он был Поэтом, потому что тонко чувствовал поэтическое Слово. А еще он обладал даром пророчества, которым обладают все большие поэты.

Воистину, как заметил другой современный поэт Евгений Евтушенко, Поэт в России больше, чем поэт. Это доказали всей своей жизнью Пушкин и Блок. Это доказал такой непохожий на классиков Виктор Цой. Подобных примеров можно приводить сколь угодно много.

 

31. «Звезда по имени Cолнце»

Как показывают многочисленные примеры, особенно чуткими к слову бывают поэты природного двуязычия. Такими были, скажем, Виктор Цой и Олжас Сулейменов. По своему прочитать «Слово о полку Игореве», говорил Олжас Сулейменов, ему помогло не только глубокое знание истории и увлечение этимологией, но и «чувство слова и образа, выработанное упражнениями в версификаторстве», то есть в стихосложении.

Он много преуспел в поиске тюркизмов в «Слове», и вообще в русском языке, и даже начал работать над составлением этимологического словаря «1001 слово». Не знаю, появился ли на свет такой словарь, однако, как признавал сам Сулейменов, узкая специализация бывает продуктивной лишь в математике. Тема языковых заимствований не может быть самоцелью, и рассматривать ее лучше не на основе двух языков, а на основе всей мировой этимологии. Так мы от русского и тюркского языков неизбежно придем к скифскому, а от него к санскритскому (или наоборот). И здесь нас ожидают большие открытия.

Историк Л.Н.Гумилев утверждал, что скифы появились еще в X — XI вв. до н.э., одновременно с возникновением Древнего Китая. Конечно, они мало были похожи на скифов, которые за два с половиной тысячелетия до нашей эры переселились из Семиречья к Карпатской горе, тем более — на тех своих потомков, которых за пять веков до нашей эры увидел Геродот. Но это был древний народ, который за свою многовековую историю породил много других народов, в том числе и русских, и половцев.

Истинный кипчак, Олжас Сулейменов не без успеха искал тюркизмы в «Слове о полку Игореве», забывая, что языковые заимствования — это двусторонний процесс и свой словарный запас пополняли не только русские за счет половцев, но и половцы за счет русских. В русском языке, как подметил Сулейменов, нет ни одного собственно русского слова на букву «а», не считая, пожалуй, слова «аз», но означает это слово личное местоимение «я», и стоит оно, естественно, многого.

В книге «Аз и Я» рассказывается, как старуха-казашка, впервые прибывшая из аула в город, восприняла разговор своего внука по телефону. Его «алло» трансформировалось для нее в «алла», и старуха подумала, что внук беседует с Богом. Но ведь казахское алла — тоже заимствованное слово. Англичане и американцы приветствуют друг друга словом «Хэллоу!», и никто не знает, когда и как они переняли у евреев их священное слово хэллах — бог. Итак, хэллах, хэллоу, алло, алла. Круг замкнулся.

Круг с точкой в центре означает иероглиф солнца. Причем, и в Египте, и в Китае. Египетское название солнца — ра — известно еще из древнееврейских и древнегреческих источников, китайское ре (ря) — с тысячепятисотых годов до нашей эры, c эпохи Инь. Особенно активно использовали этот знак солнцепоклонники — семиты. Любимой женой иудейского бога Израэля была Ра-виль.

Именно иудейские жрецы предложили считать точку в круге символом сына солнца, от которого, дескать, произошло все иудейское племя. Свое истолкование они закрепили в имени старшего сына бога Израэля — Ра-бена. Ра-бен — это Ра-сын. Позднее появились диалектные формы: Ра-мин, Ра-мен, Ра-ман. От семитов это имя распространилось в Европе, в том числе среди славян и кавказских народов (Ро-ман, Ру-бен). Именем Ра называлась главная наша река Волга. В измененной форме это имя присутствует в названии нашей Родины — Россия.

Точка в круге означала для иудеев богоизбранность их народа и их государства. Семиты понесли этот знак в славянские культуры, но славяне оказались не готовыми к восприятию столь отвлеченной идеи. Их философия была приближена к природе, и абстрактные понятия — бог, государство — не сразу утвердились в их сознании.

Впрочем, и в славянских языках начали возникать племенные слова, сохранявшие в своей семантике описание знака сына солнца — точки в круге: ря-бина (веснушка на лице и мелкая ягода, напоминающая по цвету и форме солнце), ре-бен, ребя, ребенок (точка в круге-чреве, человек в зародыше), ру-бин (кристалл цвета солнца), ра-мень (древнерусское слово «ограда», от которого произошло, с одной стороны, слово «ремень», с другой — слово «рама»), ра-би, раб (самая мелкая общественная единица, или попросту — человек).

Сын Ра вышел из чрева и, естественно, повзрослел. Появилась новая конструкция: Ра-иш, то есть Ра-мужчина. В финикийском алфавите начала I тысячелетия до нашей эры возникает буква — ре-иш (глава, голова). В Среднюю Азию это слово принесут арабы, и уже в советское время любой начальник, в особенности почему-то председатель колхоза, станет обязательно величаться раисом. Как на Украине — головой колгоспа.

В Древнем Риме появится слово рейз, означающее империю. В Германии то же самое понятие — империя — будет звучать как рейхс, райх, рееш, в Польше — как Речь (Посполита). Позднее на этой основе появится слово — республика.

Финикийские буквы заимствуют тюрки, сохраняя в течение двух тысячелетий их характерный наклон. Славяне расшифруют наклон топора (финикийская буква ра-иш имела наклон влево и была похожа на символ власти — топор) как фиксацию действия. Отсюда пойдут слова реши, пореши (убей), режь, рази, ружие (слово «ружье» вообще означало поначалу «топор»), о-ружие (обобщенное название предметов воинского назначения).

Тема солнца так или иначе присутствует в таких очень разных конструкциях русских слов, как: ружий (рудый, рыжий), русый (рысь), ражий (радый), раж (страсть, ярость, азарт как чувства, связанные в народном восприятии прежде всего с огнем).

Мы по праву относим скифов к арийской расе, но мало кто знает, что слово раса тоже скифского происхождения. Финикийский знак солнца с лучом — точки в круге с черточкой рядом с ней — родившегося и повзрослевшего сына Ра — позволил скифам, а за ними и индийцам, создать внутреннее обширное словопонятие, означающее исторически сложившуюся общность людей, объединенных как происхождением, так и наследственными физическими особенностями — строением тела, формой волос, пигментацией кожи.

Скифское происхождение прослеживается также в слове — роса — капля солнца на тонком стебле травы — все тот же круг с черточкой вне его. Так в восточногреческом (русском) алфавите стала изображаться буква Р. В западногреческом (латинском) рядом с кругом — солнцем — появятся два луча, две черточки (R). Какое, кажется, мелкое расхождение, но как сильно оно скажется впоследствии на судьбах миллионов людей, на судьбах всего мира!

Иудейское имя Ра-бен оканчивается на вполне понятное каждому еврею бен — сын. В имени Ра-виль, Ра-иль никаких указаний на пол не содержится. Однако семиты сделали Раиль женщиной, и не просто женщиной, а женой своего верховного бога Яхве. Так появился синоним Яхве — иш-Раиль, то есть муж Раили. В библейскую легенду попадает хотя и искаженная, но весьма созвучная с этим словом форма — Исраэль, Израэль. В современном звучании — это Израиль.

Модель вселенной — это круг, колесо, а точка в центре колеса-вселенной — это Первочеловек. Древние семиты назовут точку числительным ахтум (первый). В Египет значение точки придет с названием первого мужчины — Атум. В скифской среде родится имя Адам.

Еще в древности появится осознание мельчайшей частицы материи — атома. Египтяне поделят атом пополам, сделают это в мифе о происхождении человека. Ядерная физика научится расщеплять атомы, высвобождая при этом в колоссальных количествах скрытую в них энергию. Ленин родит крылатую фразу о том, что электроны, из которых состоят атомы, так же неисчерпаемы, так же бесконечно делимы, как и атомы. Атом смысла знака солнца тоже делим, его тоже можно расщеплять в толкованиях до бесконечности.

Самым древним индоевропейским словом, идущим из скифского, считается слово ist (est, es, is, iz) в значении быть, жить. В Древнем Египте богиней жизни считалась Ишт (II тысячелетие до н.э.). В греческом языке нет шипящих звуков, и греки назвали ту же богиню — Ист. Персы озвончили ее имя и превратили Ист в Изид. Богиня Изида, кормящая грудью младенца, станет со временем прообразом христианской Девы Марии, матери божественного Иисуса.

В свою очередь культ Изиды идет от поклонения богине земли и плодородия Иштхор. Об Иштхор мы уже рассказывали: культ этой богини зародился в Шумере в IV — III тысячелетии до нашей эры. Первые статуэтки Иштхор изображали богиню змееголовой. Затем появился женский лик, а о былой змееголовости напоминали лишь кобры-уреи, обвивавшие голову священной.

Придет время, и змеи приобретут исключительно нарицательное значение и с ними начнут бороться. Древний обряд борьбы с гадюками приживется в Древней Руси, а в христианской мифологии появится Геор-гий — герой, поражающий змею копьем. В тюркских эпосах ему будет соответствовать Георг-оглы (Гор-улы). Откуда идет культ этих героев-змееборцев?

Чтобы понять это, необходимо вернуться к богине Иштхор. Древние египтяне расчленили ее имя на два слога, присвоив первый слог матери, а второй — ее божественному младенцу. Позже -хор трансформируется в -гор и в мифах появится герой-змееборец Геркле (Геракл) — Гор-сын. А от него и Георгий, и Георг-оглы.

Эллины, вслед за скифами, будут поклоняться Гераклу. Латиняне — тому же герою, но названному ими Геркулесом. Иштхор в результате ряда сложных превращений станет нарицательным термином со значением «звезда». Наконец, именем древней богини будет названа изучающая древность наука — История. Не правда ли, очень верное и весьма символическое название?

В память о былой священности змеи символическое изображение ее сохранится в медицине. Однако нас сейчас больше интересует не медицина, а история. Музой истории, одной из девяти олимпийских муз, греки назвали дочь Зевса и Мнемосины — Клио. Еще до греков Зевсу и Мнемосине поклонялись скифы. Не им ли, нашим пращурам, мы обязаны появлением науки о нашем прошлом?

Обычно Клио изображается со свитком и грифельной палочкой в руках: это — муза, которая прославляет и пригвождает, превозносит и низвергает. Отсюда — известная заидеологизированность истории. Сколько брани мы видим, к примеру, на страницах наших летописей. Они настолько пропитаны ненавистью, что невольно возникает мысль, что люди в старину только и делали, что воевали.

Но ведь были не только войны, но и годы мирного труда. Только во время мира могли прийти в славянские языки такие явно заимствованные слова, как пшено (пшеница), ткань, письмо, бумага, буква, карандаш, слово, язык, уют, явь, сон, друг, товарищ и брат. Да и сами понятия — мир и труд. Одни слова достались нам еще от скифов, другие, гораздо позднее, от соседственных нам половцев. Одни переплавились, как глинозем, из которого получается алюминий, видоизменившись до неузнаваемости, другие сохранились в первозданном виде.

Не так давно в погребениях, возраст которых превышает две тысячи лет, археологи обнаружили изделия из алюминия. Но это же невозможно, возразит мне мыслимый оппонент, ведь алюминий удалось получить только после того, как была изобретена гальваническая ванна! Значит, изобретение было сделано еще в древности, но не было зафиксировано.

И правда, те же археологи обнаружили недавно гальваническую ванну, действовавшую в Шумере. Она появилась на свет за пять тысяч лет до рождения метра Гальвани. Но если алюминий мог производиться в столь стародавние времена, то были тигли и для такого материала, как человеческое слово. И переплавлялось оно в них, прежде всего, во времена мира.

История — это опыт человечества, это встреча людей в веках, и хорошо, когда такая встреча носит братский характер. О какой же братской встрече через века можно говорить, читая русские летописи, где вся история Руси предстает клубком драматических, кровоточащих событий, временем беспрерывных междоусобиц, постоянных столкновений с кочевниками?

В известном смысле мир менее историчен, чем война. Вот почему столь очевидны предпочтения всех без исключения историков. А вот поэты Индустана говорили о рождении новой, единой цивилизации человечества, основанной исключительно на доброте. На доброте, братстве, родстве народов основывал свою «Философию общего дела» скромный библиотекарь Румянцевского музея и большой русский философ конца девятнадцатого века Николай Федорович Федоров.

«Мир дан не на поглядение, — писал Федоров в своей «Философии». — Человек всегда считал возможным изменение его согласно своим желаниям». И далее: «Философия, понимаемая лишь как мышление, есть произведение младенческого человечества. Философия, понимаемая не как чистое только мышление, а как проект дела, есть переход к совершеннолетию».

«Философия общего дела» выстраивала необычную систему «начал и концов» истории: Федоров призывал любить и уважать своих предков, «ибо эти чувства возвышают и самих потомков». Он видел в русском народе и в русском государстве воплощение глубокой провиденциальной идеи, которую, по мысли Федорова, диктует Космос и которую необходимо обратить на общее дело борьбы против слепых сил природы. Наверное, такие мысли об истории нельзя было назвать строго научными, но в них был заложен проникновенный пафос, нашедший свое поэтическое выражение у Пушкина, вдохновенно воспевавшего «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам».

Отсюда у Федорова — идея музея, музея-школы, музея-храма, музея-хранилища. Природа стремится только вперед. Она крутит свое колесо рождений, смертей и новых рождений, ей нужно одно — чтобы родители любили своих детей и покорно уступали им свое место, а дети легко забывали родителей, привязываясь лишь к своим детям. Те — к своим, и так до бесконечности.

«Дурной бесконечности», отмечал Федоров и призывал двигаться не только вперед, но и назад, к отцам, предкам, хотя бы в своей «изучающей памяти». Вот для чего людям нужен музей. Для того, чтобы удержать прошлое, чтобы запечатлеть бывшее. В этом стремлении, по мысли Федорова, выражается подсознательная надежда человека продлиться во времени, ибо, по глубокому убеждению всех живущих, настоящая смерть — это забвение памяти.

Его проект музея предусматривал тоталую консервацию пямяти, причем в идеале четко индивидуализированной. Федоровский музей задумывался как гигантское предприятие собирания, хранения и изучения всех остатков прошлого, даже самых мельчайших следов ушедших из жизни людей, сохраняющихся в их вещах, документах, дневниках, книгах, произведениях искусства. Восстановление мертвых подобий живших и умерших людей не может быть самоцелью. Глубокий смысл собирания мертвых вещей видится в том, чтобы воссоздавать на их основе образ их создателей, их владельцев.

По глубинной своей сути этот певец музейного дела был Поэтом, причем Поэтом с большой буквы. С легкой руки Александра Сергеевича почему-то привилось, что поэзия должна быть чуть глуповатой. Наука — по этой же логике — должна быть обязательно умной. И мы забываем, что стихи глупца никогда еще не становились притчей и ни один глупец никогда не слыл пророком. Забываем, что понятия «ученый» и «поэт» разделились совсем недавно, что когда-то они выражались одним словом. В Европе это было слова артист, в Средней Азии — чаляби, от поздне-турецкого чаляб — бог.

Омар Хайам писал пространные математические трактаты, и наверное, поэтому ему так удавались в конце его жизни четырехстрочные рубаи — сжатые и всеобщие, словно формулы, строки.

Знаний сердце мое никогда не чуждалось,
Мало тайн, мной не познанных, в мире осталось.
Только знаю одно: ничего я не знаю —
Вот итог всех моих размышлений под старость.

А Аль-Фараби, этот узел поэзии, философии и математики? Кто он был — поэт или ученый? Он умел разгадывать символы, потому что сам их создавал. Он был человеком чувственного ума. За науку в средние века в Средней Азии денег не платили, и единственная привилегия, которой он добивался, было счастье познания. Он был — чаляб.

Мы начали с Виктора Цоя — им и закончим. Однако правомерно ли сопоставлять такие величины, как Омар Хайам и Аль-Фараби, с одной стороны, и Виктор Цой — с другой? А мы их и не сравниваем: каждое время имеет своих кумиров. И все же отметим, что Цой был разносторонне талантливым человеком — актером, композитором, музыкантом-исполнителем, певцом. И конечно же, Поэтом, знавшим, что умрет молодым, как он пел в своем шлягере «Звезда по имени Солнце»:

И мы знаем, что так было всегда,
Что судьбою больше любим,
Кто живет по законам другим
И кому умирать молодым.

 

 

32. Между Востоком и Западом

 

В журнале «Мир музея» номер 3 за 1995 год была опубликована большая статья о русском пейзажисте Петре Суходольском. В академических кругах 60-х годов девятнадцатого века о нем говорили как о талантливом, много обещавшем живописце. «Вот, наконец, и по части портретов с природы начинается на нашей улице праздник!» — радостно восклицал по поводу последней ученической работы Петра Суходольского В.В.Стасов. А вице-президент Академии художеств князь Г.Г.Гагарин выражал уверенность, что в лице Суходольского мы непременно получим своего «национального пейзажиста», видевшего свою задачу в том, чтобы писать не по-французски и не по-нижегородски. Запомним эту его установку.

Более 120 картин местных художников насчитывает картинная галерея нашего музея, более двух тысяч этюдов хранится в его запасниках. Я не раз выпытывал у наших художников А.Н.Чепурного, С.И.Радченко и других, сколько времени у них уходит на этюд. Получается, примерно 30 минут. Однако этюд этюду — рознь. И вообще, что считать этюдом?

У Суходольского есть этюд «Деревенский пейзаж», который, на мой взгляд, можно по праву отнести к вполне завершенной картине. Таких этюдов он писал за лето до ста и более. Отдавал предпочтение именно этюдам, так как чувствовал, что «вследствие недостатка серьезных занятий с натуры» его может увлечь подражательство. В этюдах он пытался обрести «собственную технику», что требовало, по его словам, «много соображения, науки и дедуктивности». Он добивался в них нужного впечатления и непременного колорита.

В 50-е годы, учась в Ленинграде, я впервые увидел в Государственном Русском музее некоторые из картин П.А.Суходольского, в частности, его «Полдень в деревне», и они поразили меня именно своей колористичностью. Тем не менее, более сорока лет я ничего не слышал об этом художнике, и не потому, что был нелюбопытен, а потому, что почти вся информация о Суходольском умещалась в нескольких страницах книги очерков о жизни и творчестве русских художников второй половины XIX века.

Примерно тогда же я увидел в Третьяковке большое полотно неизвестного мне художника «Свидание генерала Клюкке фон Клюгенау с Шамилем». На ярко освещенной поляне в мрачном ущелье сидят на земле генерал и имам в окружении спутников. За генералом — горстка русских солдат, за сидящим в чалме и просторной голубой черкеске имамом — скопище горцев. За внешним спокойствием беседы чувствуется напряжение трудной игры, ставка которой — решение вопроса о войне и мире на Кавказе в последующую четверть века.

Вопрос положительно не решится, и война продолжится еще долгие годы. За спиной генерала стоит молодой штабс-капитан Евдокимов, молча внимает беседе генерала с имамом, предусмотрительно держа свою руку на эфесе шашки. Через много лет он станет генералом, графом, и именно он примет капитуляцию Шамиля.

Ничего этого, рассматривая картину, я, естественно, не знал. Из школьного курса истории мне было известно, что Шамиль был предводителем кавказских горцев в их долгой войне за свое освобождение от царского гнета. Что со стороны русского царизма война была неправедной, а со стороны горцев — освободительной. О других действующих лицах этой войны тогда не говорилось ни слова.

Сейчас, в связи с событиями новейшей истории — военными действиями российских федеральных войск в Чеченской Республике, только ленивый не интересуется историей прошлой Кавказской войны и ее уроками. Меня, как, наверное, и многих других моих соотечественников, волнует, к примеру, такой вопрос: почему Кавказская война завершилась только в 1864 году, и где — в Черкесии (Адыгее), а не ранее, скажем, с пленением Шамиля в 1859 году, и не там, где начиналась? Очевидно, потому, что Кавказ никогда не был однороден и Россия, приноравливаясь к конкретным условиям, одновременно гасила и активизировала, сдерживала и сама же провоцировала эту войну. Совсем — как сейчас.

У некоторых кавказских народов, например, северных осетин, уже в то время были развитые формы государственности, для других — чеченцев и черкесов — были характерными «туземные» формы правления. Или, как писал наместник царя на Кавказе А.И.Барятинский, одни имели «глубоко вкорененные начала государственности», «привычку к повиновению властям», другие, напротив, «были раздроблены на мелкие союзы и общины, не управляемые никакими властями, ни имевшие между собой никакой связи гражданской», издревле привыкшие «к необузданной свободе».

Более пяти лет длится нынешний конфликт между федеральным центром России и Чечней, причиной которого видится наша неспособность приспособить управление этими родовыми союзами и занимаемыми ими территориями к обычаям горцев, их складу ума и поведения. Где тот «камень Барятинского», у которого могла бы закончиться нынешняя война? Была у тогдашней Кавказской войны такая географическая метафора. В ожидании сложившего оружие Шамиля сидел на камне фельдмаршал — «покоритель Кавказа», а по дорожке, ведущей к этому камню, шел усталый имам, чтобы сказать русскому князю: «Надоела война, хочется жить мирно».

Мало кто знает, что тогдашняя война могла закончиться намного раньше, еще в 1837 году, если бы русские лучше понимали природу «необузданной свободы» горцев, а не объясняли ее исключительно дерзостью, непослушанием, экстремизмом. О, если бы переговоры 18 сентября 1837 года у Гимринского родника оказались успешными! О, если бы опытному генералу Клюгенау удалось тогда уговорить сорокалетнего имама воспользоваться приездом в Закавказье Николая I и отправиться для встречи с ним в Тифлис, дабы «лично молить о всемилостивейшем прощении»! «Император возвеличит Шамиля, окажет ему почет, сделает управляющим делами всех мусульман», — запишет обещания Клюгенау очевидец, Мухаммед Тахир аль-Карахи.

Шамиль не примет тогда окончательного решения, попросит отсрочки для совета со своими сподвижниками, и тут в игру вступит его величество Случай. Когда генерал и имам встанут с бурки и протянут друг другу руки, исход переговоров решит вмешательство сподвижника Шамиля Ахбердиля Мухаммада, который бросится между «договаривающимися сторонами» с возгласом: «Не прилично имаму правоверных подавать руку гауру». Клюгенау замахнется на дерзкого горца костылем, Ахбердиль выхватит кинжал. У Клюгенау было 25 спутников, у Шамиля — 200. Шамиль схватит генерала за костыль, а Ахбердиля за кинжал, адъютант Клюгенау, штабс-капитан Евдокимов, оттащит бранящегося генерала за полу сюртука. Взаимная ругань в смертоубийство не перерастет, однако встреча закончится безрезультатно. Шамиль с горечью воскликнет: «Уведите прочь этого проклятого человека!» А через некоторое время Клюгенау получит окончательный отказ Шамиля поехать в Тифлис. У него будет два основных довода: угрозы соратников убить имама за измену шариату и неверие самого имама в русские гарантии безопасности.

Ничего этого, рассматривая картину «Свидание генерала Клюкке фон Клюгенау с Шамилем», я, конечно, не знал. Не знал и того, что красочное полотно из собрания Государственной Третьяковской галереи принадлежит кисти вице-президента Академии художеств князя Григория Григорьевича Гагарина, одним из первых разгадавшего недюженные способности в молодом живописце Петре Суходольском. Много чего мы не знаем в свое время, и не всегда по своей вине. Вот и к философским письмам Петра Яковлевича Чаадаева, оригинального русского мыслителя, друга А.С.Пушкина, я обратился только после того, как прочитал том воспоминаний о нем его современников, вышедший, уже в наше время, в оригинальной серии литературных мемуаров.

Я был наслышан о душевном недуге, который посещал Чаадаева в течение всей его жизни, но до чего же удивительно было прочитать свидетельство А.С.Хомякова о том, что даже тогда, когда его мысль «погружалась в тяжкий и невольный сон», даже в сгущающемся сумраке «он не давал потухать лампаде», побуждая к бодрствованию всех, кто был знаком с его творчеством и кому он был особенно дорог. А ведь творил Чаадаев все больше на французском и, в основном, в эпистолярном жанре, преподавал, как говорил П.А.Вяземский, «с подвижной кафедры», то есть обсуждал животрепещущие вопросы социальной жизни в своих ходивших по рукам письмах. Эти письма живо обсуждались в салонах обеих столиц, будучи основной формой распространения его мыслей. И никаким сумасшедшим он никогда не был.

Свое, относительно позднее, внимание к Чаадаеву я объясняю для себя прежде всего тем, что его относили то к западникам, то к славянофилам, а я воспитывался как на русской, так и на европейской (мировой) литературе и славянофильство было мне органически чуждо, оставаясь таковым и сегодня, несмотря на то, что в современном лагере славянофилов, или, как их больше называют, национал-патриотов, оказались многие из моих давних кумиров-деревенщиков — В.Распутин, В.Белов и другие. А потом я понял, что Чаадаев не был ни западником, ни славянофилом, хотя его мысль и претерпевала изменение во времени именно по этому вектору. Просто он одним из первых остро и самобытно поставил вопрос об особенностях исторического развития России и Западной Европы в их взаимосоотнесенности, чем объективно способствовал образованию славянофильского и западнического направлений в русской общественно-литературной мысли, которые дотоле были если и не соединенными, то и не разделенными лагерями.

Чаадаев настолько оригинальный мыслитель, что его хочется цитировать без всякого комментирования. Делать это я буду, не нарушая хронологии его писем, чтобы наглядно проиллюстрировать эволюцию изменений его воззрений. Итак, предоставим слово самому Петру Чаадаеву.

«Одна из наиболее печальных черт нашей своеобразной цивилизации заключается в том, что мы еще только открываем истины, давно уже ставшие избитыми в других местах и даже среди народов, во многом далеко отставших от нас. Это происходит оттого, что мы никогда не шли об руку с прочими народами, мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человеческого рода, мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого. Стоя как бы вне времени, мы не были затронуты всемирным воспитанием человеческого рода...»

«...Мы все имеем вид путешественников. Ни у кого нет определенной сферы существования, ни для чего не выработано хороших привычек, ни для чего нет правил, нет даже домашнего очага, нет ничего, что привязывало бы, что пробуждало бы в вас симпатию или любовь, ничего прочного, ничего постоянного, все протекает, все уходит, не оставляя следа ни вне, ни внутри вас. В своих домах мы как будто на постое, в семье имеем вид чужестранцев, в городах кажемся кочевниками, и даже больше, нежели кочевники, которые пасут свои стада в наших степях, ибо они сильнее привязаны к своим пустыням, чем мы к нашим городам».

«У каждого народа бывает период бурного воспитания, страстного беспокойства. У нас ничего этого нет. Сначала — дикое варварство, потом грубое невежество, затем свирепое и унизительное чужеземное владычество, дух которого унаследовала наша власть, — такова печальная история нашей юности. Окиньте взглядом все прожитые нами века, все занимаемое нами пространство — вы не найдете ни одного привлекательного воспоминания, ни одного почтенного памятника, который властно говорил бы нам о прошлом, который воссоздавал бы его пред вами живо и картинно. Мы живем одним настоящим в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мертвого застоя. И если мы иногда волнуемся, то отнюдь не в надежде или расчете на общее благо, а из детского легкомыслия, с каким ребенок силится встать и протягивает руки к погремушке, которую показывает ему няня...»

«...Мы растем, но не созреваем, движемся вперед, но по кривой линии, то есть по такой, которая не ведет к цели. Некоторым образом мы — народ исключительный. Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь урок...»

Рассуждая о своеобразии судьбы своей страны и ее роли в движении мировой истории, Чаадаев выносил суровый и безысходный приговор: «...тусклое и мрачное существование, лишенное силы и энергии, которое ничто не оживляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства». Означало ли это, однако, что деспотия царской власти была сродни отношениям рабства, а путь России был путь в никуда, путь тупиковый? Отнюдь. И это показал сам Чаадаев.

В «Антологии сумасшедшего», написанной Чаадаевым в 1837 году (сумасшедшим его объявил Николай I, который нашел содержание его философических писем «смесью дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного»), читаем: «... у меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество. Мы, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великим трибуналом человеческого духа и человеческого общества».

Обратим внимание на время написания «Апологии сумасшедшего»: 1837 год. Именно в это время Клюгенау ищет контакты с имамом Шамилем, чтобы с достоинством для обеих сторон выйти из затянувшейся Кавказской войны. Увенчайся тогда переговоры успехом, и Россия преподала бы всему остальному миру урок справедливого разрешения военных конфликтов. Вопреки распространенному мнению о неудержимой экспансии царизма, Николай I утверждал, что для него было бы неразумно желать территории или власти более того, чем он обладал.

Однако вернемся к философическим письмам Чаадаева. Европейские успехи в области культуры, науки, права, материального благополучия он связывал с католицизмом как политической религией, противопоставляя ее «семейности» и «домашности» православия, которое, как он считал, не способствует поступательному развитию общества. Не будем судить, насколько правильна была эта идея. Отметим лишь, что его призыв к всецелому копированию европейского пути вызвал острую реакцию в обществе, и это способствовало ускорению кристаллизации славянофильских идей. «... Явление славянофильства, — замечал Белинский, — есть факт до известной степени замечательный, как протест против безусловной подражательности и как свидетельство потребности русского общества в самостоятельном развитии».

Уже в самом первом философическом письме Чаадаева мы ощущаем отклонения от пафоса «негативного патриотизма» в сторону патриотизма «позитивного»: «...провидение...поручило нам интересы человечества... в этом наше будущее, в этом наш прогресс...» Важной предпосылкой для такого высокого призвания была обособленность России от Востока и Запада, ее самостоятельность, ее «неотмирность»: «Мы — публика, а там актеры, нам и принадлежит право судить пьесу». И далее: «Я считаю наше положение счастливым, если только мы сумеем правильно оценить его. Мы призваны обучить Европу бесконечному множеству вещей... Таков будет логический результат нашего долгого одиночества. Все великое приходило из пустыни».

Россия искони делилась на две части — Восток и Запад, но никогда не принадлежала ни к Востоку, ни к Западу. «...Раскинувшись между двух великих делений мира, между Востоком и Западом, опираясь одним локтем на Китай, другим — на Германию, мы должны были бы сочетать в себе две великие основы духовной природы — воображение и разум и объединить в своем просвещении исторические судьбы всего земного шара. Не эту роль предоставило нам Провидение. Напротив, оно как будто совсем не занималось нашей судьбой».

Именно потому, что наша история начинается как бы с чистого листа, у нас — великое будущее. Мыслить так и говорить так мог только настоящий патриот, беззаветно любивший свое Отечество! Однако нет пророков в родном Отечестве, и Чаадаева причислили к сумасшедшим. По счастью, так считали не все: с Чаадаевым охотно переписывался Пушкин. «Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить Отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам дал ее Бог». Это — из письма Пушкина к Чадаеву.

Известно, что Пушкин, не будучи славянофилом и мысля космическими масштабами, тем не менее не принял категоричности суждений Чаадаева об исторической ничтожности России. «Войны Олега и Святослава и даже отдельные усобицы, — писал он к Чаадаеву, — разве это не жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов?»

И далее: «Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству, оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, — как, неужели все это не история, а лишь бедный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел нас в Париж? И (положа руку на сердце) разве не находите вы ничего значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка?»

Впрочем, не соглашаясь с оценкой Чаадаевым русского прошлого, Пушкин был согласен с ним в критике настоящего. Согласимся вместе с поэтом и мы: настоящее и впрямь «обло, озорно и лае».

Когда патриоты из лагеря ортодоксальных коммунистов, не соглашаясь с хасавьюртовскими мирными инициативами генерала Лебедя, остановившего чеченскую бойню на пороге полной деморализации федеральных войск, тут же объявили Лебедя предателем, ратуя за исключительно силовое решение чеченской проблемы, мне сделалось грустно: такого ли урока ждал от нас цивилизованный мир? Мы не послушались левых и прервали войну, однако лидеры Чечни восприняли эту нашу передышку как нашу же слабость и перенесли боевые действия за пределы чеченской территории — в Дагестан и далее по стране.

И снова мы были вынуждены начать боевые действия против бандформирований, вести их до полного уничтожения чеченских террористов и их вожаков. И опять не угодили этой своей политикой части нашего общества, на этот раз — правому его крылу. Я в равной мере не приемлю ни абстрактного гуманизма правых, ни вполне конкретного неведения дела левыми. Ну, как не вспомнить в этой связи мужественную позицию в кавказском вопросе главнокомандующего русскими войсками на Кавказе генерала А.П.Ермолова?

После получения им в 1816 году должности главнокомандующего ему, незаурядному полководцу, европейски образованному человеку, герою Отечественной войны 1812 года, два года понадобилось только на то, чтобы как следует разобраться в делах препорученного ему края. Затем, разработав правительственную программу политики на Кавказе, он восемь лет посвятил реализации своего плана. И все это для того, чтобы, покидая край в 1827 году, иметь мужество признать, что десять лет он «совершал одни и те же ошибки», потому что так и не смог понять психологию горцев. Понять других — это значит понять себя.

 

33. Надо ли нам стыдиться своей истории?

  Так знаем ли мы самих себя, если не знаем, во всяком случае, очень плохо понимаем чеченцев? Знаем ли мы самих себя, если не знаем, или почти не знаем эпистолярное наследие Чаадаева? Да что там чьи-то письма, если не знаем даже своей военной истории.

Что нам известно, к примеру, о так называемой Кавказской войне? Сейчас мы о ней, конечно, более или менее наслышаны, но ведь еще совсем недавно стыдливо о ней умалчивали, или же интерпретировали ее уроки в соответствии с господствовавшими в стране идеологическими установками. Вот и получалось, что целая эпоха, без малого сорок лет, была вычеркнута из нашей исторической памяти, оставалась для нас «белым пятном».

В аулах его называли «Бабук», его именем пугали детей, и это дало основание некоторым из современных историков обвинить его в жестокости к горскому населению, в стремлении очистить адыгейские земли от адыгов. Между тем, он просто честно делал свое дело — усмирял восставшие под знаменем ислама против русских горские племена, земли которых отошли к России еще по мирному договору с Турцией от 1829 года.

Речь идет о генерал-лейтенанте, командующем группой войск, победно завершившей в 1864 году многолетнюю Кавказскую войну, отце последнего наказного атамана Кубанского казачьего войска М.П.Бабича — Павле Денисовиче Бабыче. С 11 апреля по 8 ноября 1859 года под его руководством была построена Адагумская крепость (позднее на ее месте выросла станица Крымская, названная так по имени полка, входившего в группу Бабыча), и именно с этого направления началось победоносное усмирение непокорных племен.

...От Крымска на пути в Новороссийск начинаются невысокие, изрядно облысевшие горы. В Новороссийск можно попасть или по асфальтной, или по железной дороге, обе пролегают по широкому Баканскому ущелью, а можно и более коротким, хотя и крутым путем — через Наберджаевское ущелье. В этом ущелье, на Липкинском сторожевом кордоне, 4 сентября 1862 года разыгралась кровавая драма, в ходе которой пали геройской смертью 14 наших земляков-староминчан.

Впоследствии это место назвали «местом смерти», и наречено оно было так самими горцами, по достоинству оценившими подвиг неустрашимости, самопожертвования и точной исполнительности воинского долга горсткой русских храбрецов — пластунов 6-го пешего Кубанского казачьего батальона — при отражении ими нападения на пост трехтысячного скопища воинственных абреков.

Стыдливо замалчивая уроки Кавказской войны, мы полагали, что живущим в составе России горским народам оскорбительна даже память об этой войне, забывая, что это память не только о русской, но и их доблести. В школьном курсе истории о ней говорилось не иначе как о постыдной бойне, которую русский царизм вел против свободолюбивых горских народов. Уничижительный ярлык, который навешивали на нее историки, накладывал черное пятно и на ее участников — наших предков. Однако почему минувшее время надо судить не по его законам, а по сегодняшним нашим понятиям? Разве войны, подобные Кавказской, не были в девятнадцатом веке естественным делом для всей Европы?

Франция, например, и в наши дни чтит подвиг отряда иностранного легиона в сражении при Камероне, когда 60 легионеров противостояли двум тысячам защищавшим свою независимость мексиканцам, ежегодно отмечает его как национальный праздник. До чего же похож этот подвиг на тот, что продемонстрировали почти в то же самое время наши земляки. Однако мы с нашим политизированным ханжеством умудрились начисто вычеркнуть его из памяти, тогда как те же французы гордятся каждой строчкой своей истории.

Объективности ради, надо признать, что политика царской России на Кавказе во многом была лишена внутренней логики, однако дело было сделано, и об ошибочности курса на инкорпорацию народов Кавказа можно рассуждать разве только с целью недопущения подобных прецедентов в будущем.

История внешней политики России в ХIХ веке заключала в себе удивительное противоречие: русская дипломатия затрачивала колоссальные усилия на создание систем европейских союзов, и тем не менее западное направление внешней политики не было для нее главенствующим, преобладали другие внешнеполитические ценности, прежде всего Восток, который притягивал к себе, как магнит, причем не только Россию, но и другие европейские державы. Очевидно, на определенном этапе ее развития имперские устремления были для нее исторической необходимостью, шли ей во благо.

В августе 1829 года русские войска, участвовавшие в очередной русско-турецкой войне, и на этот раз спровоцированной турками, вышли к Константинополю, и турки запросили мира. 14 сентября 1829 года был подписан Адрианопольский мирный договор, по которому южная граница России на Северном Кавказе, ранее проходившая по реке Кубани, передвигалась до Черноморского побережья. В состав России включались обширные территории, заселенные горцами. Практически не ощущавшие протектората Турции, они понимали, что протекторат России будет куда более жестким, и отказывались его признать, с оружием в руках выступив против русских, получая его от турок, несмотря на запреты мирного договора.

...Липкинский пост располагался на входе в боковое ущелье, откуда, собираясь для набега в глубине гор, натухаевцы выходили на «оперативный простор». На этот раз на пост напал отряд из 3000 пеших и 400 конных горцев. Завязался жаркий бой, в ходе которого погибли все казаки. Жена командира поста, сотника Горбатко, защищая труп своего мужа, была порублена на куски. Семь или восемь пластунов заперлись в казарме, им предложили сдаться, но они ответили отказом, и тогда казарму обложили хворостом и подожгли. Присутствовавший при этом мулла причитал: «Как же можно победить таких людей, если они живьем горят в огне, но не сдаются?»

Нам известны имена всех павших в этом бою героев. Кроме сотника Горбатко и его жены Марианны, это урядник станицы Староминской Иван Молько и казаки из нашей станицы Сергей Цесарский, Михаил Вовк, Яков Юдицкий, Григорий Тремиля, Семен Радченко, Михаил Линец, Иван Пича, Иван Ивченко, Федор Яковенко, Афанасий Чмиля, Роман Романенко, Филипп Дудка, Ерофей Иванский. Погибли также десять казаков из станицы Старощербиновской, девять — из Уманской и один — из Камышеватской. Все — Ейского отдела Кубанской области.

Адагумская армия Бабыча сыграла решающую роль, охраняя переселенцев, заселявших территории Закубанья. 23 февраля 1863 года в армию приехал наместник великий князь Михаил Николаевич, чтобы стимулировать активность боевых действий. Горцы решили дать еще один бой, собрав до 12 тысяч отважных духом воинов. Решающее сражение произошло 28 февраля 1863 года у реки Псекупс. Горцам удалось даже смять русских, но положение спасли две сотни пластунов при поддержке 8 орудий.

5 декабря 1863 года генерал Бабыч закончил операцию по покорению Западного Кавказа, а 21 мая 1864 года окончилась Кавказская война, начавшаяся восстанием в 1825 году в Чечне, распространившаяся на весь Северный Кавказ и длившаяся без малого сорок лет. Окончилась полной победой русских.

Главную роль в этой победе сыграли кубанские казаки, в том числе казаки Минского куреня, который, как и все другие курени, создавался для поддержания порядка в порубежных районах Кубани, направляя своих сыновей, реестровых казаков, на святое дело защиты Веры, Царя и Отечества. Надо ли доказывать, что они никогда не останавливались ни перед какими трудностями, готовые даже жизни свои положить на жертвенный алтарь победы над своими врагами.

В марте 1908 года приступивший к своим обязанностям наказной атаман Кубанского казачьего войска Михаил Павлович Бабич, сын генерал-лейтенанта Павла Денисовича Бабыча, издал приказ, предписывающий всем станичным и хуторским правлениям составить списки воинов-земляков, погибших при исполнении своего воинского долга. Так мы получили первый казачий мартиролог Кубани, своего рода Книгу Памяти, печатное свидетельство беззаветного казачьего мужества и патриотизма.

В отделе редких изданий краевой библиотеки имени А.С.Пушкина хранится экземпляр этой книги с дарственной надписью известного писателя П.Степанова. В ней много казаков из станиц и хуторов нашего района. Вот далеко не полный их перечень.

Списки построены в хронологическом порядке и содержат такие данные, как имя и фамилия погибшего или умершего от ран, номер строевой части, дату и обстоятельства гибели. 4 апреля 1796 года в сражениии с горцами был убит полковой хорунжий из Минского куреня Степан Сухомлинов. В июне 1804 года были убиты горцами возле Новоекатериновского кордона казаки Минского куреня Степан Бондаренко и Гавриил Матюха. 20 июня 1809 года были убиты в бою канеловские казаки 8-го конного полка Иван Щербина и Семен Жерновой. 5 сентября 1809 года близ Андреевского кордона был взят горцами в плен священник Канеловского куреня о.Федор Плохий...

Мы еще продолжим наш мартиролог, а пока расскажем об одном лишь эпизоде Кавказской войны — трагедии на Ольгинском кордоне. Заложенный в 1778 году на правом берегу Кубани, к востоку от места, где река «отпускает» от себя Протоку, кордон принимал на службу казаков многих куреней, в том числе Минского и Канеловского. По своему устройству он не отличался от других укреплений Черноморской линии и представлял собой четырехугольный редут с теплой хатой-казармой, конюшней и хозяйственной пристройкой внутри. Снаружи был обнесен валом-бруствером и неглубоким рвом, засаженным «колючкой». Гарнизон кордона состоял из 150 казаков.

В начале 1810 года гарнизоном кордона командовал командир 4-го конного Черноморского полка полковник Лев Лукьянович Тиховский — казак Новокорсунского куреня. Россия в то время находилась в состоянии войны с Турцией, военное счастье было не на стороне турок (потеря Анапы, неудачи на Дунае), и кажется, ничто не предвещало дерзкой вылазки абреков, преследующей определенные военно-политические цели. И все-таки такая вылазка состоялась.

В предрассветной тишине 18 января 1810 года четыре тысячи горцев переправились по льду Кубани и внезапно напали на кордон. Завязался неравный бой. Горцы рассчитывали на то, что, устрашившись их силы, казаки не решатся выйти из-за кордонных валов, но просчитались.

Горцы тучей двигались мимо кордона в направлении Ивановки, Стеблиевки и Полтавской, где только в Ивановке им мог противостоять егерский батальон майора Бахманова. Остальные населенные пункты были не защищены. И хотя Тиховский понимал, что ждать помощи ему не приходится, остановить неприятеля могла только его команда. И он принял вызов.

Казаки вышли из укрытий, приготовившись к пешему бою. Тремя пушечными выстрелами они осадили толпу нападавших. Четыре часа бился отряд казаков и уже начал рассеивать абреков, как вдруг появилась новая их «лавина» (это под натиском ударивших в штыки егерей горцы отступили от Ивановки) и всей своей массой обрушилась на поредевший отряд Тиховского. У казаков кончились патроны, прозвучал последний выстрел из пушки. Не было зарядов, и тогда полковник первым бросился с пикой на неприятеля.

Погиб он в числе последних, изрубленный на куски. Кроме него, было убито семь офицеров и 140 рядовых казаков. Лишь небольшая группа казаков смогла пробиться к кордону. Описание казачьего подвига у Ольгинского кордона нам оставил кубанский историк В.А.Потто. Сделал он это со слов есаула Голуба, командовавшего резервом, стоявшим у Мышастовской. При первых пушечных выстрелах Голуб кинулся к Ивановке, но не застал там горцев, которые двинулись к Ольгинскому кордону на помощь своим соплеменникам. Тогда он повел свой отряд на помощь Тиховскому, но увидел близ Ольгинского страшную картину: по всему полю лежали тела изрубленных казаков.

Их останки были похоронены на утро следующего дня в братской могиле, вырытой прямо на поле битвы. Жители станицы Новокорсунской, которая была основана за год до этой трагедии и к которой был приписан Тиховский, установили в местной церкви образ на серебряном окладе в память своего земляка-полковника, а на собранные народные деньги — скромный памятник на братской могиле — каменный крест с надписью на медной табличке.

Надпись гласила: «Командиру 4-го конного Черноморского казачьего полка полковнику Льву Тиховскому, есаулу Гаджанову, хорунжему Кривцову, заурядь-хорунжему Жировому, четырем сотенным есаулам и 140 казакам, геройски погибшим на сем месте в бою с горцами 18 января 1810 года и здесь погребенным. От Черноморских казаков. Усердием Василия Вареника 1869 года».

Пятым сотенным есаулом в этом списке мог бы быть наш земляк Яков Филонов, но он скончался от ран три месяца спустя и был погребен совсем в другой могиле. Все оставшиеся в том бою в живых казаки были сильно изранены. Они были представлены к награждению Георгиевскими крестами (посмертно эта награда тогда не вручалась). Однако получили Георгия только шестеро.

Так награда обошла сотенного есаула из Минского куреня Якова Филонова. Представленный к Георгию, он не получил его, скончавшись в апреле 1810 года в лазарете. Установить это нам помог «Именной список», изданный в 1911 году по предписанию наказного атамана М.П.Бабича. Спасибо казачьей Книге Памяти.

И снова обратимся к казачьему мартирологу, перелистаем страницы «Именного списка». Вернемся мысленно в Отечественную войну 1812 года, в которой участвовали Черноморская гвардейская сотня и 9 пеший полк, составленный сплошь из черноморцев. Именно с выстрелов лейб-гвардейцев на Немане началась для России эта война.

Храбро сражались в ней казаки, все время находившиеся в арьергарде и практически не выходившие из боя. Не все из них вернулись домой. Смертью храбрых пали канеловские казаки 1-го сборного конного полка Максим Белый, Степан Таран и Алексей Плосконос, а из Минского куреня — казак Федор Гвоздик. Их могилы — на западных порубежных землях России.

В Бородинской битве особенно отличился хорунжий Бескровный, захвативший со своим взводом вражескую батарею. А в битве под Лейпцигом черноморцы, состоя вместе с другими лейб-гвардейцами в составе конвоя, спасли жизнь самому императору Александру, защитив его от неожиданного нападения французских кирасир. Высоко оценивая казачью удаль, Наполеон говорил: «Дайте мне одних только казаков, и я завоюю всю Европу».

А теперь обратимся к войне с персами. В 1827 году в ней погибли казаки Константин Коломиец (Канеловский курень) и Яков Шека (Минский курень), а в 1828 году — минской казак Георгий Потирянский. В различных стычках на южных порубежных землях Империи смертью героев пали канеловские казаки Григорий Великоиваненко, Артем Лозицкий, канониры конно-артиллерийской казачьей батареи Иван Кириченко и Яков Ходак, староминские казаки Иван Свистун, Логвин Шкиль и многие другие.

А сколько казачьих могил разбросано за границей? В 1877 году на Шипке в Болгарии погиб казак из Канеловской Антон Запара. При штурме крепости Карс погибли староминские казаки из 1-го Ейского полка Антон Шкиль и Федот Головко, а их земляк, казак 2-го Ейского полка Александр Цесарский — в 1878 году при штурме укрепленной позиции Цихис-Дзири.

В 1892 году при перестрелке с персами погибли на посту Свинном староминские казаки Иван и Демьян Цигикало, а также их земляк Петр Герасименко. Канеловский казак Ефим Пономаренко был убит во время рекогносцировки левого фланга японского расположения на реке Ляохе. Староминский казак из 1-го Ейского полка Моисей Пилюк погиб в 1905 году при подавлении беспорядков в Тифлисе. Список этот можно продолжать вплоть до наших дней.

Составленный в 1911 году по решению наказного атамана Кубанского казачьего войска М.П.Бабича, «Именной список» содержал сведения более чем о шести тысячах погибших казаках и 217 погибших офицерах. Это был первый опыт увековечения памяти земляков, погибших за свое Отечество. Позднее, уже в наши дни, он пригодился при составлении краевой Книги Памяти, содержащей целый Монблан имен погибших в Великой Отечественной войне. 475 тысяч кубанцев, в том числе более 6 тысяч староминчан, принесли свои жизни на жертвенный алтарь Победы.

Слава героям Кубани!

 

34. Новые действующие лица на старой арене

Основная нагрузка в Кавказской войне пришлась на созданное в 1860 году Кубанское казачье войско. Свое старшинство среди казачьих войск России Кубанское казачье войско ведет по Хоперскому полку, известному еще с Азовского похода Петра Первого 1696 года, и поэтому 1860 год можно считать лишь годом формального его создания. Именно через хоперцев прослеживается боевая и духовная связь донского и кубанского казачеств. На Кубанское войско распространился даже Устав о воинской повинности Донского казачьего войска.

Согласно штатам войско должно было выставлять в военное время 30 конных полков шестисотенного состава, два Лейб-гвардии казачьих эскадрона Собственного Его Императорского Величества конвоя, которые должны были поочередно находиться один при императоре, другой — на льготе, и конный двухсотенный дивизион. Особенно почетной считалась служба в конвое. В разное время ее прошли десятки староминчан.

В фондах районного музея можно увидеть немало фотографий наших земляков, сделанных в местах их службы (Карс, Тифлис, Ялта). В основном, они служили в составе Запорожского и Уманского полков Ейского отдела, а также образованных позднее, уже в 80-е годы, 1-го и 2-го Ейских полков. А еще есть фотографии казачьих могил, разбросанных по всему белу свету.

По войсковому положению служилый состав подразделялся на три разряда: приготовительный со сроком службы 3 года, строевой со сроком службы 12 лет и запасной, который длился 5 лет. Всего 20 лет обязательной службы — как для нижних чинов, так и для офицеров войскового сословия. Служба начиналась с 18 лет. Позднее приготовительный разряд был сокращен до одного года. По достижении 21 года, пройдя годичный приготовительный разряд, казак направлялся в строевые части. Два года перед этим он находился дома, успевая обзавестись семьей и, возможно, даже стать отцом.

Уходить на службу казаки были обязаны со своими лошадьми и справленной за собственный счет экипировкой. Полная экипировка конного казака стоила в конце прошлого века 274 рубля, пластуна — 109 рублей. В перечень обмундирования казака входили бурка, полушубок с пришитыми к нему газырями, башлык (обычно белого цвета), сапоги. Казакам полагались высокие папахи: черные — парадные и серые — повседневные. Нередко обмундирование шилось в полках, чтобы обеспечить его единообразие. Форма одежды, хотя в отдельных деталях и не регламентировалась, соблюдалась, в общем-то, строго.

Специальным приказом царя казакам было разрешено выходить на службу с шашками и кинжалами своих отцов и дедов. Казаки были вооружены также пиками общей длиной около 3 м и весом в 2 кг и обязательной нагайкой. Пика имела две кожаные петли (в нижнюю казак вставлял ногу, сидя верхом на лошади, верхнюю, располагавшуюся посередине пики, надевал на правую руку). Предназначалась она вовсе не для щегольства — представляла собой старинный вид оружия. Как и нагайка (камча), которой можно было с одного удара разрезать толстое сукно или перебить доску.

Главной обязанностью казака было верно служить России. Постоянное пребывание «на стороже» вырабатывало своеобразный тип психологии казака как государственного служилого человека, независимо от того, где он служил — на Северном Кавказе или в Польше. Казака не спрашивали, где бы ему хотелось служить. Вот почему казаков хоронили не только на родовых кладбищах.

Нынешние казаки были мало похожи на прежнюю запорожскую вольницу, но ведь и в «лыцарях» Запорожья трудно было разглядеть генотип былого кочевника. А ведь хотим мы того или не хотим, но и у казаков (донских, запорожских, кубанских), и у казахов (татар, кипчаков, ногайцев) были одни и те же корни. Как и у более ранних наших предков — славян и руссов.

Известно, что до появления в Южной России татар слово «казак» ни в одном из списков русских летописей не встречается. И хотя было это слово явно не русского происхождения, из тюркского оно тоже не происходило, а пришло к нам из персидского, а в персидский — из скифского.

Будучи этнонимом целого народа — казахов, оно означает в переводе на русский язык — молодец, удалец, что равносильно черкесскому джигиту. Утвердившееся в девятнадцатом веке в русском языке старое название казахов — киргизы — не было их самоназванием, ибо сами казахи киргизами себя никогда не называли, а только казахами, точнее — словом «казак», в отличие от русских казаков, которых они называли «казак урус».

Самые первые в истории казаки были сплошь тюркского происхождения: у крымских татар, например, существовало даже деление всего народа на три сословия — улан, князей и казаков, причем казаки составляли самую низшую и самую многочисленную часть народа, а деление их, скажем, на перекопских и болгородских велось исключительно по местожительству казаков — перекопских у Перекопа, белгородских — у Аккермена, или, по-русски, Белгорода.

В уставе генуэзских колоний, изданном в 1449 году, говорилось о казаках-оргузиях. «Если случится, — говорилось в уставе, — что будет взята какая-нибудь добыча на судне казаками-оргузиями, то добычу эту строго воспрещается у казаков отбирать». Оргузии составляли в Каффе стражу. Не подлежит сомнению, что в то время, когда казаки появились среди русских, у татар они уже существовали, выполняя роль передовых отрядов.

В основе русского казачества изначально было наличие вечевого строя, как политической формы народного самоуправления. Вместе с тем, необходимо подчеркнуть, что вечевое устройство было исконным и общепризнанным укладом народной жизни на всем пространстве Руси, а не только в казачьих ее районах, или, скажем, в Новгороде и Пскове. Так, исторические акты упоминают о вечевых порядках в Белгороде, Владимире Волынском, Рязани, Муроме, Смоленске, Галиче, Полоцке, Чернигове, Киеве, Курске, Стародубе, Ростове, Суздале, Владимире-на-Клязьме, Переяславле, Москве, Твери, Ярославле, Костроме, Нижнем Новгороде, Брянске, Минске, Луцке, Изяславле, Переяславле Южном, Ладоге, Путивле, Выри, Червене, Дорогобуже, Корчевске, Турове, Перемышле, Дмитрове, Козельске, Возвягле, Изборске, Двинской Земле, Устюге, Заволочье, Галиче Северном, Вятке и многих других местах.

Наиболее цельным было вече в Новгороде и Пскове, но и здесь оно оказалось не вечным. В 1478 году оно было уничтожено в Новгороде, а в 1510 году — в Пскове. С уничтожением вечевого строя стремление народных масс к народоправству не угасло. Более того, в местах расселения казаков оно прочно закрепилось в виде казачьих порядков.

Единственным отличием казачьих порядков от вечевых было то, что вече заменила рада, вершившая все внутренние, а отчасти и внешние дела казачьего войска. Дольше всего эта форма народного самоуправления продержалась на Кубани, однако мы рассмотрим ее на примере Запорожского Войска, тем более что Кубанское войско, как уже отмечалось выше, было создано, в основном, из черноморских казаков — прямых потомков запорожцев.

На Раде, как и на вече, были свои партии и свои вожаки. На Раде, как и на вече, все вопросы решались непосредственным участием в делах всех казаков и открытым голосованием, нередко приводившим к взаимным потасовкам и столкновениям (только на Раде боролись курени с куренями, а на вече — концы с концами). Наконец, на Раде, как и на вече, окончательное решение было единогласным или принималось подавляющим большинством голосов, перед которым смирялось меньшинство. Высшим исполнительным органом Рады было Войсковое или Кошевое правительство во главе с ежегодно сменяемым кошевым атаманом.

Следующий ряд сечевой старшины составляли куренные атаманы. В Запорожском Войске было 38 куреней, а значит, столько же куренных атаманов. Куренной атаман был батькой и хозяином куреня. За патриархальными приемами управления куренями проглядывали авторитет и нравственное влияние главы куреня. В известном смысле, куренные атаманы были самыми почетными и уважаемыми лицами в войске.

Ниже них была паланочная старшина (полковник, есаул и писарь, у двух последних были помощники — подъесаулий и подписарий). К самой низшей инстанции сечевого управления относились довбыш, заведовавший войсковыми литаврами, пушкарь, в обязанности которого входило заведование войсковой артиллерией, он же был смотрителем тюрьмы, толмач (войсковой переводчик), кантаржей (хранитель войсковых весов и мер, собиратель пошлины), шафарь (сборщик пошлины на привозах, где она бралась только с товаров, подлежавших взвешиванию или измерению). К числу выборных лиц относились также канцеляристы, школьные атаманы, табунщики, скотари (пастухи коров), чабаны (пастухи овец).

Большим тормозом для развития Запорожской Сечи было отсутствие в ней семьи. Вот почему, когда сильная Запорожская Сечь пала, другие казачьи войска, положившие в основу своей жизни семейное начало, продолжали успешно развиваться. Впрочем, у черноморцев семья была уже в чести, и на новые земли, на Кубань, черноморцы (в недавнем прошлом запорожцы) переселялись, в основном, уже семьями.

Судьба Запорожья, как известно, была решена в 1775 году, когда по приказу Екатерины Второй Сечь была разрушена. Вскоре, однако, обнаружились все невыгоды этой кардинальной меры, и задним числом ошибка была исправлена. Светлейший князь Потемкин вскомнил про запорожцев и решил приблизить к себе наиболее видных запорожских старшин — есаула Сидора Белого, полковника Захария Чепигу, полковых старшин Антона Головатого и других. Он произвел их в армейские чины, назначил им жалованье. А когда в 1787 году вспыхнула война с турками, предложил Захарию Чепиге выявить охотников стать волонтерами.

В 1788 году отдельные волонтерские команды превратились в Войско Верных Казаков, которое в 1790 году получило название Черноморского. Черноморцев называли верными казаками в отличие от неверных, ушедших после разгрома Сечи в Турцию, и им была даже обещана территория для устроения гражданского и хозяйственного быта войска. Суворов передал черноморцам белое войсковое знамя, булаву кошевого атамана и другие перначи, а также малые куренные знамена, пообещав прибавлять их впредь «по умножению людей». Но тут последовала смерть Потемкина, и казаки очутились в критическом положении.

За два года они успели основать 26 новых крупных поселений — шесть по реке Бугу, пять — по Днепру, три по реке Телегулу, по одному по реке Березани и при Очаковском лимане, десять в разных урочищах. Это не считая столицы Черноморского казачьего войска — Слободзеи. Однако новые земли не были закреплены за ними официально, а на пямяти у всех был разгром Сечи войсками генерала Теккели. История могла повториться.

Черноморцы решили не испытывать судьбу и отказались от прихваченных за Бугом земель. Одновременно они направили по этому поводу депутацию в столицу — просить Екатерину Вторую даровать им земли на Тамани. На четвертом месяце пребывания депутации в Петербурге основные просьбы казаков были удовлетворены. Впрочем, так ли уж основные?

Черноморцы просили отвести им земли «в границах от Азовского моря по реке Кагальнику до урочища Хомутицкого, а отсюда через балку Терновую, впадающую в Маныч, до реки Егорлыка и по реке Егорлыку на редуты Летницкий, Вестославский, Калалы, Медвежекурганский, Преградный, Безопасный, Донской, Московский, по-за русским лесом на город Ставрополь, а от него на редуты Недреманный и Овечий брод до реки Кубани и затем вниз по Кубани до Черного моря».

Правительство пожаловало черноморцам в вечное пользование Тамань с окрестностями, или, как было сказано в грамоте, «остров Фанагорию, со всей землею, лежащей на правой стороне реки Кубани, от устья ея к Усть-Лабинскому редуту, так, чтобы с одной стороны река Кубань, а с другой же Азовское море до Ейского городка служили границей войсковой земли».

Таким образом, «окрестности» Тамани были урезаны против того, что просили казаки, по крайней мере, наполовину. Но главное — за черноморцами был оставлен, и не только оставлен, но подтвержден подписью Екатерины Второй их казачий уряд — организация частей по образу Запорожcкой Сечи.

Черноморцы с радостью приняли грамоту императрицы и тут же начали готовиться к переселению на Кубань. Переправлялись двадцатью партиями. Всего переселилось двадцать тысяч казаков, из них 12.500 мужчин. В фондах районного музея имеется архивный список старшин, а также рядовых казаков Минского (Менского) куреня, прибывших на новые земли. Среди многих фамилий, которые и сегодня у всех на слуху, назовем хотя бы фамилию Горб.

Был такой казак — умелый артиллерист в казачьем войске. Храбрый был казак, да только пил не в меру. Однажды так запил, что Антон Головатый, которому подчинялась артиллерия, принял решение отстранить его от службы. Это наказание было для казака хуже смерти, и он долго валялся в ногах у Войскового судьи, пока тот не приказал ему «дать подписку». Грамоте Горб не разумел и побежал счастливый искать писаря.

Так увидела свет подписка следующего содержания: «Дана сия от меня нижеподписавшемуся господину сего войска Войсковому Судье армии полковнику и разных орденов кавалеру Антону Андреевичу Головатому в том, что если я от сего впредь ... иметь буду пьянственное обращение или употреблятиму сильные какие напитки и оные за мною замечены будут и изобличенным явлюсь, то подвергаю себя за то преступление оштрафованию, каково будет заблагорассуждено его высоким благородием. В чем подписуюсь Горб.»

Было это еще в Слободзее, откуда черноморцы переселялись на Кубань, и с какой партией приехал Горб, сказать затруднительно. Переселялись несколькими партиями — морем на судах и сухопутьем — на лошадях и подводах. Казачью флотилию в составе 51 лодки возглавлял войсковой полковник Савва Белый. Вслед за флотилией выступили два пеших полка во главе с полковником Кордовским. Последним прибыл отряд во главе с атаманом войска Захарием Чепигой, с войсковой казной и войсковым имуществом.

Истории больше известны детали морского перехода казачьей флотилии полковника Саввы Белого, и наверное, именно поэтому факт и место высадки казаков на Тамани были увековечены впоследствии скульптурой. Однако переход отряда Чепиги был не менее трудным и героическим. Двигались окружным путем через земли Войска Донского, дойти до Тамани до первых морозов никак не успевали и в конце октября были вынуждены остановиться на реке Ее. Разве это событие не заслуживает установки здесь памятника?

Никаких поселений в будущей Черномории, естественно, не было. Тем с большей обстоятельностью казакам сообщили сведения об естественных особенностях края, поименовав все реки, лиманы, ерики и даже балки, которые встретятся им на пути. Люди и лошади были сильно изнурены бездорожьем и осенней распутицей, и нужна была длительная стоянка с расположением на зимовку. Именно это стало главной причиной вежливого отказа Чепиги от любезного приглашения Донского атамана Иловайского остановиться с обозом на Задонской стороне, чтобы накоротке с ним познакомиться и по-дружески отобедать.

23 октября 1792 года казаки вышли к Ейскому Укреплению. К тому самому, что в числе других было поставлено в порубежных степях Кубани самим А.В.Суворовым и где одно время даже размещалась его походная палатка. Со временем оно потеряло свое военное значение, но и до наших дней сохранило и свое место на правом берегу Еи, у самого ее устья, и свое боевое название.

Некоторые авторы соообщают об остановке отряда Чепиги непосредственно в Ейском Укреплении. По мнению известного ейского краеведа Н.В.Бельцева, предположение это неверно. Чтобы расположить отряд на землях Ростовского уезда Екатеринославской губернии, а Ейское Укрепление располагалось тогда на них, необходимо было исспрашивать разрешение у хозяев этих земель. А ведь рядом, прямо за Еей, была своя, дарованная казакам земля.

За мостом через Ею, на мысу, образованном изгибом реки, возвышался обращенный бастионами в степь, охранительный Карантинный редут. Там начинались дарованные черноморцам земли. Не останавливаясь, отряд прошел мимо Ейского Укрепления и вышел к Черному броду, узкой колонной вытянувшись по едва возвышавшейся над водой гати. Теперь только деревянный мост отделял переселенцев от своих земель. Перед мостом Чепига спешился, за ним как по команде спешились казаки. Сняв папаху и осенив себя крестом, атаман ступил на мост. Обнажив головы и крестясь, за ним двинулись казаки. Здравствуй, Кубань! Здравствуй, новая наша Родина!

 

35. Главная обязанность казака

Первые русские, как уже отмечалось выше, поселились на этих землях еще в 965 году, когда князь Святослав, победив яссов и кассогов, овладел Таманью. Долго владеть ею не пришлось, так как вскоре русские были побеждены, и остатки поселенцев оказались под владычеством различных, сменявших друг друга завоевателей. Связи России с Кубанью возобновились лишь при Иоанне Грозном, женившемся на дочери Кабардинского князя Темрюка. Начиная с царствования Петра Первого они приобрели постоянный характер.

После изнурительных войн с могущественной в то время Портой, по Кучук-Кайнарджийскому мирному договору 1774 года, пограничным рубежом между Россией и горскими племенами, находившимися под протекторатом Турции, стала река Ея. Затем последовал ряд новых договоров, отодвигавших границу все дальше на юг. Для заселения порубежных земель понадобились смелые колонисты. Такими колонистами выпало стать казакам.

Прежде всего надо было укрепить границу, и русские войска стали закрепляться по линиям — от Черкасска, столицы Войска Донского, на Ставрополь и от Черкасска, берегом Азовского моря, до Тамани. По реке Кубани — пикетами, представлявшими собой хотя и разбросанную, но тесно связанную сеть постов, устроенных в местах, наиболее удобных для переправы горцев через Кубань.

В среднем течении Кубани были поселения донских казаков, служивших в составе пятисотенного полка. К северу от них поселились черноморские казаки, составившие еще один пятисотенный полк. В отличии от запорожских казаков черноморские казаки имели семьи и прибывали на Кубань, в основном, семьями. Хотя немало было и сиромы — бездомовных одиночек, обзаведшихся семьями уже на Кубани.

Семейные казаки отправлялись из Слободзеи отдельной партией. Было это ранней весной 1793 года. 15 июля с остатками войска выступил войсковой судья Антон Головатый. Оставшийся в Слободзее вице-адмирал де-Рибас, близко к сердцу принимавший интересы Черноморского войска, собрал в округе около семисот добровольцев-одиночек и также направил их на Кубань. Это была последняя партия переселенцев. Выступили они от Хаджибея (нынешняя Одесса).

Таким образом, на переселение ушел весь 1793 год, и размещать куренные селения по войсковой территории стало возможным только с весны 1794 года. Войсковую резиденцию было решено устроить в Карасунском Куте на Кубани и назвать ее «градом Екатеринодаром». Здесь же должны были разместиться сорок куреней для «прибежища бездомовных казаков». Остальное население предполагалось расселить на войсковых землях куренными селениями. По жребию, «где какому куреню надлежать будет».

Казакам изначально были вменены в обязанность «бдение и пограничная стража от набегов». Пограничными соседями черноморцев были черкесы и русские. К черкесам относились самые разные горские племена, и наиболее воинственные среди них натухаевцы. К русским — уже упоминавшиеся нами казаки из раскольников, так называемые некрасовцы, водворившиеся здесь еще при Петре Первом.

Уже первые годы жизни черноморцев на новых землях были омрачены худыми последствиями военного предприятия, вошедшего в историю под названием персидского похода, в котором участвовали многие казаки Минского куреня во главе со своим атаманом полковником Антоном Великим.

В Музее Кубанского казачества в США (г.Ховелл, штат Нью-Джерси) хранятся реликвии Кубанского казачьего войска, и среди них — малые куренные знамена и значки, бывшие еще в Запорожской Сечи. На одном из знамен можно прочитать: «Сей рапир сделан Атаманом Минского куреня Антоном Великим в 17..» (две последние цифры выщерблены картечью). Значки матерчатые, рапир Минского куреня — зеленого цвета. Эти и другие регалии до революции хранились при Войсковом штабе Кубанского казачьего войска, что располагался неподалеку от несохранившегося памятника Императрице Екатерине Второй в Екатеринодаре. После революции оказались за границей.

Сведения о последнем куренном атамане Минского куреня полковнике Антоне Великом, которые мы собрали из исторических хроник, относящихся к истории запорожских казаков, к сожалению, очень скудны и относятся, в основном, к последним годам его жизни, к так называемому персидскому походу. Возглавлявший поход войсковой судья Антон Головатый регулярно информировал войскового атамана Захария Чепигу о тяготах похода, и именно из сообщений Головатого стало известно о гибели многих казаков, в том числе атамана Антона Великого.

В одной из своих реляций Головатый сообщал, что «от сильных морских штурм» несколько казаков умерло, а число больных умножилось до 60 человек. Затем счет умерших пошел уже на десятки. Во время «большой штурмы» у Камышеватского полуострова, сообщал Головатый в другом своем донесении, баркас, в котором находился полковник Великий, пошел ко дну и атаман утонул вместе со всей своей командой.

Перед своей смертью, 24 августа 1796 года, Великий сообщил Головатому с острова Сары, что из ста казаков, рубивших лес под командой полкового квартирмейстера на Талышинских берегах, 39 скрылись в неизвестном направлении. Из другого сообщения полковника Великого следовало, что побег совершили казаки из команд Семена Чернолеса и Семена Порохни, причем последний «был одержим» такой сильной болезнью, что не в состоянии был даже дать показания, как бежали от него казаки.

Отряд под командой полковника Великого поймал 10 беглецов, отощавших без пищи и раскаивавшихся в своем побеге. Остальных вернуть не удалось. Бунту казаков предшествовали попытки отыскать «желательный строй казачьего уряда», как они писали в своем прошении в Черноморское войсковое общество.

Начался бунт с того, что недовольные казаки заявили свои претензии, жалуясь на то, что казна задолжала им много денег, что за возведение батарей им было выдано две бочки горячего вина, но они выпили только по три порции, а остальное вино осталось у полковника Чернышева, что для больных казаков, отправлявшихся из Баку в Россию, также было выделено горячее вино, но его получили только казаки, бывшие на одном судне с Чернышевым, а на остальных суднах вина «вовсе не видали».

Как видим, на первых порах дело обстояло таким образом, что достаточно было проявить мало мальски справедливое отношение старшины к казакам, и оно обернулось бы миром. Однако самые что ни на есть обыкновенные осложнения были превращены казачьей старшиной в бунт. Опрашиваемых казаков «наказывали до полусмерти», претензии их не были удовлетворены, а казачью депутацию в столицу арестовали и отправили в Петропавловскую крепость. 165 казаков были приговорены к смерти через повешение, а двух казаков, не достигших 14-летнего возраста, суд постановил, «в виде смягчения наказания», прогнать шпицрутенами сквозь тысячу человек. Одного — восемь, а другого — десять раз.

Суд высшей инстанции изменил лишь степень наказания, исключив из него смертную казнь. Одни были нещадно биты кнутами, другим вырывали ноздри, на третьих накладывали клейма. Так закончился этот бунт, который можно считать последним актом славного Запорожья, его лебединой песнью. Наступали новые времена, и уже сочинялись новые песни. Предстояло заселение Старой Линии, где главную роль играли уже не черноморцы, а донцы.

Поскольку нас интересуют, прежде всего, черноморцы, задержим свое внимание на персидском походе, чтобы как можно подробнее разобрать причину казачьего бунта. Ею, отмечал в своем донесении на имя Головатого полковник Великий, стала задержка казакам текущего жалованья. Из других источников следует, что многие курени не получали не только жалованья, но даже причитающихся им для переселения подъемных. Смеем думать, Минский курень не был в этом отношении исключением и полковник Великий мог только догадываться, куда уходят казенные деньги.

На этом деле грела руки, прежде всего, казацкая старшина. Так, войсковой атаман Захарий Чепига уже к 1794 году имел за собой два хутора по рекам Челбасы и Кирпили, построив на них две плотинные мельницы. В том же году войсковой писарь Т.Котляревский получил разрешение на постройку двух хуторов и плотинной мельницы на реке Бейсуг. Секунд-майору Л.Тиховскому было передано в 1795 году восемь квадратных верст земли под хутор на реке Малый Бейсуг. Большие участки получили секунд-майор К.Кордовский и капитан И.Танский.

Полученные в пользование земли старшина считала вечнопотомственными и распоряжалась ими по своему усмотрению. Например, секунд-майор Евтихий Чепига продал свой хутор на реке Челбасы господину майору Федору Барсуку. Считая челбасский хутор своей неотъемлемой собственностью, Барсуки постоянно укрепляли свое хозяйство. Так, в 1808 году Федор Барсук водворил в нем 14 душ дворовых крестьян. Павел Барсук (сын Федора) прикупил в 1838 году еще 19 крестьян. В 1850 году у Павла Барсука было уже 222 крепостных крестьянина, из них 117 душ мужского и 105 женского пола, и несколько тысяч десятин пашни.

Мы называем здесь очень известные в нашей казачьей истории имена, но, как говорится, из песни слова не выкинуть. Что же до своего боевого атамана полковника Антона Великого, то у нас есть все основания им гордиться.

...Как видим, расселение казаков велось одновременно с участием их в военных действиях. Для удобства управления войском его земли были разбиты на пять округов, в том числе Ейский по реке Ее и ее окрестностям. Минский курень изначально входил в Ейский округ. Однако центр округа размещался не в Ейске, которого тогда еще не было, и не в Ейском городке, а в соседственном с Минским — Уманском курене.

Окружным правлениям были присвоены свои печати. Екатерининскому — с изображением казака, водружающего в землю ратище вместо присошек и стреляющего во врага, Фанагорийскому — с изображением лодки, Бейсугскому — рыбы, Григорьевскому (со стороны Кавказского наместничества) — с изображением казака, сидящего на коне, Ейскому — казака, стоящего с ружьем на карауле.

Первоначально поселения возводились по военному образцу в виде кордонов. Так, еще до появления куреней у колодцев на реке Сасык и в устье Кугоеи были намечены поселения от 34 до 95 дворов каждый. Позднее на этих местах возникли Минский и Кущевский курени.

Войсковую резиденцию было решено устроить в Карасунском Куте на Кубани и назвать ее «градом Екатеринодаром». Здесь войско должно было возвести сорок куреней для бездомовных казаков, а остальное население расселить на войсковых землях согласно жребию куренными селениями.

Привыкшее к хуторским заимкам, казачье население думало и на новых землях селиться так же, и окрест Тамани начали возникать разного рода Андреевки, Алексеевки, Захарьевки, Константиновки. В военном отношении они были совершенно беззащитными, и чтобы воспрепятствовать такому способу расселения, Войсковое правительство, помимо куреней в граде Екатеринодаре, решило разместить восемь куреней — Васюринский, Корсунский, Пластуновский, Динской, Пашковский, Величковский, Тимошевский и Рогивский — на реке Кубани, а остальные в глубине территории войска.

Восемь мест — для Щербиновского, Деревянковского, Конеловского, Шкуринского, Кисляковского, Екатериновского, Незамаевского и Калниболотского куреней — было означено на реке Ее. Одно — для Кущевского куреня — на Кугоее, притоке Еи. Три — для Минского, Переяславского и Уманского куреней — на реке Сасык, другом притоке Еи. В верховьях реки Албаши были намечены места для Ираклиевского и Брюховецкого куреней, по реке Тихенской — для Крыловского и у реки Челбасы — для Леушковского.

Таким образом, 16 куреней, в том числе Минский и Канеловский, были поселены, согласно жребию, в самой укромной части Черномории, вдали от Кубани и в непосредственной близости к Донской области. Еще 16 куреней, хотя и не были размещены столь же укромно, имели также достаточно большое удаление от Кубани. Многие курени (Деревянковский, Брюховецкий, Каневский, Тимошевский) оказались позднее за десятки и даже сотни верст от места своего первоначального размещения. Некоторые курени меняли свои места по несколько раз.

Дело в том, что выбор мест для поселений осуществлялся без детального ознакомления с особенностями рельефа и курени часто подтоплялись во время паводка. Такая участь, к примеру, постигла нашу Канеловскую, затоплявшуюся при особенно сильных разливах Еи, из-за чего жители Конеловского куреня стали переселяться на более возвышенные места.

На территории нынешней Канеловской располагался хутор казака Цокуры, прозванный Цокуривкой. Первыми к Цокуре переселились несколько казаков, в том числе атаман Назаренко. А когда переселились все, цокуривка стала Канеловской.

Надо ли говорить, что такое переселение было разорительным и край плохо устраивался. Организация начала по управлению войском, а так же землепользованию и другим нормам казацкого общежития, была определена в так называемом Порядке общей пользы — приказе по войску от 1 января 1794 года. Он адресовался господам полковникам, бунчуковому товариществу, полковым старшинам, куренным атаманам и был подписан кошевым атаманом Захарием Чепигой, войсковым судьей Антоном Головатым и войсковым писарем Тимофеем Котляревским. Это была неприкрытая узурпация народных прав: впервые местные законы устанавливались без участия войска. И старшина не приминула воспользоваться создавшейся обстановкой.

Последовало усиление старшины, введение частной собственности на некоторые виды угодий (до этого все земли в казачьем войске были общими). В Екатеринодарской крепости, например, только место, оставленное для будущей церкви, да сорок казарм-куреней для служилых казаков напоминали старую Запорожскую Сечь: лучшие места были тут же захвачены старшиной, предоставившей рядовому казачеству право довольствоваться глухими закоулками и топкими окраинами. Между тем, земли, дарованные казакам императрицей, были не просто царским, а божьим даром.

Озимая пшеница, рожь, ячмень, овес, гречиха, просо, конопля, лен, отмечал в Примечаниях к представленной в Правительствующий Сенат карте Черномории Антон Головатый, давали «чрезвычайный плод». В рубрике о дичи отмечалось 53 названия видов птиц, в том числе тетерева, фазаны, лебеди, дрофы. О рыбе и говорить было нечего — в разных местах Черного и Азовского морей, на лиманах и косах, в реке Кубани и даже в степных речках ловились осетр и севрюга, белуга и стерлядь — породы красной рыбы, белую же — судака, леща, тарань, карпа — казаки и вообще брали в любом водоеме.

Тысяча штук тарани стоила 1 р.50 коп., пуд белуги — 20 коп., пуд осетра — 35 копеек. Все приводимые нами цены существовали на начало двадцатого века. Для сравнения: два общественных бугая-производителя сементальской породы были приобретены в 1906 году Староминским станичным обществом за 600 рублей.

Казаки водили лошадей «российских, турецких и татарских заводов», рогатый скот «российской, венгерской и волошской породы». Серьезную статью дохода составляла добыча соли. Черкесы давали в обмен на соль медвежьи, волчьи, лисьи и овечьи шкуры, пестрый кумач и бумажное полотно. Третью, после соли и рыбопромышленности, статью дохода составляла винная промышленность. Правда, водку войско получало со стороны, но сама продажа водки представляла для войска большие выгоды. Вольная же продажа вина и вообще была дарованной войску льготой, принося ему баснословные барыши.

Черноморцы, как прямые потомки запорожцев, отличались большой религиозностью. Однако свет Христов принесли в этот край не они — христианство здесь существовало еще в древние времена. Первыми вестниками христианства на Кавказе были апостолы Андрей Первозванный и Симон Зилот из Канаита. Есть прямые указания о посещении ими Кавказа, а Андреем и нынешнего Кубанского края.

По грузинской хронике Вахтанга V, Андрей и Симон побывали в 40 году по Рождеству Христову в Абхазии. Симон был убит народом соан, а Андрей проповедовал Евангелие у мингрельцев, побывал у зихов (позднейшая Зихия входила северной своей частью в Кубанскую область), у босфоритян (они занимали западную часть Кубани), у скифов (скифские епископы, как свидетельствуют церковные источники, участвовали в работе III, IV и V вселенских соборов), доходил, как утверждается в апокрифических Евангелиях, до нынешнего Киева и даже до Новгорода.

 

 

36. Когда лингвистика служит истории

Мы ищем древние корни славянства в скифских вежах. Почему бы не поискать в них древние корни казачества? Тем более что многие исследователи считают казачество особым самостоятельным народом.

Известно, что по-настоящему история начинается только с письменности. Древние народы Прикубанья, находясь на стадии разложения первобытно-общинного строя, не имели своей письменности, а значит, и своей письменной истории. Однако уже с первой половины I тысячелетия до нашей эры, благодаря древнегреческим и отчасти древневосточным источникам, некоторые из них становятся известными нам по имени. Прежде всего, это — киммерийцы, воинственный народ, знакомый грекам со времен Гомера, неоднократно упоминавшийся в ассирийских клинописных текстах.

Киммерийцы обитали в наших местах до начала VII века до нашей эры, когда их вытеснили, а отчасти и ассимилировали скифы. Впервые скифы упоминаются в ассирийских документах в 70-х годах VII века до н.э., когда они в союзе с Мидией и государством Манна выступили против Ассирии. Геродот, описывая 28-летнее пребывание скифов в Передней Азии, отмечал, что они владычествовали над ней, все опустошая своим буйством и излишествами.

Название «скифы», как уже говорилось выше, не было родовым именем этого народа: скифами, или меченосцами, звали представителей древнего туранского племени эллины. Сам же Геродот, лично посетивший скифские земли, назвал их по имени их царя — сколотами.

Персы именовали их саками (сахами). Наиболее воинственным скифским племенем слыли Кос-Сахи, или Ка-Саки. Сообщения древних историков и географов, наряду с данными археологии, дают возможность довольно точно установить возникновение этого имени, а значит, имени казаков в его первоначальных формах (Коссахи, Касакос), проследить за процессами метисации разнородных племен, торжества среди них славянской речи.

Соседями скифов, по словам Геродота, были сарматы, жившие по левой стороне нижнего Дона до самого Кавказа. Название «сарматы» тоже не было собственным именем, а было дано им понтийскими греками, сталкивавшимися с ними по делам торговли. Если скифы, по-гречески, это меченосцы, то сарматы, по-русски, сыромяты, возделыватели сыромятных кож. Все это были племена одного родового союза.

Русская калька «сыромяты», в общем-то, не представляется убедительной, как и утверждение некоторых наших исследователей о том, что «сколоты» тоже русское слово, означающее хлопотуны, торгаши, шибаи. Здесь нам важно одно: все приведенные названия — нарицательные. В доказательство этого перечислим хотя бы несколько имен, данных греками и римлянами народам, составившим впоследствии Древнюю Русь.

Прежде всего, это — алане — пастухи, от алань — пастбище (в Тверской, Новгородской, Смоленской областях пастухов называют зипани). Из других, менее известных племен назовем какатцев — от какаты — лапти из бересты, кисыпи — от кисы — сапоги из оленьей кожи, чепани — носящие казакины, жупаны.

Мы уже высказывали предположение о том, что аримаспами, или одноглазыми, греки могли называть славянское племя кривичей. От малороссийского «будина» — хоромина — могли называться будины (живущие в деревянных избах). Чисто славянское название волыняне (вольные) писалось на латинском самым различным образом (Valoini, Vulini, Vulni).

Таких мнимых и совсем не мнимых народов и племен с испорченными в устах греков и римлян названиями можно привести несравненно больше, но дело, думается, не в примерах. Даже собственные имена славян и названия их городов греки, римляне, а потом и германцы, переделывали до неузнаваемости (Ярослав — Iarysleif, Игорь — Ingot, Ратибор — Radbiart, Новгород — Nemogarda, Козлов — Kolzlof, Киев — Kuiada, Муром — Murow, Мста — Mstva), что же говорить об именах нарицательных. Тех же славян греки и римляне называли ставани, стлавани, свовени, слави, славини, склавини, склавы и т.д.

Сами славяне никогда не заимствовали свои имена у других народов, как, например, германцы, перенявшие у славян такие имена, как Ратвальд (Родовлад), Велимир (Волимир), Цвентибольд (Святополк) и многие другие, а производили их от слова «слава», от которого происходило и само их название — «славяне».

Геродот (V в. до н.э.) перевел слово «славяне» по-гречески как алазоны — прославленные, так как знал о самоназвании славян. Точно так же Страбон (на пять веков позднее) назвал коссахами военный народ, размещавшийся в горах Закавказья уже при жизни Иисуса Христа. Произошел он в начале нашей эры из генетических связей между туранскими племенами скифского народа Кос-Сака и Приазовских Славян Меото-Кайсаров с некоторой примесью Асов — Аланов и Танаитов — Донцов.

Греческое начертание — Касакос — сохранялось вплоть до X века, после чего русские летописцы стали смешивать его с общекавказскими именами Касагов, Касогов, Казяг. Первоначальное греческое начертание — Коссахи — давало два составляющих элемента, два слова «кос» и «сахи», означавшие на скифском «Белые Сахи». Поскольку название скифского племени Сахи было равнозначно названию Саки, последующее греческое начертание — Касакос — было ни чем иным, как вариантом предыдущего, более близким к современному — казаки.

Смена приставки «кос» на «кас» имела, очевидно, причины чисто фонетические (эта разница сохраняется и теперь: сравним украинское — козак и русское — казак и мы увидим, что дело здесь в особенностях произношения и слуховых ощущений у разных народов).

Мне не кажется убедительной русская калька слова «сарматы» как «сыромятники», однако то, что это было славянское племя, не вызывает сомнения. Именно в результате процессов, которые в археологии принято называть «внедрением Сарматов в среду Меотов», на Северном Кавказе и на Дону появился смешанный славяно-туранский тип особой народности, делившейся на ряд племен, известных в истории под именами Торетов, Торпетов, Торков, Удзов, Беренджеров, Сираков, Брадас — Бродников и т.д.

Что до чистых славян, то они всегда, во все века, называли себя собственным именем. Славянами были древние пеласго-фракийские племена, славянами были населены Древняя Мизия и Македония. После падения Македонского царства (около 320 года до Рождества Христова) часть македонцев переселилась к Балтийскому морю, где они стали известны под именем Бодричей. Бодричи говорили на славянском языке, но имели герб Александра Македонского с изображением буцефала и грифона. Под натиском германцев бодричи были вынуждены переселиться на Ильмень и Ловать, где они основали около 216 года до Рождества Христова города Новгород и Псков — наиболее древние города Древней Руси.

Славяне дали общее имя для всех народов, населявших огромную территорию от Дуная до Волги, в том числе совсем неславянских кровей, как это случилось, к примеру, с племенем Россов. Подробный разговор об этом у нас впереди, а сейчас перечислим названия Россов, запечатленные в различных печатных источниках: Роззы, Руззы, Ресы, Рась, Аорсы, Рси, Рса, Рша, Расы, Реша, Разы, Разены, Роксы. Еще более причудливо их имя звучало в соединении с другими названиями — Атторози, Хазироззи, Себбирози, Алапорси, Роксолане, Порси, Парси, Геты-Руссы, Упи-Рози, Уди-Рози, Удины-Рози, Савен-Рози. И все это применительно к одному роду-племени.

По имени Россов назывались занимаемые ими места и реки. Из гидронимов перечислим хотя бы названия реки в древней Трое — Рса, реки на Кавказе — Аракс (по-арабски Эль-Рас, по-монгольски Орсай, по-гречески Раса), реки в Средней Азии — Яксарт (нынешняя Сыр-Дарья, по-древнему — Раса).

Расой во многих древних источниках называется река Волга. В Новгородской области есть река Руса, а в Днепр впадает ее приток — река Рось. Река Руса есть также в Моравии. Река Руса — это также правый приток Немана. Все это — однокоренные, а отнюдь не просто созвучные слова.

Черное море издревле называлось Русским морем, а Волгу арабы называли Русской рекой. Как же получилось, что Геродот, а следом за ним и Страбон, многие другие греческие и римские писатели, окрестили наших предков скифов случайным именем? Именем хоть и древнего, хоть и сильного, как о том говорит ветхозаветный пророк Иеремия (IV, 5-29, V, 15-17), но не имевшего своего самоназвания народа? Впрочем, самоназвание у него, конечно же, было, только до нас оно не дошло. А дошло греческое название — скифы (сколоты).

Однако возможно ли такое в принципе, если в том же Ветхом завете можно найти упоминание о северном князе Роша (Раса), о котором говорит также ветхозаветный пророк Иезекиль (38, 2 и 3, 39,1)? Наверное, все же возможно, если вспомнить курьезы не времен Геродота, а совсем близкого к нам периода, когда в географии Христиании (XVIII век) Дербент был помещен на земле самоедов, а Петербург — в одном случае на Волге, в другом на Дону, в третьем на Двине и даже на Оби. Какой же точности в описании территорий и населяюших их народов можно было требовать от древних греков, заброшенных волей обстоятельств на северные берега Понта и Меотиды.

Геродот за пять веков до нашей эры признал сарматов скифами. Птолемей (II век нашей эры) называл скифами вообще всех славян, а самих скифов считал сарматским племенем. Разные историки древности считали сарматами ассирийцев и мидян (Диодор Сицилийский, I век до Рождества Христова), сербов (Плиний, I век по Рождеству Христову), алан (Маркиан Гераклийский), жителей Балтийского побережья — венедов (Прокопий, V в.н.э.) и, конечно же, руссов (Скимнос Хиосский, греческий географ, автор стихотворного описания стран, прилегающих к Черному морю, живший около 200 лет до Рождества Христова). Все эти народы, согласно греческим и римским источникам, говорили то на славянском, то на русском языках, а скорее всего — на одном языке, но разных наречиях.

Страбон (I в.н.э.) поместил между Днепром и Доном роксолан — многочисленный и храбрый народ, который был способен одновременно выставлять до 50.000 вооруженных всадников. Плиний признал их за народ, родственный аланам. Последним из авторов древности о роксоланах упоминал готский историк Иордан (VI в.): по его словам, роксолане в его время оставались в тех же пределах, которые были отведены им Страбоном, то есть не были увлечены на запад гуннами. Дальнейшее упоминание о роксоланах мы встречаем уже в источниках IX в. (Прусские хроники), где они называются так же Руссами. Впрочем, о прибалтийских Руссах упоминалось еще в IV веке до нашей эры.

О Руссах оставили свои свидетельства самые разные авторы — грек Пифей, норвежец Торфей, швед Иоганес Магнус, датчанин Саксон Грамматик. Особенно интересны сведения о них Саксона Грамматика (умер в 1208 году), который утверждал, что в I в. датский король Фротон I-й победил в морской битве русского царя Траннона и взял город Пельтиск (Полоцк), столицу Веспазия, другого русского царя, однако при Фротоне 3-м (III в.) уже руссы громили Данию. Он же говорит о таких русских царях, как Сигтриг, Эймунд (I в.), о Бое, сыне русской княжны Ринды (II в.). Русские летописи тоже прослеживают связи русских и датчан, упоминая о русском князе Ратиборе, помогавшем датчанам своим флотом истреблять морских пиратов. Было это, правда, намного позднее описанных Саксоном Грамматиком событий.

В VI веке, сообщает Саксон Грамматик, шведский король Ингвар покорил Эстляндию и двинулся на Русь, где, кстати, был убит. В Тверской области находится немало древних камней с надписями, одна из которых гласит, что именно на этом месте Ингвар был признан королем — «поднят на щиты». Как видим, руссы издревле обитали по берегам Балтийского моря, где имели сильный флот и постоянно воевали то с датчанами, то со шведами.

Откуда бы ни пришли впоследствии Рюрик и его дружина, для нас важно, что и он, и его дружина были славянами, так как шведы никогда не называли себя руссами, тем более — варягами. Варягами на Руси называли торговцев, отсюда пошла поговорка — «полно варяжничать», то есть, не пора ли перестать торговаться.

А имя, что ж, имя Рюрик (Рорик) говорит само за себя. Нынешний Калининград (Кенигсберг) располагается на реке Рёрик, вытекающей из озера того же названия, которое на языке славянского племени лютичей, живших в этих местах, означало сокола. Что же до братьев Рюрика — Синеуса, Трубора и Самбора, то имя первого из них понятно без объяснения, как, собственно, понятны имена и других братьев. Имя Трубор означало трубить в бору, на охоте, в рог. Имя Cамбора тоже было связано с лесом. Все это — северные славянские имена.

И снова возвратимся во времена Геродота. За Волгой он поместил племя массагетов, несомненно, скифского происхождения, а Прокопий Кесарийский, современник Юстиниана I-го, императора Восточной Римской империи (VI век), причислил массагетов к славянам. Между эпохами, в которых жили эти авторы, пролегло более тысячи лет, а это значит, что речь идет об очень древнем народе.

Массагеты — то же, что масака еврейских пророков — состоит из трех корней: ма (великий), сак (скифы у персов, как уже отмечалось выше, слыли под именем саков) и геты (от геть — идти, смотреть вперед). Саки (скифы) делали частые набеги на Иран, Малую и Среднюю Азию, доходили до Египта, заняли Бактриану. За 20 веков до Рождества Христова они проникли даже в далекий Пенджаб, где создали особое привилегированное сословие, из которого вышел сам Сакия Муни (Будда). Можно по-разному относиться к такому утверждению, однако есть немало свидетельств тому, что арийцы пришли в Индию именно с севера.

На это указывает, в частности, близкое родство санскритского языка с древне-персидским, который в свою очередь близко стоит к древнему русско-славянскому. Вот лишь несколько тому примеров. Санскритское грайван (ожерелье), несомненно, происходит от древнерусского гривна, ибо ожерелья в древности делались, прежде всего, из монет. Есть в санскрите слово рота, означающее обет, обещание (именно в этом смысле это слово употребляется в договорах Олега и Игоря с греками). Слово радх означает ряд. Слово грамаджа — сборище, приход, громада (?). От грама произошло слово храм (а может, наоборот). Грамаяджала — это храмовой жрец.

Многие слова настолько похожи одно на другое и так близки по звучанию, что совершенно не нуждаются в объяснении их просхождения. Вот только несколько таких слов-синонимов: кулан — колено, содхана — суд, кундала — кандалы, пала — палка, ставира — старый, манава — мальчик, манака — маленький, лока — лико, стана — стан, кравья — кровь, наса — нос, пата — пятка, нагва — ноготь, брува — бровь, акчи — очи, джала — жало, любга — любовь, приясь — приязнь, бгаясь — боязнь, и т.д., и т.п.

Практически одинаковы, во всяком случае, очень созвучны на русском и на санскрите слова, означающие степень родства. Мы их уже называли и поэтому повторяться не будем.

Без особого труда прослеживаются производные от тех или иных слов. Санскритское слово гопан — это ничто иное, как пан. От пана произошли слова чепан и жупан. От рупья — рубить — произошло слово рубль, десятая часть разрубленной на десять частей серебряной гривны. В «Правде Ярослава» (XI в.) мы встречаем не сохранившееся до наших дней слово куна (число, счет). Аналог ему в санскрите — слово кунна. А вот как трансформировалось в санскритском русское слово юный. Сначала это было слово яни, затем оно превратилось в янис, пока, наконец, не стало словом юван, что означает существительное юность.

Что до слова казак, то аналога в санскрите ему, естественно, нет, так как исход ариев в Индию произошел задолго до появления такого феномена, как казачество. Казачество — как народность. Казачество — как образ жизни.

Большинство историков выводит это слово из татарского, хотя в татарском (тюркском) языке, в современных его наречиях, этого слова нет. Иловайский выводил его из казаров. У Константина Багрянородного (X в.) мы видим вариант «казахи», в наших летописях — другой вариант «касоги». Достоверно одно: казаки издревле представляли собой оплот великого славяно-русского племени, обитая со стародавних времен практически в тех же местах, что и ныне.

Мы уже упоминали о внедрении Сарматов в среду Меотов, то есть славян в среду тюрков, потомков легендарного Турана, когда, собственно, и появился смешанный славяно-туранский тип особой народности — торетов, торпетов, торков. В V в., после нашествия Гуннов, большинство из них оказалось между Волгой и Яиком (Уралом), куда вместе с ними перешли из наших мест и так называемые «торческие» погребения. По правую сторону Волги они распространились до верхне-донской лесостепи, где арабские источники VIII века обнаруживают сакалибов, а персидские, спустя сто лет, — брадасов — бродников.

Оседлая часть этих племен, оставаясь на Кавказе, подчинялась то гуннам, то болгарам, то козарам (хазарам), в царстве которых Приазовье и Тамань назывались Землей Касак. Константин Багрянородный писал название этой земли (948 год) согласно греческому произношению — Касахия. Персидский географ, спустя 30 лет, сохранил его практически без изменения.

После апостольской проповеди святого Кирилла (860 год) в Земле Касак восторжествовало христианство. Случилось это даже раньше, чем оно пришло на Русь. По всему Приазовью и Дону зазвучала славянская речь. Об этом хорошо были осведомлены греки, и они дали автору Четьи Миней основание утверждать, что жители Приазовья, коих «греки козарами, римляне же газарами называли», были «народ скифский языка славянского».

А теперь раскроем «Историю о Донском Войске» за 1814 год, чтобы прочитать в ней о тех, кого в истории называют первыми казаками: «...сие Войско издревле называлось Донскими казаками, а земля их Казакией, ибо на персидском языке Казак значит Скиф».

Казачий антропологический тип, как и казачья разговорная речь, изначально формировались в обстановке количественного преобладания славян, однако до настоящего времени в казачьей среде сохранилось немало чисто туранских физических черт, оригинальных вкраплений слов и особых характерных только для казаков оборотов речи.

Наиболее ярким примером особенностей казачьей лексики является отсутствие в ней форм среднего рода. Из всех языков оно было характерно только для скифской и казачьей лексики, и лишь сравнительно недавно, под воздействием русской грамматики, в казачьих наречиях появились слова среднего рода.

Как много открытий можно совершить, имея лексику на службе истории!

 

37. Уроки истории (вместо эпилога)


Еще не все излучины изучены,
И Калка много раз изменит русло,
Где, битвы ожиданием измученный,
Стою я между спешившихся русских,
Не киевлян, курян и белгородцев,
А воинов заступницы небесной,
Готовых до победного бороться
Под пиками ощерившихся бесов.


Еще палят костры дозоры вражии,
И аргамак не сбил свои подковы.
Устало камни двигая овражками,
Течет река по полю Куликову,
Куда, придя с погаными сражаться,
Сбираю я в полки победной рати
Не москвичей и даже не рязанцев,
А попросту по крови близких братьев.

Еще дымится в медных чанах варево
В последнем русском стойбище Кучума.
Целуя меч убитого товарища,
Я облачаюсь в ратную кольчугу,
Затем ли, чтоб, спустя четыре века,
Все обернулось снова старой драмой,
Когда лавиной двинутся абреки
Убить меня под знаменем ислама?

Эдуард Широкобородов.
Кубань, Староминская, 2000 год.



В Дрезне гранитный щебень используют в промышленном строительстве.