Биография Фото Проза Поэзия

Последний Рубикон

Документальное повествование о Гражданской войне на Кубани

Несколько лет тому назад в музей обратилась староминская казачка Лидия Михайловна Пятак с просьбой помочь ей в розысках хоть кого-нибудь из родственников полковника Сухенко, воевавшего в 1920 году в окрестных плавнях против красных. Полковник был пылко влюблен в староминскую учительницу Зинаиду (большего о ней мы, к сожалению, ничего не знаем) и, несмотря на подстерегавшую его в станице на каждом шагу опасность, часто наведывался к ней вечерами в утопавший в густом вишняке белый домик с голубыми ставнями.

Поутру окна домика светились стыдливой улыбкой. Раздвигались цветастые занавески, и в стекла заглядывалась полыхающая красным цветом герань. Но настоящее счастье приходило в этот домик ночью, когда окна наглухо закрывались ставнями, а ставни запирались прогонычами. Зинаида зажигала в изголовье кровати тусклый каганец, полковник снимал с себя скрипучую портупею, и в пышных пуховых перинах поселялась горячая любовь.

Отец Лидии Михайловны был другом Сухенко, и именно он отговорил своего друга прийти на похороны умершей от тифа возлюбленной. За Сухенко была объявлена настоящая охота, и если бы он появился в станице, его бы тотчас схватили. Умирая, Зинаида передала своему соседу, отцу Лидии Михайловны, икону Богородицы с просьбой вручить ее при случае своему возлюбленному. Случая не представилось, а спустя тридцать с лишним лет, уже перед своей кончиной, отец передал икону дочери, наказав ей разыскать, если представится возможность, Сухенко в Америке, куда он, по слухам, эмигрировал вместе с другими кубанскими казаками в 20-м году. Шел 53-й год, и об исполнении наказа родителя не могло быть и речи.

Но вот времена переменились, и Лидия Михайловна, вспомнив о предсмертном наказе отца, обратилась к нам за помощью. В это время в краевой прессе промелькнуло сообщение о посещении Краснодара делегацией казаков из зарубежья. В числе приезжавших казаков был некто Сухенко. Через казачьего атамана Громова мы узнали американский адрес заокеанского гостя и уже через месяц получили от него ответ на наше письмо. Николай Поликарпович Сухенко оказался внучатым племянником полковника Алексея Христофоровича Сухенко.

Нет, в Америку полковник не эмигрировал: он застрелился в плавнях, будучи тяжело раненным, чтобы не попасть в руки красным. Более подробными сведениями о своем двоюродном дяде Николай Поликарпович не располагал, но сообщил, что прямых потомков у дяди не осталось. Лидия Михайловна предложила ему принять хранящуюся у нее семейную реликвию. Тот ответил согласием.

Через год активной переписки Лидия Михайловна получила от четы Сухенко приглашение побывать у них по гостевой визе в штате Нью-Джерси. Еще через год ее поездка состоялась. В дар музею Лидия Михайловна привезла казачий архив в составе 120 предметов музейного значения. В том числе — полный комплект литературно-исторического журнала, более двадцати лет издававшегося под редакцией атамана Кубанского казачьего войска за рубежом, генерального штаба генерал-майора Вячеслава Григорьевича Науменко.

Листая страницы журнала, прикасаемся сердцем к страницам казачьей истории. В них нет ни грана желчи — только сухая констатация фактов. Полыхает степь вселенским пожаром. Мечутся в степи, обезумевшие от выстрелов, кони. Сидят в седлах, сросшиеся с лошадьми, люди. Не зря их древние греки считали кентаврами.

И были среди них свои герои, и были свои предатели. И обагрилась кровью земля, и разверзлась под ними твердь. И все — и герои, и предатели — стали жертвами красного террора, заложниками ложной коммунистической идеи.

Вечная всем память.

*

В ноябре 1917 года определенно выяснилось разделение Кубанского казачества на две части. Умудренные жизнью старики видели, к чему ведут Россию, а с нею и казачество, «завоевания» революции, и с тревогой смотрели в будущее. Возвращавшаяся с фронта молодежь, напротив, была пропитана, в своей массе, внушенными ей на митингах идеями и верила в броские лозунги большевиков. Молодежь поддерживало иногороднее население края.

Раскол между отцами и детьми особенно сильно проявился на декабрьской сессии Кубанской Рады, где на призыв стариков оградить родной край от разорения его большевиками, молодые казаки ответили категорическим отказом. Мол, воевать с солдатами, с которыми мы три года ели одни сухари и спали под одной шинелью, ни за что не будем.

Между тем, большевики времени зря не теряли. Они ввели в Екатеринодар прибывший с Кавказского фронта лояльный им 2-й запасный артиллерийский дивизион, насчитывающий в своих рядах 3.500 солдат, а узловые станции Владикавказской железной дороги, Кавказскую и Тихорецкую, заняли силами пробольшевистски настроенной 39-й пехотной дивизии.

В распоряжении Войскового Атамана было всего лишь до пятисот человек: две сотни Кубанского Гвардейского дивизиона, сотня Черкесского конного полка да две Кубанские запасные сотни. Силы, как видим, были не равны.

В этих условиях Войсковой Атаман принял единственно верное решение: разоружить артиллерийский дивизион, а солдат распустить по домам, Распоряжение его было исполнено. К сожалению, действия Войскового Атамана и Кубанского Правительства не всегда были столь же решительными и последовательными. Мы в этом еще не раз убедимся.

И большевики, и правительство одинаково уповали на прибывающие с фронта Кубанские части. 27 ноября 1917 года приказом Войскового Атамана была установлена должность Командующего войсками Кубанской области и сформирован Полевой штаб. Командующим войсками был назначен генерального штаба генерал-майор Черный, а начальником Полевого штаба генерального штаба полковник Науменко. Не было только самих войск, которые еще только предстояло создать.

Возвращающиеся с фронта казаки уходили по домам и уносили с собой оружие, а накапливающиеся на станциях все в больших количествах эшелоны с солдатами, напротив, оставались вооруженными, явно тяготея к большевикам. Полевым штабом, тем не менее, был разработан план обороны края и вытеснения из него большевиков. Опора делалась на 1-й Черноморский полк во главе с доблестным командиром, войсковым старшиной Бабиевым.

Черноморцы пришли на Кубань в полном порядке, не разоружились и не разошлись по домам. Именно им было поручено занять станции Кавказскую и Тихорецкую и приступить к выполнению возложенной на них задачи — разоружению проходивших через них эшелонов. Однако здесь воспротивились пластуны 22-го пластунского батальона, потребовавшие безоговорочно пропускать «товарищей солдат». Черноморцы заколебались, и их пришлось распустить по домам.

Оставалась одна надежда — на добровольцев и партизан. К этому времени в Екатеринодаре скопилось немало пришлого люда, не желавшего подчиняться большевикам и бежавшего от них из занятых ими губерний. Наличие такого элемента давало надежду на успешное формирование добровольческих и партизанских отрядов.

С первых чисел декабря к формированию 1-го партизанского отряда приступил войсковой старшина Галаев. С середины декабря началось формирование 2-го партизанского отряда, которое было поручено бывшему командиру армейского авиационного отряда капитану Покровскому.

Разные личности приходили как в революцию, так и в стан ее противников. Галаев был из кубанских казаков, а Покровский происходил из дворян и к казачьему движению примкнул совершенно случайно. Именно из-за таких, как Покровский, неказаков, формирование добровольческих частей шло очень медленно. Впрочем, не только, наверное, поэтому.

Имена «доброволец» и «партизан» популярностью в казачьем крае не пользовались. Казаки относились к ним с подозрением. В результате к концу декабря в отряде войскового старшины Галаева насчитывалось всего 200 человек. У капитана Покровского и вообще было меньше сотни.

*

К концу года власть Кубанского Правительства фактически распространялась лишь на Екатеринодар и ближайшие к нему станицы. Узловые станции Кавказскую и Тихорецкую снова заняли большевики, а в самом Екатеринодаре расположилась пехотная дружина в составе 2.000 штыков, явно настроенная в пользу большевиков. От нее было решено избавиться в первую очередь. Задачу ликвидации дружины возложили на отряд капитана Покровского.

Разоружение дружины прошло успешно. Сопротивление оказали только два или три человека, причем один дружинник, как докладывал Войсковому Атаману Филимонову и Председателю Кубанского Правительства Бычу капитан Покровский, был убит.

Позднее, уже в эмиграции, бывший Кубанский Атаман генерал Филимонов, вспоминая об этом эпизоде, ссылался на свидетельства другого офицера, который утверждал, что дружина была разоружена без какого бы то ни было противодействия со стороны дружинников, никто при этом не был убит, а капитан Покровский при разоружении вообще не присутствовал.

Как видим, бывший летчик явно страдал беспамятством, а точность в изложении исторических событий — первейшее условие их достоверности. Объективности ради надо признать, что удача в это время была всецело на стороне красных, и любое преувеличение тактических успехов только усугубляло положение Кубанских частей.

К середине января 1918 года большевики стали накапливаться на станции Тимашевская, прибирая к рукам единственный остававшийся в распоряжении законного правительства крупный железнодорожный узел Кубанско-Черноморской железной дороги и угрожая оттуда непосредственно Екатеринодару. Необходимо было очистить Тимашевскую от большевиков. Задачу эту возложили опять на Покровского.

Его отряд с бою взял Тимашевскую и разоружил стоявшие там два солдатские эшелона. Это был очередной тактический успех, пусть и значительный, и преувеличивать заслуги Покровского мы не будем. Военную стратегию на весах удачи не взвесишь, а стратегически белые в это время явно проигрывали. Красный главком Сорокин упорно приближался к Екатеринодару, и, казалось, не было на Кубани силы, чтобы остановить его победное продвижение.

Остановить Сорокина можно было только силами прибывающих с фронта солдат, однако солдаты были в конец распропагандированы и служить законному правительству не желали. Накапливающаяся в Екатеринодаре солдатская братия могла в любой момент взорвать обстановку, и в этих условиях Войсковым Атаманом было дано распоряжение пропускать солдатские эшелоны через Екатеринодар без остановок на станции, а в случае невыполнения приказа принимать меры к их разоружению.

Решение было принято совершенно правильное, однако твердости Атаману хватило не надолго. Большей твердостью обладали, как нам кажется, некоторые из его соратников, но они находились на рядовых ролях и помочь Атаману могли только опосредованно. Покажем это на двух взаимосвязанных один с другим примерах.

Один из солдатских эшелонов не выполнил распоряжения Войскового Атамана — остановился и не сдал оружие. Тут же был вызван отряд войскового старшины Галаева, при подходе которого эшелон со стрельбой двинулся на Тихорецкую. Пришлось обстрелять «товарищей солдат» из пулеметов. Паровоз, пуская клубы пара, прибавил ходу.

На следующий день в Тихорецкой были устроены торжественные похороны «жертв революции», а комиссар Сорокин от имени Революционного комитета Черноморской республики позвонил по телефону в Полевой штаб полковнику Науменко и пригрозил расправиться с Кубанским Правительством.

Начальник Полевого штаба, чьи воспоминания мы сейчас используем, ответил Сорокину по телефону: «Милости просим. Встретим с почетом». От злости Сорокин чуть было не оборвал зуммер, а Краевая Рада, поставленная в известность о состоявшемся разговоре между Сорокиным и Науменко, ответ начальника Полевого штаба одобрила.

И все же массового прилива рядового казачества в партизанские отряды не наблюдалось, и это обстоятельство побудило Командующего войсками генерала Черного просить об освобождении его от занимаемой должности, поскольку без участия казачества он в успех борьбы не верил. Началась настоящая чехарда с кадровыми назначениями: за короткое время в войсках сменилось три командующих. Над Екатеринодаром по-настоящему сгустились тучи.

Через своих агентов Полевым штабом было получено известие о готовящемся крупном наступлении красных со стороны Новороссийска. Войсковому старшине Галаеву с его отрядом было поручено задержать противника в районе Энема. И не просто задержать, но и по возможности разгромить его на подступах к Екатеринодару. Задача эта была им блестяще выполнена.

 

*

Бой под Энемом длился несколько дней и окончился убедительной победой белых. Это был уже не просто тактический успех, и мы остановимся на этом сражении подробнее. В любом бою важно во что бы то ни стало навязать противнику свою инициативу, и закрепившемуся на Чибийском мосту через Кубань отряду белых это вполне удалось. Притом весьма малыми силами.

Отряд красных насчитывал четыре тысячи человек и по численности намного превосходил отряд Галаева. Спешившись с железнодорожных платформ, красные были вынуждены занять оборону под пристрельным огнем пулеметов Галаева. Оказавшись в тисках болот, а главное, перед лицом шестисот бесстрашных партизан, они были начисто лишены возможностей для маневра и, потеряв убитым своего главковерха, отступили, оставив в руках противника 16 тяжелых и легких орудий, десятки пулеметов и сотни пленных.

Но и партизаны понесли невосполнимую потерю: уже при отходе красных был смертельно ранен войсковой старшина Галаев.

В память о главном герое боя 1-й партизанский отряд был назван его именем, а принявший после гибели Галаева команду его отрядом капитан Покровский был представлен Войсковым Атаманом в полковники.

В результате успешных действий белых под Энемом у красных была напрочь отбита охота наступать со стороны Новороссийска, а у белых обозначился новый прилив добровольцев в отряды. По инициативе начальника Полевого штаба полковника Науменко началось формирование нового, третьего по счету, Партизанского отряда, и к концу января в нем насчитывалось уже 600 человек.

Но главным итогом успеха явилось то, что подбодренные им казаки Таманского и Ейского отделов вняли призывам бывшего члена Государственной Думы всех четырех ее созывов, Комиссара Временного Правительства на Кубани до времени его свержения, подъесаула Бардижа, и стали сотнями вступать в создаваемые им отряды Верных Казаков.

В короткий срок белые захватили в свои руки обширный район от станицы Староминской на севере, до Приморско-Ахтарской на западе и почти до Крымской — на юге. Вся Кубанско-Черноморская железная была очищена от большевиков. Власть белых заметно укрепилась.

Встал вопрос дальнейшего наращивания успеха, а значит, укрепления боеспособности Кубанских частей.

В середине февраля Войсковым Атаманом было созвано совещание, на котором присутствовали некоторые члены Правительства и наиболее видные члены Законодательной Рады. На совещание был вынесен вопрос о Командующем войсками.

Председатель Рады Рябовол, к которому накануне являлась депутация от отряда Покровского с ходатайством за своего командира, высказался за кандидатуру Покровского. Его поддержал член Рады Калабухов. Мотивировка была одна: Покровскому верит фронт.

Председатель Правительства Быч был менее решителен, но тоже поддержал Покровского. На нет, мол, и суда нет: приходится мириться с отсутствием альтернативы.

Категорически высказались против кандидатуры Покровского, как человека для Кубани абсолютно случайного, члены Рады Сушков и Скобцов, указавшие на более подходящего кандидата — генерала Эрдели.

Член Правительства по военным делам Успенский так же решительно высказался против Покровского, заявив, что он ему не верит и, в случае его назначения, будет просить о своем освобождении от должности. Между тем, присутствовавший на совещании генерал Эрдели свою кандидатуру отклонил и поддержал кандидатуру Покровского. Его голос оказался решающим.

Выслушав всех присутствующих, Войсковой Атаман пригласил из соседней комнаты находившегося там Покровского и объявил ему о назначении его Командующим войсками. Сказал, что к нему сейчас обращены все надежды кубанцев.

Полковник Покровский поблагодарил за назначение и очень уверенно заявил, что непременно спасет Кубань. Имя последнего Командующего войсками, генерала Гулыги, при этом не упоминалось, и о причине его замены не было сказано ни слова.

 

*

Высокое самомнение — это верный признак амбициозности, а амбициозность — враг объективности. Впрочем, наш рассказ не об амбициозных личностях типа Покровского, а о ярких представителях Староминского казачества, навечно вписавших свои имена в историю гражданской войны, хотя и воевали они не на стороне красных.

Однако, как говорится, всему свое время, или, как утверждал библейский пророк Екклесиаст, «каждой вещи свой час под небесами». Их час еще не пробил. Их звезда пока не взошла.

В середине февраля Войсковой Атаман и Председатель Правительства выехали на заседание Черноморской Рады в станицу Брюховецкую, на которой намечалось еще больше всколыхнуть казаков, поднять их на противостояние красным. Однако заседание Рады было прервано ввиду неблагоприятного развития событий на Тихорецком фронте.

Положение под Тихорецком было и вправду аховое. Назначенный Покровским начальником отряда на Тихорецком направлении полковник Камянский проявил нераспорядительность, и когда большевики перешли в наступление, а с фланга, со стороны станицы Березанской, ударил сотник Одарюк с признавшими Советскую власть березанцами, его отряд был захвачен врасплох и откатился на юг от Выселок.

Предполагавшееся наступление белых на Кавказскую не состоялось, более того, началось поспешное отступление их к Усть-Лабинской. Пополнившие отряд казаки стали разбредаться по домам.

Прискорбнее, однако, было другое: началось неожиданное разложение в Черномории. Бардиж со своими Вольными Казаками рвался на воссоединение с Донскими партизанами, но его не пропустили староминские нейтралисты, и все достигнутые до этого успехи пошли насмарку.

На роли староминских нейтралистов в разложении отрядов Вольных Казаков мы еще остановимся, а сейчас попытаемся обрисовать обстановку в целом.

Под воздействием красных агитаторов Вольные Казаки замитинговали, и их отряды стали быстро разваливаться, однако нельзя же всерьез утверждать, что власть на Кубани к этому времени держалась исключительно на отрядах Бардижа?

Только просчетами командующего Кубанскими частями Покровского можно было объяснить непонятный простому кубанскому обывателю феномен, когда вся Кубанская область, за исключением Екатеринодара и ближайших к нему станиц, в считанные месяцы оказалась в руках красных.

Спокойным было одно только Новороссийское направление, однако оно в корне изменить обстановку не могло: по мере отхода Кубанских частей на юг район Екатеринодара стремительно сокращался.

Еще более неблагоприятная обстановка складывалась у наших соседей на Дону и на Тереке. На Дону красные заняли Новочеркасск, но еще раньше, из-за боевых неудач, а главное, из-за того, что рядовые казаки пошли за красными, застрелился Войсковой Атаман генерал Каледин. Походный Атаман генерал Попов ушел со своим отрядом в Сальские степи.

За Дон ушел также генерал Корнилов со своей Добровольческой Армией. По слухам, он имел успешный бой с большевиками в районе Среднего Егорлыка в Ставропольской губернии, но куда направился дальше, на Кубань или Терек, было неизвестно.

Помощь Тереку была даже более необходима, чем Кубани: Терский Атаман Караулов был убит большевиками, и Терек изнемогал под властью красных.

Однако и на Кубани положение белых было незавидным. В этих условиях в атаманском доме в Екатеринодаре было назначено совещание, на рассмотрение которого был вынесен один вопрос: что делать?

Ох, уж этот вечный для русской, постоянно рефлексирующей, интеллигенции вопрос. К сожалению, для кубанцев этот вопрос оказался роковым.

Есть в обиходе нашей интеллигенции и еще один подобного рода вопрос: кто виноват? Его мы оставим пока за скобками.

 

*

На совещании, о котором мы сейчас говорим, присутствовали Войсковой Атаман полковник Филимонов, Командующий войсками полковник Покровский, Начальник Полевого штаба полковник Науменко, начальник Войскового штаба полковник Галушко. Запомним эту новую для нас фамилию.

От Рады и Правительства на совещание были приглашены председатель Рады Рябовол, члены Рады Каплин и Бардиж, доктор Долгополов, Председатель Правительства Быч, член Правительства по Военным делам полковник Успенский, член Правительства Паша-Бек.

От военных — генерал от кавалерии Эрдели, есаул Савицкий, начальник Кубанского военного училища полковник Кузнецов, командир Черкесского полка полковник Султан Келеч Гирей, командир Гвардейского дивизиона полковник Рашпиль.

Как видим, собрание было весьма представительное.

Войсковой Атаман обрисовал общее положение в крае и предоставил слово для доклада Начальнику Полевого штаба полковнику Науменко. После доклада Начальника Полевого штаба, несколько дополненного Командующим войсками, Войсковой Атаман попросил высказаться присутствующих.

Стенограмма совещания не велась, но возникший на нем диалог записал полковник Науменко. Приведем его запись в сокращении.

Быч: Уходить надо не только отряду, но и Правительству, и Раде. Отойти и переждать, пока не окончится власть большевиков.

(Обратим внимание на безвольный призыв Председателя Правительства «отойти и переждать, пока не окончится власть большевиков». Что это, если не проявление полной деморализации политической воли правительства? И когда? Когда эту волю необходимо было собрать в единый кулак, ибо только таким образом можно было переломить неблагоприятно складывающуюся обстановку).

Каплин: Уходить надо обязательно, ибо только таким образом мы сможем спасти положение.

(Читай: «свое положение». По большому счету речь шла совсем не о том, чтобы спасти положение, а о том, чтобы спасти свои шкуры).

Долгополов: Дать паспорта и расходиться. Рассыпаться по ближайшим станицам.

Покровский: Рассыпаться ни в коем случае нельзя. Уход из города — это маневр для продолжения борьбы. Проходя по станицам, мы пополнимся оружием и боеприпасами, сохраним боеспособность. Отход — это единственный шаг, как с военной, так и с государственной точки зрения.

Рябовол: Власть должна непременно сохраниться. Отрядам надо отойти, но отойти недалеко, не доходя даже до Лабы. Пробиваться в Новороссийск нельзя — с голоду умрем. Подаваться к черкесам — пропадем от рук черкесов.

Эрдели: Надо признать, что город нам и впрямь не удержать: для этого у нас нет ни людей, ни оружия. По пути отряд усилится хотя бы оружием. Что касается Правительства, то ему тоже надо идти: очень ценно будет услышать его голос из трущобы. Когда большевизм будет умирать, Правительство, опираясь на войска, сможет его добить.

(Такую вот, прямо скажем, весьма неблаговидную роль отвел генерал Эрдели Кубанскому Правительству. Это была роль трусов).

Вот и подошли мы вплотную к вопросу, оставленному нами выше за скобками: кто виноват? Для нас ответ на него лежит на поверхности: конечно же, сами кубанцы.

Это для рефлексирующих русских интеллигентов ответы на эти простые, в сущности, вопросы лежат за пределами разумения. Для самобытного писателя начала двадцатого века Василия Розанова ответы на них были очевидны. Как это — кто виноват? Мы же и виноваты. Что значит, что делать? Летом варить варенье из садовой клубники, а зимой пить чай с этим вареньем. Другими словами, делать дело. Какая, право, удивительно емкая антитеза представлена в этом призыве!

 

*

В выступлении генерала Эрдели на совещании у Войскового Атамана слышалось плохо скрытое раздражение действиями, точнее было бы сказать, бездействием, Кубанского Правительства, которое не предприняло никаких реальных действий, чтобы укрепить свою власть в Кубанской области.

Не случайной, поэтому, выглядела нервная реплика Каплина в ответ на выступление генерала Эрдели: «Правительство не может править откуда-то».

Почему же не может, если это правительство в изгнании?

Спустя несколько лет, уже в эмиграции, бывший Атаман Филимонов, ссылаясь на «единодушие» совещавшихся в вопросе об оставлении Екатеринодара, особо подчеркивал мнение Эрдели, который, будучи представителем Добровольческой армии на Кубани, «решительно высказался за необходимость оставления Екатеринодара и не изменил своего мнения даже после прибытия к нему офицера от генерала Корнилова с известием о движении Добровольческой армии на Кубань».

Этим обстоятельством, утверждал Филимонов в своем письме, опубликованном в журнале «Казачьи Думы» № 27 за 1924 год, категорически опровергался жестокий упрек генерала Деникина в трусливой поспешности оставления Кубанским Правительством города Екатеринодара.

Ошибочное представление о положении дел на Кубани и поведении Кубанского Правительства при вынужденном отступлении из Екатеринодара, делал вывод автор письма, создали у добровольцев предубеждение против Кубанских верхов и в самом начале испортили добрые отношения между ними.

Вопрос о том, была ли «трусливая поспешность оставления Екатеринодара», о которой писал во втором томе «Русской смуты» генерал Деникин, мы оставим открытым. Одновременно продолжим ознакомление с высказываниями участников злополучного совещания у Войскового Атамана. На деле они были не такие уж и единодушные.

Председатель Рады Рябовол сокрушался, что намеченный в связи с предполагаемым отходом (значит, слухами о нем уже полнился город?) «завтрашний сбор Рады» (речь идет о Краевой Раде) очень неуместен, так как Рада «наверняка объявит нас низложенными и назовет всех изменниками».

В другом месте он обращался к вопросу о возможной защите Екатеринодара. Именно Рада, и только Рада, должна решить этот вопрос, настаивал выступающий.

И уже под самый конец совещания, после того, как были подведены его итоги, Рябовол снова попросил слово: «Завтрашнее заседание Рады должно быть посвящено перерыву в ее работе и реализации Радой своих сил. Раду надо обязательно распустить, а через три недели ее все равно уже будет не собрать. Вот и не придется тянуть за собой в поход 36 членов Рады».

Войсковой Атаман во все время этого обмена мнениями угрюмо молчал и только внимательно слушал выступавших. Вряд ли он тяготился изменнической позицией власти, вряд ли боялся возможного приговора Рады. Да и не предвиделось никакого приговора, потому что воля Рады была так же парализована, как и воля других ветвей власти. И, прежде всего, самого Войскового Атамана.

Не пройдет и года, и полковник Филимонов передаст атаманскую булаву полковнику Успенскому.

Еще меньше понадобится времени, чтобы от полковника Успенского этот символ атаманского правления перешел к полковнику Букретову.

Букретов вскоре «заболеет» и в соответствии с Конституцией передаст атаманские полномочия председателю правительства, которым был в это время Иванис. Тот и вообще на Кубани практически не правил, и имя его в кубанской истории осталось малоизвестным.

Это был крах атаманской формы правления на Кубани, и мы на нем еще остановимся. А сейчас подчеркнем, что чехарда со сменой власти отнюдь не способствовала сплочению здоровых сил перед лицом красной угрозы.

Началась же эта напасть 22 февраля 1918 года, когда было прннято роковое решение оставить Екатеринодар.

Запомним эту трагическую в истории Кубани дату.

 

*

Объективности ради, приведем выступления всех участников совещания у Войскового Атамана. Обратим внимание на то, как упорно противопоставляются на совещании казаки с одной стороны и иногородние и горцы — с другой.

 

Отношение к иногородним и горцам на бытовом уровне еще можно было бы как-то понять, но на уровне властных структур сама постановка вопроса была провокационной. Это был оселок, на котором на Кубани правилась разрушительная идея самостийности. И это была трагедия.

Кузнецов: Силы противника растут: уже прибыли матросы-черноморцы. Офицеры находятся между молотом и наковальней: им надо обязательно идти в наши отряды. По пути отхода отрядов можно получить оружие и патроны: у казаков Кубанской области насчитывается до 300 тысяч винтовок. Лошадей можно купить или реквизировать.

Каплин: Лучше реквизировать, но отбирать надо только у иногородних.

Кузнецов: О направлении отхода говорить не приходится. Его вообще никто не должен знать, кроме Командующего войсками и Начальника Полевого штаба. Направление на Горячий Ключ не подходит вследствие недостатка фуража. Взять Новороссийск будет нетрудно, однако оборонять его, особенно при десантировании противника с боков, окажется очень сложно. Лучше всего было бы идти вдоль хребта.

Султан Келеч Гирей: Я согласен с полковником Кузнецовым насчет направления вдоль хребта. Идти через аулы будет не безопасно.

Бардиж: Идти надо только казакам, иногородних с собой ни в коем случае не брать. Нет сомнения в том, что Правительству тоже надо идти. Дойти надо хотя бы до Крымской: там есть снаряды и патроны. Уходить далеко не следует, могут появиться внешние причины: по слухам, немцы находятся в Киеве, Севастополе и Одессе. Реквизицию надо проводить в широких размерах. Население жаждет силы. Но отбирать лошадей следует только у иногородних.

Савицкий: Насчет силы целиком и полностью согласен с подъесаулом Бардижем: надо тряхнуть одну-две станицы. На это уйдет два дня, а затем надо будет немедленно призвать людей на фронт. Надо нажимать. Такое ведь нами еще не испытано. Вот и требуется показать свою силу.

Паша-Бек: Казаки с отрядом не пойдут. Мы останемся только с одними добровольцами. Да и те рассосутся по станицам и аулам, а к нам никто не придет.

Галушко: Вопрос отхода сильно осложнит проблема с продовольствием. Понадобится масса повозок. В этом отношении Новороссийское направление и впрямь предпочтительнее.

Каплин: Если идти на Новороссийск, то надо идти до конца, а останавливаться на полпути нет никакого смысла.

Войсковой Атаман: Хочу прояснить вопрос продовольствия. Отряд численностью в 1000 человек любая станица один-два дня прокормит без всякого труда, так что недостатка в продовольствии мы терпеть не будем.

Движение вдоль хребта, продолжал Атаман, будет затруднительно, главным образом, из-за разливов. Там, где сегодня курица пройдет, завтра будут тонуть люди. Однако окончательный план должен быть выработан Полевым штабом. Казачья часть Рады и Краевого Правительства должна следовать с отрядом. Иногородних членов Рады с собой не брать.

События, подытоживает свое выступление Войсковой Атаман, развиваются очень быстро Возможно, выступать придется уже завтра. На все у нас не больше суток. К эвакуации мы должны подготовиться не позже завтрашнего вечера. Может ли штаб подготовиться за сутки?

Покровский: План мы подготовим, но выполнить его будет трудно. Добровольцы готовы воевать, но не грузить обозы...

Кузнецов: Надо выяснить, кто идет — пол и возраст. Есть данные, что пойдут женщины и дети.

Рябовол: Это недопустимо. Идти должны только мужчины — рабочие и воины.

Взвесив все «за» и «против», Командующий войсками из пяти возможных путей отхода остановился на направлении вдоль хребта. Путь движения был намечен через аул Шенджий, станицы Пензенскую, Абхазскую, Хадыженскую, Абадзехскую, Спокойную, Передовую и Удобную. Конечной целью — в Баталпашинский отдел.

Каждый из выступающих в поход добровольцев мог рассчитывать на двухдневный запас продовольствия. Впоследствии каждый должен был отвечал сам за себя.

Движение отрядов с Тихорецкого и Черноморского направлений было определено через Кубанский железнодорожный мост на аул Тохтамукай. Кавказский отряд должен был отходить на тот же аул через Пашковскую переправу.

Отряд с Новороссийского направления должен был двигаться вдоль железной дороги на Энем и далее по грунтовой дороге на Тохтамукай. До Тохтамукая каждый отряд должен был двигаться самостоятельно. В Тохтамукае было указано их сосредоточение.

Соответствующий приказ был разослан 24 февраля с указанием, что исполнению он будет подлежать по особому приказанию.

 

*

Час «Ч» пришелся на 5 часов вечера 28 февраля. С наступлением темноты из города потянулись обозы, а по городу было разбросано соответствующее воззвание. В нем сообщалось, что Кубанская Законодательная Рада, Кубанское Краевое Правительство и Войсковой Атаман без боя покидают Екатеринодар, жители которого «не смогли защитить своих избранников».

Лишившись свободы, земли и добра, говорилось в воззвании, вы поймете свои ошибки и прозреете. И когда вам сделается слишком тяжко, вы принуждены будете взяться за оружие, и вспомните про нас, чтобы прийти к нам и вместе с нами составить силу, которая разгонит и растопчет насильников.

Какие, однако, пустые слова нашли наши вожди для оправдания сдачи ими столицы края. И не просто столицы, а по существу укрепленной военной базы.

Переправа через железнодорожный мост на Кубани закончилась лишь к рассвету 1-го марта, после чего на мосту было устроено крушение двух пущенных навстречу друг другу поездов. Всего из города вышло около 5000 человек, в том числе более 3000 человек боевого элемента.

3 марта отряд без боя занял станицу Пензенскую. И тут из ближайших к Екатеринодару аулов прискакало несколько черкесов с известием о том, что восточнее Екатеринодара в течение уже нескольких дней слышна артиллерийская стрельба. Было ясно: к Екатеринодару движется Добровольческая армия генерала Корнилова.

6 марта Кубанский отряд повернул для соединения с Добровольческой армией. Было решено, демонстрируя против Екатеринодара со стороны аула Тохтамукай, переправиться через Кубань восточнее города у станицы Пашковской и оттуда соединиться с корниловцами. Задача демонстрации была возложена на отряд полковника Кузнецова, состоявший из 200 всадников и усиленный двумя орудиями и четырьмя пулеметами. Однако связь с отрядом вскоре прервалась.

Для занятия Пашковской переправы был выслан батальон Кубанского стрелкового полка. Батальон захватил плацдарм и, переправившись на правый берег Кубани, закрепился. В течение двух дней он удерживал занятый плацдарм, но под натиском красных был вынужден отступить.

Между тем, сведений о том, где находится армия Корнилова, ни откуда не поступало. На вызовы радиостанции никто не отвечал. Настроение кубанцев было подавленное.

Люди не понимали причины движения взад-вперед. Подавленность еще больше усилилась, когда стало известно, что полковник Кузнецов, не исполнив возложенной на него задачи, ушел в неизвестном направлении, уведя с собой лучшую часть конницы.

Вечером 9 марта Войсковой Атаман собрал совещание, на которое были приглашены высшие войсковые начальники. Было решено продолжить движение в восточном направлении. В ту же ночь отряд двинулся на аул Гатлукай.

На мосту через реку Псекупс передовые части отряда были встречены сильным артиллерийским, ружейным и пулеметным огнем красных. Бой длился в течение всего дня 10 марта и не привел к успеху. Огнестрельные припасы быстро подходили к концу. Было ясно, что если отряд и перейдет через Псекупс, до Баталпашинского отдела ему не дойти. Было решено изменить первоначальный план и идти на Черноморское побережье.

Не будем гадать, далеко ли удалось бы продвинуться отряду, но действовал отряд героически.

Тесня красных, белые двигались на станицу Калужскую. Верстах в десяти от нее они встретили сильное сопротивление красных. Из опроса пленных выяснилось, что большевики сосредоточили в районе станицы сильный отряд пехоты с артиллерией, но это белых не остановило.

Разгорелся жаркий бой, предсказать исход которого было невозможно. Ружейный и пулеметный огонь противника наносил наступавшим чувствительные потери. По счастью, артиллерия действовала лишь морально, давая постоянные перелеты. В самый критический момент боя по своей инициативе выдвинулся и перешел в наступление отряд полковника Улагая. За ним показались густые цепи: это выстроившиеся в несколько линий раненные и обозные, а также члены Правительства и Рады, в большинстве своем безоружные, обозначили видимость широкого наступления.

В результате бой был выигран. Красные в панике отступили к станице Калужской. И тут пришло известие о том, что в аул Шенджий прибыл разъезд от генерала Корнилова.

14 марта для встречи с Командующим Добровольческой Армией выехал Командующий Кубанскими войсками, произведенный Войсковым Атаманом в чин генерал-майора. С генерал-майором Покровским был Начальник Полевого штаба полковник Науменко. Их сопровождали конвойная сотня и сотня черкесов.

Именно от Науменко мы знаем сегодня о деталях этой встречи. Генерал Корнилов встретил кубанцев довольно холодно. Когда конвой Покровского приблизился к дому, в котором остановился Корнилов, тот вышел на крыльцо, но затем быстро вернулся обратно.

Сотни были выстроены против дома Корнилова, а сам Покровский с Начальником Полевого штаба Науменко вошли во двор, где были встречены Начальником Штаба Добровольческой Армии генералом Романовским и генералом Марковым и были приглашены отобедать. За обедом, на котором присутствовали генералы Корнилов, Алексеев, Деникин, Марков, Романовский, Гулыга и Эрдели, генерал Корнилов много расспрашивал Покровского о последних событиях на Кубани. Генерал Алексеев все время молчал.

После обеда все были приглашены в комнату Корнилова, где последний предложил дать сведения о состоянии Кубанского отряда.

Генерал Алексеев спросил Покровского, уполномочен ли он на переговоры с Командованием Добровольческой Армии. Получив утвердительный ответ, генерал Алексеев предъявил три основных пункта, на которых должно состояться соединение Добровольческой Армии с Кубанскими войсками.

Во-1-х, это упразднение Правительства и Рады. Во-2-х, подчинение Кубанского Войскового Атамана Командующему Добровольческой Армии. В-3-х, вливание Кубанцев в Добровольческую Армию. Покровский ответил, что на такие требования он самостоятельно согласиться не может.

17 марта в станице Новодмитриевской состоялось совещание представителей Кубани с Командованием Добровольческой Армии, на котором снова был поставлен вопрос об объединении кубанских частей с добровольцами.

По логике военного положения надо было объединяться, однако кубанцы продолжали упрямиться, пытаясь сохранить кубанские части за собой, и только ультиматум Корнилова, пригрозившего, что он уведет добровольцев в горы, заставил их уступить здравому смыслу.

А как быть с Кубанским Правительством? Здесь переговорщики остались до конца непреклонными: Кубанская Законодательная Рада, Войсковое Правительство и Войсковой Атаман должны продолжать свою работу.

И все же объединение войск состоялось. Кубанский отряд, удвоившийся к этому времени и составлявший 3150 бойцов, вошел в состав Добровольческой Армии генерала Корнилова, насчитывавшей к моменту соединения 2770 бойцов.

В дальнейшем история Кубани тесно переплелась с историей Добровольческой Армии. По большому счету итогом этого объединения стало то, что Кубань осталась частью великой и неделимой России.

И это было главное достижение белого движения перед историей.

 

*

Судьбы наших земляков-староминчан, о которых мы хотим здесь рассказать, так или иначе, прямо или косвенно, навсегда оказались связанными с Добровольческой Армией, с которой они разделили и счастье побед, и горечь поражений. А с кем разделили свою судьбу сотни и тысячи известных и безвестных героев, погибших в самом начале гражданской войны, в ходе бесславного отступления из Екатеринодара?

Командир Черкесского полка полковник Султан Келеч Гирей ушел из города одиночным порядком, был задержан большевиками и препровожден в тюрьму.

Такая же участь постигла не дождавшихся общего выступления и ушедших за Кубань поодиночке полковника Лесевицкого и сотника Выдрю, бывшего предводителя Кубанского и Ставропольского дворянства, потомка известного в прошлом Наказного атамана Кубанского Казачьего Войска Бурсака и бывшего члена Государственной Думы и Комиссара Временного Правительства на Кубани Бардижа. С той лишь разницей, что все они были убиты красными без суда и следствия.

Мученической смертью погиб от рук большевиков офицер Генерального штаба полковник Кузнецов. Он не был кубанцем, на Кубани оказался в смутное время и сразу же включился в борьбу с большевиками. И погиб в борьбе за общее дело.

Во время отхода Кубанских частей из Екатеринодара он получил приказ демонстрировать силу на виду у противника, отвлекая его внимание от основного маневра. В бой без надобности не вступал, бережно сохранял наличный состав отряда.

На хуторе Конради он собрал весь отряд для обсуждения вопроса, идти ли на присоединение к главным силам или уходить в горы.

Некоторые взводы отказались обсуждать этот вопрос, заявив, что решение это зависит от Начальника отряда, а их дело исполнять приказание. Другие согласились высказать свое мнение, но начали задавать провокационные вопросы для «прояснения обстановки». Полковник приказал «прекратить митинг» и следовать за ним в горы.

С тяжелыми, кровопролитными боями отряд пробивался в сторону Туапсе, где в селении Божьи Воды, расположенном на правом берегу сильно разлившейся реки, стал на бивак. Противоположный берег был занят отрядом сочинцев, присланным для уничтожения отряда белых.

Чтобы выиграть время, полковник послал нескольких человек в исполком селения Лазаревского с ультимативным требованием пропустить отряд в Грузию, а сам двинулся на восток с целью пройти через Тубинский перевал в долину реки Пшехи. Предупреждения местных жителей о том, что путь этот абсолютно непроходим, полковник во внимание не принял.

Отряд выступил, ногами протаптывая снег, чтобы смогли пройти лошади. Отход отряда заметили красные, которые, переправившись через реку на мосту из бревен, буквально наседали на взвод полковника Бабиева, бывший, как всегда, в арьергарде.

Снег проваливался, люди в конец обессилили, и тогда Кузнецов приказал оставить лошадей. Трудно передать переживания каждого из чинов при расставании с конями, неоднократно выносившими их из беды.

Но вот лошади брошены, седла порублены, с собою взято лишь самое необходимое. Противник, видимо, занятый сбором лошадей, отряд не преследовал. Однако на следующий день, когда отряд достиг селения Грачевка, красные напали на взвод полковника Демянника, вырезали его вместе с Демянником. Только двум офицерам удалось уйти и предупредить остальных.

Не зная обстановки и численности большевиков и не веря в боеспособность отряда, до крайности утомленного последним переходом, полковник Кузнецов решил не принимать бой и идти на перевал. На перевале он собрал отряд и объявил, что дальнейшее сохранение его считает бессмысленным. Предложил, разбившись на группы, действовать каждому на свой страх и риск. Так закончил свое существование отряд, состоявший из лучшей конницы войска.

Отряд распылился. Только 15 человек, наиболее сильных духом, во главе с полковником Бабиевым, решили пробиваться дальше. Проводником у них вызвался быть сам Кузнецов. Группа заблудилась, прокружила целые сутки и снова оказалась на том же месте. После этого полковник Кузнецов с двумя офицерами отделился от группы и вскоре попал в руки большевиков.

Дальнейшая судьба людей отряда полковника Кузнецова такова. Полковники Бабиев и Посполитаки, большинство офицеров и казаков отряда попали в плен и были препровождены в Майкопскую и Туапсинскую тюрьмы.

В дальнейшем, по ходатайству родственников, они были выпущены на волю, и по мере освобождения Кубани от большевиков все присоединились к своим полкам.

Один лишь полковник Кузнецов был расстрелян в Туапсе, смертью искупив свой вольный или невольный грех перед своим отрядом конников и Кубанскими войсками в целом.

 

*

Гражданская война для кубанских казаков явилась тем последним рубежом, после которого начался массовый их исход за рубеж.

На Кубани было так же, как и везде, только, пожалуй, намного хуже. Репрессии против казаков носили особенно масштабный и жестокий характер, когда без суда и следствия расстреливались сотни человек, когда уничтожались целые мятежные станицы.

Стоит ли удивляться, что тысячи казаков предпочли этой Вандее добровольный уход в эмиграцию? В числе этих тысяч были сотни наших земляков, чьи имена, к сожалению, оказались для нас забытыми. Назовем их по возможности поименно. Вернем имена своих земляков из мрака забвения.

Это казак Запорожского казачьего полка, ярый сторонник идеи казачьей самостийности, жертвенный энтузиаст Вольно-казачьего движения в эмиграции Николай Макарович Дмитренко.

Это член технического совета Кубанской Рады, начальник Войскового штаба при атамане Филимонове (по некоторым сведениям, еще и начальник контрразведки), полковник Дмитрий Григорьевич Галушко.

Наконец, это сотник 1-го Запорожского полка, дослужившийся до должности начальника 1-й Кубанской конной дивизии, по рождению простой казак, выросший в звании до генерал-лейтенанта, Иван Диомидович Павличенко. Он не был уроженцем Староминской, но волей обстоятельств судьба его оказалась крепко связанной с нашей станицей, и в этом нам предстоит еще убедиться.

Нас будет интересовать, прежде всего, Иван Диомидович Павличенко. Однако кратко мы представим всех своих земляков.

Сведения о Николае Макаровиче Дмитренко, во всяком случае, о кубанском периоде его общественной деятельности, весьма скудны. Родился он 6 декабря 1900 года в Староминской. Рано остался без отца, а вскоре и без матери. Служил в 1-м Запорожском казачьем полку, вместе с которым ушел в эмиграцию. Целиком и полностью разделяя идеи казачьей самостийности, он не изменил им и за рубежом.

В Югославии он одним из первых примкнул к Вольно-казачьему движению, представлявшему собой эмигрантское политическое движение казачества за право не только на самостоятельное культурное развитие, но и на политическую независимость в стране, которая бы объединила всех казаков и называлась бы Казакией. Речь идет об идее Казачьего Присуда.

Не будем судить об исторической обоснованности этой идеи, скажем лишь, что питалась она памятью о былой независимости, сознанием этнической и бытовой особенности казаков, стихийным влечением разрешить все насущные общественно-политические вопросы самостоятельной казачьей волей.

Впервые понятие Казачьего Присуда зародилось среди донских казаков, которые отождествляли его с данным им Господом Богом правом владеть Старым Полем, берегами Дона и Донца «с верху до низу» и «с низу до верху».

Однако эту идею следует понимать намного шире. Не случайно за нее боролись не только Донские, но и Кубанские, Уральские, Семиреченские казаки. И не только казаки, но и казачки.

О борьбе за Казачий Присуд уральцев и семиреченцев писал в своем романе «Чапаев» Дмитрий Фурманов, отмечавший, что казаки защищались до последних сил, от старого до малого, даже женщины.

Не побежденные красными, борцы за Казачью Идею тысячами эмигрировали за границу, где продолжили борьбу, но уже иными средствами.

Примеров тому несть числа, и я остановлюсь на некоторых из них. Правда, они не про наших именитых земляков, но, что называется, по нашей теме.

Заранее прошу прощения за обилие в повествовании имен и дат. С именами, думаю, все понятно: каждое хочется вызвать из забытья, донести до сведения потомков. Что же до дат, то события, о которых я рассказываю, носили в большинстве своем скоротечный характер, заняв в общей сложности менее трех лет, и, конкретизируя то или иное событие, по неволе приходится членить его периоды на месяцы и даже дни.

 

*

Прежде чем остановиться на примерах жертвенности рядовых членов казачьего движения, хочу рассказать о мученичестве его вождей. До своего переезда в 1994 году на свою батьковщину, на Кубань, я тридцать лет проработал в Казахстане и именно здесь начал делать первые свои разыскания на тему казачества, его жертвенной роли в Гражданской войне.

В городе Каркаралинске Карагандинской области, бывшей до революции в составе Семипалатинского уезда, местные аксакалы с доброй лукавинкой в глазах, но не без тайной надежды уличить редактора русскоязычной областной газеты в исторической неграмотности, показывали мне дом, где родился Лавр Григорьевич Корнилов, белый генерал, так много сделавший в налаживании организованного противостояния красным.

Однако о Корнилове я был наслышан. Знал о его коварном мятеже. Знал о том, как, будучи арестованный большевиками, он был выпущен ими на свободу, под честное слово не начинать с ними организованной вооруженной борьбы, и как вероломно нарушил данное им обещание. Да и что другого мог в то время знать недавний выпускник Высшей партийной школы?

Не буду говорить о том, как изменились с тех пор мои взгляды на братоубийственную гражданскую войну, но приведу в связи с этим письмо ко мне хорунжего Кубанского казачьего войска Владимира Даниловича Власова.

Владимир Данилович был верным другом музея, часто заглядывал в музей, и вскоре наши отношения переросли в личную дружбу. Но вот случилось худшее из того, что можно было предвидеть — он потерял ногу и, привязанный к инвалидной коляске, приходить в музей уже не мог. Зато завалил меня своими письмами.

Зная мое искреннее восхищение жизненным подвигом Лавра Корнилова (я много ему рассказывал о родине Лавра Григорьевича — городе Каркаралинске, бывшем когда-то казачьей станицей, где до сих пор сохраняется старый кирпичный дом, в котором тот родился), Власов просто не в силах был не выразить своего отношения к этому человеку. Впрочем, начиналось его письмо несколько отвлеченно:

«Войны и бои бывают разные: наступления — отступления — оборона — поиск. Совсем не то — гражданская война. В ней все было страшнее и безнадежнее.

Поражала трусливая позиция обывателя: меня не достанут. Доставали, и еще как, потому что нельзя было находиться над схваткой. И над этой безумной бедой надо было встать. Встать в полный рост и сделать шаг навстречу своей смерти.

Лавр Корнилов это сделал. Оставил все, именно все, и — в грязь окопов, крови, гнилья и вони. Встал и сделал шаг в бессмертие. Чем и сделал больше, чем думал. Он и его сподвижники — первопроходцы в 3000 душ — спасли честь России от судьбы безропотной овцы. Спасли Россию от рабского заклания.

На войне было всякое, на то ведь она и война. Но даже проигранная, она не уничтожила, а возвеличила силу духа. Дух Евпатия древней Рязани. Дух минувших веков.

Свеча, оставленная Лавром Корниловым во мраке России, все еще светит. Что бы ни случилось, хоть камни с неба, а светит. Превыше всего на свете — потребность человека встать и стоять насмерть. Таким был нравственный подвиг Лавра Григорьевича Корнилова.

С уважением, Ваш хорунжий В.Д.Власов. 11 ноября 2002 года».

В Казахстане я узнал о судьбе еще одного энтузиаста жертвенной борьбы с советским режимом — войскового атамана Семиреченского казачьего войска Александра Михайловича Ионова. Родом он был из соседнего Каркаралинску Семипалатинска.

В первую мировую войну Ионов был уже генерал-майором. За храбрость и мужество он был награжден орденом святого Георгия 4-й степени и именным золотым оружием.

После развала Русской Армии генерал Ионов привел свой 2-й Семиреченский полк домой, но был арестован большевиками. Казаки освободили его и избрали на круге Войсковым атаманом.

Как атаман, он возглавил борьбу за Казачий Присуд в Семиречье, но после поражения от красных эмигрировал вместе со своим полком в Канаду, а затем в США. Защищал идеи Казачьего Присуда в эмигрантских изданиях, в Вольно-казачьем движении. Умер в 1950 году в Нью-Йорке.

 

*

Жертвенным энтузиастом Вольно-казачьего движения за рубежом был и наш земляк Николай Макарович Дмитренко.

Старинный термин «Вольные Казаки» он и другие сторонники этой идеи заимствовали из древних актов, где им обозначались те из казаков, которые не были связаны никакими служебными обязательствами перед властями.

Вольно-казачье движение основывало свою деятельность на пропаганде особых корней казачества, которую вело с помощью журналов «Казакия», «Вольное казачество», газеты «Казачий Вестник».

По свидетельству очевидцев, живая, талантливая проповедь идей, скрытых в глубине казачьих душ, воспринималась во многих случаях, как откровение свыше.

И все же движение имело как своих сторонников, так и противников, и в результате провокации со стороны своих политических противников Дмитренко перенес жестокие истязания в белградской полиции и в начале 1939 года был выселен в Польшу.

Во время войны он находился в Германии, откуда в 1947 году эмигрировал в Аргентину.

Здесь он участвовал в создании Казачьего Союза и много лет был его атаманом. Активно сотрудничал в журнале «Казачья жизнь — Казаче Життя». Умер в 1961 году. Похоронен в городе Берасатеги (Аргентина).

Биографическими сведениями о Николае Макаровиче Дмитренко мы обязаны «Казачьему словарю-справочнику», полученному нами в дар от Николая Поликарповича Сухенко из Америки.

Изданный в трех томах (том 1: Кливленд, Огайо, США, 1966; том 2: Сан Ансельмо, Калифорния, США, 1968; том 3: Сан Ансельмо, Калифорния, США, 1970), словарь-справочник содержит массу сведений о жертвенных энтузиастах Вольно-казачьего движения за рубежом, в российских источниках нами не встречавшихся, и за это нашему дарителю особое спасибо.

А еще наше спасибо составителям ценного для нас словаря-справочника, хотя, справедливости ради, должен сказать, что любой дотошный читатель без труда разглядит в нем попытки исторической реабилитации идеи самостийничества кубанцев, уловит определенно антироссийские настроения.

Как бы то ни было, казачьи историки-эмигранты написали не просто диалектологический словарь по казачеству (в этом случае он стал бы одним из областных словарей, и только), а своего рода казачью энциклопедию, самым ценным в которой, на наш взгляд, является именно биографический отдел, из которого, собственно, мы и почерпнули самые первые сведения о своих земляках.

Судя по характеру разногласий в Вольно-казачьем движении, Николай Макарович Дмитренко примыкал к его радикальному крылу, оппозиционному основному ядру движения. Не случайно вскоре движение распалось на несколько самостоятельных групп.

После окончания второй мировой войны разрозненные группы удалось объединить, однако единодушия хватило не надолго, и старые противники вновь разошлись.

Еще в большей степени Дмитренко притивостоял сторонникам единой и неделимой России, которые, как утверждали лидеры Вольно-казачьего движения, «не брезговали никакими провокациями, привлекая на помощь даже агентов национальной полиции».

Это были внутренние противоречия между нашими соотечественниками за рубежом, и мы им не судьи.

Что же до националистических устремлений таких, как Дмитренко, то они были окрашены кровью поражения казаков в борьбе за Казачий Присуд, и поэтому оставим эти устремления на их совести.

Таких, как Дмитренко, в зарубежье было большинство. В комплекте полученного нами от Сухенко журнала «Родимый Край», более двадцати лет издававшегося Донским Войсковым Объединением во Франции, обращает на себя внимание из номера в номер публиковавшаяся рубрика «Ушедшие». Вот лишь несколько фамилий под этой рубрикой.

14 февраля 1966 года в городе Фармингдале в США скончался ярый сторонник Вольно-казачьего движения за рубежом, казак станицы Канеловской Кубанского казачьего войска, Василий Кириллович Лысенко.

28 октября 1961 года в городе Лейквуде (США) ушел из жизни казак станицы Староминской Кубанского казачьего войска, Георгиевский кавалер, есаул Петр Игнатьевич Булатецкий, а 25 марта 1972 года в городе Патерсон, штат Нью-Джерси, США — казак станицы Староминской Кубанского казачьего войска, полный Георгиевский кавалер Григорий Николаевич Бондарь.

Оба были активными пропагандистами идей Казачьего Присуда в бело-эмигрантских печатных изданиях.

Одним из последних атаманов станицы Староминской был в 1914-1917 годах хорунжий Матвей Иванович Игнатенко. О его судьбе нам известно совсем немного. Родился он в станице Староминской не позднее 1880 года. Участвовал в Гражданской войне в составе Добровольческой Армии генерала Деникина. Погиб в бою при отступлении Кубанских войск в сторону Сочи.

Установить точное время его смерти и место захоронения до сих пор не удается.

Зато по тому же журналу «Родимый Край» удалось проследить за судьбой его двоюродного брата Ивана Алексеевича Игнатенко, сторонника Вольно-казачьего движения в Югославии, Бельгии, а затем и в Англии, где в звании хорунжего он избирался атаманом местного казачьего хутора и умер 17 ноября 1972 года в городе Брадфорде в возрасте 77 лет.

Ему и всем другим землякам, почившим на чужбине, обращаем мы слова нашей молитвы: «Яко ты Господи упование мое. Мир праху твоему. Пусть земля тебе будет пухом».

 

*

 

О полковнике Дмитрии Григорьевиче Галушко нам известно еще меньше, чем о Николае Макаровиче Дмитренко. В фондах нашего районного музея имеется фотография членов технического совета Кубанской Рады, среди которых мы видим полковника Галушко. Полковником он стал не на гребне событий гражданской войны, а на фронтах империалистической, то есть не был штабным хлыщом, а был кадровым военным.

 

Достоверно известно, что в 1916 году Дмитрий Григорьевич командовал 3-м Черноморским полком и был награжден командующим Кавказской армией георгиевским золотым оружием с надписью «За храбрость».

В октябре 1918 года — январе 1919 года он командовал 2-й бригадой 1-й Кубанской казачьей дивизии, сформированной в составе Добровольческой армии 5 мая 1918 года как 1-я Кубанская казачья бригада в составе 2-го и 3-го Кубанских конных полков и взвода артиллерии. Дивизия участвовала во 2-м Кубанском походе Добровольческой Армии под командованием генерала Деникина, в ходе которого, собственно говоря, и была развернута в дивизию. Произошло это 24 июля 1918 года.

 

Именно в этой дивизии был начальником со дня ее формирования генерал-майор Покровский. Не знаем, пересекались ли пути Галушко и Покровского на поле боя, однако по службе, конечно, пересекались. Оба были участниками приснопамятного совещания при Войсковом Атамане, на котором было принято пагубное для кубанцев решение без боя сдать большевикам столицу края, а фактически военную базу Екатеринодар.

Добровольческая Армия под командованием генерала Корнилова двигалась на помощь кубанцам, подступалась к Екатеринодару, когда кубанские части оставили город, не оказав частям Корнилова никакой поддержки.

По логике войны требовалось объединиться, чтобы противостоять красным, однако об объединении не было и речи. Вернее, речь велась, но на каких условиях? На условиях полной автономии края в гражданских и военных делах. Слово в слово передавались идеи Казачьего Присуда.

Кстати, на совещании, о котором мы уже рассказывали, выступал и полковник Галушко, посетовавший на то, что организованный отход частей может осложнить вопрос нехватки продовольствия.

Войсковой Атаман успокоил выступающего, заявив, что недостатка в продовольствии не будет, что отряд в тысячу человек прокормит любая станица. Как далеки оказались его заверения от фактического положения дел.

Из Екатеринодара вышли не тысяча человек, а впятеро больше. В первой же взятой кубанцами станице жителей не оказалось: опасаясь «кадет», все ушли в окрестные леса, и брать отступавших на прокорм было некому. А ведь каждый имел всего лишь двухдневный сухой продовольственный паек.

Когда же части повернули назад, предпочтя направлению в Баталпашинский отдел Черноморское направление, было и вообще решено идти вразрез между населенными пунктами, минуя станицы.

Соблюдая тишину, уничтожили часть повозок для провизии, часть орудий и даже радиостанцию. Без радиостанции кубанцы оказались отрезанными от внешнего мира. Без достатка продовольствия тут же дал знать о себе голод.

Как видим, не будучи интендантом, полковник Галушко проявлял завидную прозорливость в интендантских делах, и не его вина — что высказанные им предостережения не были услышаны его непосредственным начальством.

 

 

*

 

Еще меньше нам известно о генерал-лейтенанте Иване Диомидовиче Павличенко. Мы намеренно обращаемся к послужным спискам воинских формирований, в которых служили интересующие нас персонажи: так легче прослеживать их боевой путь. Достоверно известно, что по состоянию на 5 октября 1919 года генерал-лейтенант Павличенко временно исполнял обязанности начальника 1-й конной дивизии, а до этого командовал 1-м Запорожским полком, 2-й бригадой 1-й конной дивизии. В эмиграции находился в Югославии (в середине 20-х годов был атаманом Кубанской станицы в городе Нови-Сад), после 1945 года — в Бразилии (к 1956 году — в Сан-Паулу). Умер 9 августа 1961 года в Бразилии.

Однако нас больше интересует самое начало его карьеры, особенно события, связанные с пребыванием Павличенко в Староминской.

Сведения об этом мы находим в воспоминаниях офицера лейб-гвардейского Казачьего полка, генерал-майора, генерал-квартирмейстера штаба Кавказского фронта, Георгиевского кавалера Шатилова, опубликованных в Военно-историческом вестнике № 33 за май 1969 года. Они скудны, но дополненные сведениями из других источников, позволяют увидеть за необычными поступками явно неординарного человека, разгадать мотивы, двигавшие его поступками.

Генерал Шатилов вспоминает, как в январе 1919 года 1-я конная дивизия опрокинула большевиков от Урупской на Георгиевскую, в результате чего Минераловодческая группа красных была почти полностью взята в плен. Лишь небольшим ее частям удалось уйти на Моздок и Владикавказ, чтобы оттуда двинуться на Астрахань.

В Георгиевскую прибыл генерал Покровский, которому Шатилов сдал командование 1-м конным корпусом, а сам принял командование 1-й конной дивизией. В нее входили 1-й Екатеринодарский, 1-й Линейный, 1-й Запорожский и 1-й Уманский полки и конно-артиллерийский дивизион. Приняв командование дивизией, Шатилов начал знакомиться с ее доблестными частями. Вот как он об этом вспоминал в своих записках.

«...Подъезжая к 1-му Запорожскому полку, я был встречен его временным командиром в погонах есаула. Я узнал его не сразу, но после его доклада опознал в нем того самого Павличенко, который был в свое время казаком-ординарцем из конвоя Наместника у моего отца в Тифлисе. Его военная карьера примечательна. Мы с ним расцеловались, и он рассказал мне свою историю.

Оказывается, после замещения моего отца генералом Мышлаевским Павличенко оставался ординарцем и при нем, а позже был отправлен урядником из конвоя Наместника на Кавказский фронт в Запорожский полк, где за боевые отличия был произведен в офицеры. Войну он окончил сотником и вместе с полком вернулся на Кубань.

Кубань в это время была охвачена большевизмом, и перед вторым походом добровольцев на Кубань он был привлечен большевиками к командованию полком, составленным из казаков. К нему был приставлен комиссар, и он поневоле стал заниматься с казаками, рассчитывая как-нибудь передаться добровольцам.

Как только начались боевые действия и он получил от своих разъездов донесение о соприкосновении с разъездами генерала Эрдели, Павличенко построил полк в резервную колонну и обратился к казакам с кратким заявлением, что до сих пор они были красноармейцами, а теперь он поздравляет их казаками. Грянуло «ура», и казаки приступили к аресту своих комиссаров.

На следующий день полк вошел в конницу генерала Эрдели. Павличенко за это был произведен в есаулы и назначен командиром сотни, но скоро за боевые отличия был представлен к производству в штаб-офицеры и за выбытием из строя ранеными старших офицеров, уже при встрече со мной, временно командовал 1-м Запорожским полком».

Забегая вперед, отметим, что вскоре он примет командование полком уже на постоянной основе. А потом и командование 1-й конной дивизией.

 

 

*

 

1-й конной дивизией одно время командовал сам генерал Врангель, и дивизия прошла интенсивную школу молниеносных конных атак, которым он научил свои полки. Применявшиеся для атаки противника строи были наиболее выгодными для использования ударной силы конницы.

Вместо развертывания в разомкнутые строи полки шли стремя к стремени и размыкались лишь перед самым столкновением для нанесения шашечных ударов по рассыпающимся красным. Места командиров были впереди своих частей. Моральное впечатление от сомкнутой атаки было во много раз сильнее развернутого наступления на противника.

В начале марта 1919 года было принято решение привести к покорности равнинную Чечню. В районе станицы Ермоловской намечалась будущая конная атака сомкнутым строем, которая, по замыслу генерала Шатилова, должна была привести к взятию военного центра Чечни — аула Гойты.

При осмотре местности, некоторые особенности которой представляли определенные трудности при такого рода атаке, генерал Шатилов был ранен пулей с противоположного берега Сунжи. Рану он посчитал пустяковой и рассчитывал продолжить командование, однако осмотревший рану врач настоял на эвакуации в Екатеринодар.

«На следующий день, — продолжал свои записки генерал Шатилов, — я выехал в Екатеринодар. Проезжая станицу Ермоловскую, около которой я был ранен, увидел из окна вагона наши части на другом берегу Сунжи, быстро продвигающиеся на Гойты. Как потом я узнал, в этот день аул Гойты был взят, а через шесть-семь дней вся Чечня изъявила покорность.

Со мной в Екатеринодар ехал тяжело раненный командующий 1-м Запорожским полком есаул Павличенко. Во время одной из конных атак он с двумя сотнями своего полка врезался в отходившую колонну чеченцев и в происшедшей схватке получил несколько пулевых и шашечных ран, причем обе руки его были прострелены. Но он оставался верхом и продолжал командовать своими запорожцами.

По пути в Екатеринодар наш поезд обогнал поезд генерала Врангеля. Сам Врангель только что перенес сыпной тиф в очень острой форме и, против ожидания врачей, после двух недель беспамятства, благодаря уходу баронессы Врангель, был положительно вырван из смертельной опасности. Он был еще очень слаб и направлялся на отдых в Сочи.

Генерал пожелал есаулу Павличенко и мне скорейшего выздоровления, чтобы успеть ко времени переброски моей дивизии из-под Грозного стать во главе наших частей...»

Пожалуй, это самые полные наши разыскания по Павличенко, и к ним мы еще вернемся, а покамест возвратимся из 2-го Кубанского похода генерала Деникина в 1-й Кубанский поход генерала Корнилова, когда Деникин был еще его заместителем.

В самом походе ничего нового о Павличенко мы не узнаем, однако он приблизит нас во времени к событиям в Староминской, где по настоящему и началась его военная карьера. Именно из Староминской тогда еще сотник Павличенко увел свой полк от красных к белым, что даже по тем временам было совсем не ординарное событие.

Когда под Екатеринодаром погиб талантливый русский генерал Лавр Георгиевич Корнилов, белое движение оказалось обреченным. Поход на юг Добровольческой Армии Корнилова, вошедший в историю под названием Ледового похода, начинался для белых вполне удачно, однако окончился нелепой гибелью генерала, усугубившей приближение катастрофы. Когда бы не его смерть, все могло бы сложиться совсем по-другому.

 

Штурм Екатеринодара предполагался со стороны железнодорожной станции Георгие-Афипская. Расположенная в 15 верстах от Екатеринодара и отделенная от него быстрой и глубоководной в этих местах Кубанью, станция была узловой для станиц Георгиевской и Афипской и считалась въездными воротами Екатеринодара, через которые шло прямое сообщение с Новороссийском.

На станции располагались большие склады с вооружением, и это делало ее важным пунктом для большевиков. Равно, как и для корниловских войск, остро нуждавшихся в артиллерийских снарядах. С Дона корниловские войска вышли, имея всего 300 снарядов.

250 снарядов они взяли в Ольгинской, 300 в Мечетинской, 500 в Кореновской. Если бы удача улыбнулась и в Афипской было взято хотя бы полторы тысячи снарядов, можно было бы незамедлительно атаковать Екатеринодар. Увы, Афипская дала вдвое меньше. И все же это не остановило Корнилова.

В Екатеринодаре артиллерийские запасы были не меряны и по самым скромным подсчетам составляли до 3000 вагонов. Когда, готовясь к эвакуации, большевики попытались угнать вагоны с гранатными стаканами, протолкнуть их сквозь забитую составами станцию не удалось, и вагоны были оставлены в городе.

 

Получи Корнилов в Екатеринодаре 10000 снарядов и 20 пушек, и ему бы не был страшен натиск 80000 большевиков. Как свидетельствовал опыт всех проведенных с ними боев, красные были не способны противостоять сильной артиллерии и боялись артиллерийского огня, как черти ладана. И это притом, что добровольцы располагали поначалу всего лишь несколькими трехдюймовыми орудиями.

 

 

*

 

План взятия Екатеринодара, насколько можно было судить по дальнейшим действиям Командующего Добровольческой армией, имел своей целью окончательно сломить сопротивление большевиков на Кубани и получить полную свободу действий в Кубанской области.

Корнилов хотел не только взять город, но «вместе с ним и хозяйничавшую в нем банду», не позволив ей вывезти из города имевшиеся в нем обильные запасы военного снаряжения.

Реальной ли была эта задача для 3000 человек пехоты и 4000 человек конницы, при 8 трехдюймовых орудиях с семистами снарядов, которыми Корнилов располагал против скопища красных в 17 тысяч человек, с 30 орудиями и несчетным количеством снарядов?

С точки зрения нормальной военной стратегии, может быть, и не реальной, и даже абсурдной, если не принимать во внимание, что с юга город на две трети охватывает река Кубань. Достаточно было поставить по реке несколько небольших застав-запоров, а остальные силы сконцентрировать на одной трети его северной оконечности, и Екатеринодар был бы полностью окружен и наглухо заблокирован.

Не следует забывать и то, что город можно было легко поставить между двух огней: по другую сторону его лежала вечно непокорливая, откровенно бунтарская по отношению к большевикам станица Пашковская.

Но главным аргументом в пользу несомненного успеха штурма Екатеринодара, если бы он состоялся, было полководческое счастье Корнилова, которого еще при жизни называли гением боевого поля. Он так тонко ощущал все колебания боя, так метко приглядывался к слабым сторонам противника и так стремительно ими пользовался, что всегда находил дорогу к победе, завершая каждую свою удачу паническим настроением неприятельских войск.

Так было и при наступлении на Афипскую, для занятия которой бригада генерала Маркова в составе Офицерского и 1-го Кубанского стрелкового полков должна была сделать демонстрацию силы, начав атаку станицы в лоб, чтобы отвлечь на себя внимание большевиков, а в это время 2-я бригада генерала Богаевского в составе Корниловского и Партизанского полков должна была обойти станицу слева и взять ее фланговым ударом.

Взятию Афипской придавалось большое стратегическое значение в плане дальнейшего развития наступления. Направляя на нее удар авангарда своих войск, Корнилов рассчитывал всполошить большевиков, вызвать у них сосредоточение в этом направлении главных своих сил, отвлечь их внимание от западной стороны Екатеринодара, с которой собственно и предполагалось начать его осаду.

Это был испытанный прием корниловской стратегии, когда авангард бил врага прямо в лоб, противник еле удерживал позицию, почему и стягивал к ней свои силы. И тут направление главного удара резко менялось, поворачивалось, как на оси, и авангард делался арьергардом. Основные силы войска быстро переходили на 10-15 верст в сторону, и неожиданно для противника, совсем в другом месте, на него обрушивался удар уже не просто одного авангарда, а целой армии.

 

*

При взятии Афипской была испробована именно такая стратегия. Однако мы сейчас поговорим не о стратегии, а о тактике, называемой в казачьей среде донским вентерем.

Об этом простом, проверенном тысячелетней практикой, бесхитростном казачьем военном опыте мне много рассказывал хорунжий Кубанского казачьего войска, линеец по происхождению и донской казак по крови, Владимир Данилович Власов. Именно он наименовал этот опыт донским вентерем.

А недавно я прочитал о нем в журнале «Кубанец», номер 203 за февраль 2000 года, издания Кубанского казачьего Союза в США. Но не в текстах журнала, а на полях из номера в номер публиковавшейся в нем книги живого свидетеля и непосредственного участника похода на Екатеринодар, бывшего корниловского офицера Суворина. Книга так и называется — «Осада Екатеринодара».

В ней меня особенно заинтересовал эпизод, связанный с атакой станицы Афипской силами Партизанского полка генерала Казановича.

До этого Казанович шел с Корниловским полком простым стрелком, но перед наступлением на Афипскую ему доверили командование полком. Именно его Партизанскому полку принадлежала главная роль при взятии стратегически важного пункта.

О его хладнокровии во время боя ходили легенды. Однажды цепь, с которой он шел, стала вдруг отступать. Казанович остался на месте и отстреливался в одиночку, пока цепь не начала наступать вновь и не вернулась к своему одинокому, но не побежденному, командиру.

Хладнокровие никогда не покидало генерала, однако во время взятия Афипской оно было поколеблено. Вот как это было.

Версты за четыре до Афипской из Новороссийска прикатил бронированный поезд и начал обстреливать цепи добровольцев из пулеметов. Против него выдвинулись заслоном «старики» — добровольцы из занятой до этого Георгиевской. И тут даже сам Казанович был удивлен хладнокровию своих «стариков».

Вовсе не нами подмечено, что юность безрассудочно храбра, а зрелость храбра и рассудительна.

Казакам надо было преодолеть водную преграду, обстреливаемую из пулеметов с противостоявшего им броневика. Пулеметы чертили по воде свои смертоносные линии, и когда фонтанчики от пуль вплотную надвигались на цепь «стариков», те плюхались в воду, пережидая, пока очередная линия их не минет, а в перерыве между очередными прострелами делали свои «100 шагов» к цели.

Боевого генерала трудно было чем-то удивить, но видеть, как люди играют со смертью в прятки, было даже для него удивительно.

Власова это, напротив, нимало не удивило, а лишь заставило припомнить другие подобного рода хитромудрые казацкие новации. Характерным почерком, а главное, своим неповторимым слогом, с его телеграфным, рубленым стилем, он описал некоторые из таких приемов прямо на полях журнала.

Надо ли доказывать, что и спокойная уверенность в себе Корнилова, и хладнокровие Казановича были Власову по душе.

Что же до «донского вентеря», то вот только несколько наиболее распространенных казачьих приемов. Особенно часто ими пользовались пластуны.

Учитывая характер местности, казаки нередко организовывали драки между своими, «чтобы чужие боялись».

Или с помощью привязанных к лошадиным хвостам веников имитировали поднимаемую копытами грозной конницы пыль.

Или высаживали для заманивания неприятеля в соседней балочке лесок, вымащивали через балочку новенькую гать, а за ними оставляли непроходимое топкое место.

Вот и в бою за Афипскую был испробован один из таких приемов. Большевики практически без боя сдали станицу, а белые захватили в ней три вагона снарядов. Это имело немаловажное значение для дальнейших операций армии.

Трудно поверить, с каким ничтожным количеством снарядов сделала весь свой поход Добровольческая армия генерала Корнилова, выиграв 30 боев и нанеся противнику урон в 40 тысяч бойцов.

Начни Корнилов штурм Екатеринодара, он непременно взял бы город, а, взяв город, не только бы удержал его, но и создал бы из него базу для дальнейшего развития успеха.

Так было записано в книге судеб, однако история прочитала в ней совсем другое. В результате Россия восколебалась, а восколебавшись, была потрясена до самых своих основ.

Подобное в многострадальной России уже не раз случалось и, сдается нам, происходит с нею сейчас. А все потому, что в судьбоносные для нас времена мы плохо вчитываемся в скрижали книги судеб.

Увы, исторический опыт нас ничему не учит. Вот и набиваем себе синяки и шишки.

Между тем, был в нашей истории пример, когда разных по своим политическим убеждениям людей объединила одна идея, и они, забыв про свои разногласия, вместе пошли к единой цели.

Речь идет о демократе Корнилове и его монархическом окружении. На этом примере мы остановимся подробнее.

 

*

 

До смерти Корнилова политические вопросы в белой армии были как бы под запретом, во всяком случае, вслух ими не задавались и умы ими не будоражили. Однако после Екатеринодара крышка над котлом приоткрылась и пар был выпущен: о них везде вдруг заговорили, и говорили горячо и много, и в офицерской среде, и в солдатских окопах.

Дело в том, что в Добровольческой армии изначально было две партии, хотя по существу не было ни одной.

Одну составляли алексеевцы, которых было большинство. Они считались монархистами, и это несмотря на то, что в свое время генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев возглавил антимонархический заговор, приведший к отречению Николая Второго от престола.

Вторую партию составляли демократы, народоправцы корниловцы, проповедовавшие русскую соборность, уповавшие на волю Учредительного собрания.

Из главных полков армии один, Офицерский, почти полностью состоял из монархистов. Другой, Корниловский, составляли преимущественно народоправцы. Цвета этих полков — черный и белый у Офицерского и черный и красный у Корниловского — воспринимались как траур по порядку у первого и траур по свободе у второго.

Генерал Алексеев был основоположником Добровольческой армии. Однако и сам Алексеев, и его сподвижники, признавая за Корниловым яркий боевой талант, искренне считали, что именно такой генерал нужен армии для победы. Неслучайно генерал Алексеев передал бразды Командующего генералу Корнилову. О чем тут было препираться? Сначала нужно было победить общего врага, а потом уже тешить свое честолюбие.

Монархистами алексеевцев можно было считать с известной долей условности. Не могли же они, право, желать России того, что несла с собой в последние годы монархия — бессилия перед другими народами, повторения позора русско-японской войны, общей отсталости страны, полного разлада народа с властью ввиду интриг ненасытной дворцовой челяди?

Алексеев называл себя конституционным монархистом, и хотя такое заявление звучало убедительно, уповать на конституционную монархию вряд ли было можно, ибо в этом случае сам монарх должен был быть конституционен, то есть так высоко должен был ставить над собой волю народа, чтобы ни при каких обстоятельствах не допускать себя до столкновения с нею.

Где он был в России, такой монарх? И есть ли он в сегодняшней нашей России? Некоторые готовы признать таким монархом президента Путина? А кого мы видим его преемником? То-то и оно, что никого не видим.

Чтобы монарх был конституционен, одних законов, устанавливающих правила игры, явно недостаточно: надо, чтобы по характеру своему он был свободен от самоволия, тем более от своеволия. Николай Второй, пошедший на союз с Вильгельмом вопреки союзу с Францией против Вильгельма, был очень своевольным человеком, и ничем иным, кроме низложения, его было не унять.

Вот почему мы всецело оправдываем генеральский заговор против царя, хотя такие действия и были неконституционными. А поскольку в итоге руководивший этим заговором генерал Алексеев сам поплатился смертью, мы ему и подавно не судьи.

После гибели генерала Корнилова (март 1918 года) генерал Алексеев стал Главнокомандующим Добровольческой армии, а после смертельного ранения Верховного руководителя армии под Ставрополем (сентябрь 1918 года) звание Главнокомандующего принял генерал Деникин. Где бы ни размещался Штаб Добровольческой армии, над входом в него всегда развевался Российский Национальный флаг, так знакомый нам сегодня бело-сине-красный триколор. Именно под этим стягом родилась высокая, патриотическая Белая идея. Идея Русской Соборности. Идея великого Русского Вече.

Пример неукоснительного следования этой идее показывали сами ее вожди. Об Алексееве и Корнилове мы уже сказали. Расскажем и о других героях Белого движения.

Генерал Деникин не раз заявлял о полном подчинении воле Учредительного собрания и делал все от него зависящее, чтобы Добровольческая армия не стала орудием какой-либо одной политической партии, иначе бы она перестала быть Русской Государственной армией.

Генерал Марков не скрывал своих монархических убеждений, но твердо считал, что выявить свои убеждения будет возможно только после освобождения Родины.

Генерал Кутепов был ярым монархистом, и все же он нашел в себе силы побороть свои чувства и влечения, заявляя, что если воля Учредительного собрания остановится на иной, не монархической, форме правления, он приложит руку к козырьку и скажет: «Слушаю!»

В «Очерках Русской Смуты», впервые опубликованных в 1924 году в Берлине, Антон Иванович Деникин признавал, что мысль об Учредительном собрании в том составе, в каком оно заявлялось в 1917 году, со временем претерпела естественные изменения. И все же, когда даже социалист, прапорщик Фишбейн, шел в атаку с криком: «Вперед за Учредительное Собрание!», на идею о высоком собрании выборных, как бы оно не называлось, примерялись все.

Добровольческая армия до конца перемолола в себе расовые и идеологические расхождения, особенно, как подчеркивал Деникин, это касалось евреев, равенство которых перед всеми было принято всеми без всяких ограничений. О своей исключительности, о богоизбранности своего народа они в то время, естественно, не трубили.

Вообще же в рядах Добровольческой армии был настоящий интернационал: помимо русских и казаков, в них были латыши и литовцы, украинцы и поляки, туркмены и татары, и, конечно же, горцы.

Большевики относились к добровольцам как к главным своим врагам, называя их не иначе, как кадетами, калединцами, корниловцами, марковцами, деникинцами и прочими значащими именами. Ими же было пущено в обращение прозвище «белые», как отличие от их самоназвания «красные».

Слову «белые» посчастливилось, и оно широко распространилось не только среди красных, но было принято добровольцами: «Белая армия», «Белое дело», «Белое движение», «Белая идея».

Однако если красные вкладывали в это слово политический смысл, как и в свое самоназвание «красные», то добровольцы вкладывали в него смысл белизны, чистоты своих устремлений.

Красные шли под красным флагом, побуждаемые идеями Маркса. Белые — под Русским Национальным флагом, побуждаемые любовью к Родине и законами чести. А это, согласимся, разные вещи.

 

*

 

История не знает сослагательного наклонения, и поэтому не будем гадать, чем бы обернулось для России дело Белого движения, не случись рокового взрыва снаряда под самым Екатеринодаром.

В книге «Осада Екатеринодара» мы обратили внимание на то, как отразилась трагическая гибель Корнилова на общем настроении добровольцев: все разом поняли, что это крах, и было принято решение об отступлении.

Сидя на крыльце корниловского дома, беззвучно плакал молодой казак-ординарец, который, будучи в эту минуту единственным в корниловском окружении фельдшером, принужден был официально констатировать смерть генерала. Это был казак станицы Староминской Пантелеймон Емельянович Фоменко, текинец из конвойных генерала Корнилова, бывший с ним еще со времени похода на Хиву, куда Керенский одну за одной посылал свои грозные срочные телеграммы, требуя отозвать текинцев на родину.

 

Текинцы сыграли особую роль в судьбе Корнилова и в его возвышении до уровня Командующего Добровольческой армии. Когда все вокруг было разложено грубым инстинктом и невежеством масс, предательством, трусостью, лестью и угодничеством перед торжествующими «товарищами», текинцы первыми объединились в Корниловский полк, заявив себя сподвижниками честного воина, хотя и сурового начальника, которому они будут преданы до последнего своего вздоха, до последней пули в ружейной обойме.

Как сказали, так и держались — твердо, решительно, неотступно. Отстояли его в напряженной борьбе с неизбежно кровавым подвохом, когда даже начальник штаба при главковерхе Керенском, генерал Алексеев, был вынужден выполнять приказ о пристрастном допросе Корнилова.

Допрос состоялся, и только мрачное упорство Корниловского, тогда еще Георгиевского, полка, отстоявшего свое право защищать честь и доблесть своего командира, уберегло Корнилова от козней политического убийства.

Такими они были, храбрые текинцы, в числе которых, бок о бок со своим боевым генералом, шел дорогами гражданской войны староминский казак Пантелеймон Фоменко. И вот теперь он горько оплакивал смерть своего командира. Это ему выпала нелегкая миссия констатировать гибель генерала от взрыва случайно влетевшего в окно артиллерийского снаряда.

Увы, защитив Корнилова от козней его политических противников, текинцы не смогли уберечь его от нелепой физической смерти.

 

*

 

Обстоятельства гибели генерала Корнилова обстоятельно описал генерал Казанович. Рано утром Корнилов ненадолго выходил из своей комнаты и, встретив Казановича, спросил, как он провел эту ночь. На вопрос Казановича, не будет ли каких приказаний полку, ответил: «Пока никаких — отдыхайте!»

Персонал перевязочного пункта, в составе которого находился и фельдшер Фоменко, пригласил генерала напиться с ними чаю в комнате, рядом с корниловской. Когда они уже допивали свой чай, раздался взрыв, и с потолка и стен посыпалась штукатурка.

По первому впечатлению подумалось, что снаряд разорвался под окном перевязочной, и генерал Казанович спросил отшатнувшуюся от окна сестру милосердия, не ранена ли она. Дыма не было, и все поняли, что снаряд попал в комнату Корнилова. Все бросились в неё, в том числе Казанович и Фоменко.

«...В комнате ничего не было видно от дыма и пыли. Мы принялись расчищать ее от обломков мебели, и нашим глазам представился Корнилов, весь покрытый кусками штукатурки и пылью. Недалеко от виска была небольшая ранка, на вид не глубокая, на шароварах большое кровавое пятно.

Его вынесли в коридор, а оттуда на носилках понесли на берег Кубани. Корнилов порывисто дышал. Генерал Романовский выбежал из комнаты, отделенной от Корниловской коридором, где он помещался с остальными офицерами штаба. «Неужели убит?» — спросил он меня. — «Без чувств, но дышит». Больше у нас не было слов для выражения переполнявших нас горя и надежды...

У крыльца ко мне подошел генерал Богаевский и приказал вести полк на наш крайний левый фланг к Садам, где большевики теснили нашу конницу. «Пока в бой не ввязывайтесь: вы наш последний резерв. Но в случае обхода с этой стороны, будьте готовы его отразить».

Уже прибыв на новое место, я узнал, что Корнилов, не приходя в себя, скончался. Скоро в полк пришел приказ генерала Алексеева, посвященный памяти великого русского патриота. В заключение в приказе говорилось о вступлении генерала Деникина в командование армией.

Перед вечером мы получили приказ об отступлении, которое должно было начаться с наступлением темноты. Начался новый период жизни Добровольческой армии...»

Итак, первый поход на юг Добровольческой армии оказался обреченным на неудачу. Второй поход белых войск — поход генерала Деникина — пришелся на август 1918 года и увенчался ожидаемым успехом. Деникин под звон колоколов въехал в Екатеринодар, встреченный неподдельным ликованием горожан.

Его поход завершился полным разгромом большевиков, очищением от них всего Северного Кавказа, однако казачьи историки называют Деникина даже большим неудачником, чем Корнилова.

Деникину ставится в вину, что в течение двух лет, будучи руководителем белого движения, он не проявил политической прозорливости, особого военного таланта, так и не понял существа казачьих настроений.

Утверждение своей власти на Кубани Деникин осуществлял методами устрашения, внедрения в сознание казаков чувства виновности в том, что они не взялись за оружие по первому призыву, а в ряде случаев без всякого сопротивления встали на сторону красных.

Так было, к примеру, в Староминской, где большевики пользовались явным доверием как партия, провозгласившая мир. Правда, первая большевистская ячейка в станице появилась только в июне 1920 года, но о посулах большевиков казаки были наслышаны и относились к ним с пониманием.

Ничего не скажешь, были у большевиков привлекательные лозунги, тогда как казачьи командиры были не в состоянии, в противовес большевистской агитации, аппелировать к казачьей массе со свежими, доходящими до сердца казака идеями.

После октября 1917 года казаки и впрямь не поспешили начать немедленное сопротивление новым порядкам. Зато когда они его начали — пошли до конца.

Что называется, до смертного своего часа.

 

*

Весной 1920 года под ударами красных пал формально независимый Кубанский край с его Конституцией, представительными учреждениями, атаманом и правительством. Спасти положение попытались местные бело-зеленые, ярким представителем которых был наш земляк-староминчанин полковник Марк Сергеевич Дрофа. Противостоять красным ему не удалось, но уважения он заслужил уже хотя бы за то, что принял свой крест добровольно, сознательно и без всяких колебаний.

В документальном повествовании о чекистах Кубани («Найти и обезвредить», Краснодарское книжное издательство, 1985 год) он, как водится, назван бандитом. В книге не без ложной патетики рассказывается о героических деяниях чекиста Григория Галатона, который в начале 1921 года с мандатом губчека был командирован в Ейский отдел с поручением обезвредить действовавшие в округе отряды бело-зеленых. Воевал он с ними до апреля 1922 года, когда в одной из схваток был ранен и отправлен в госпиталь.

Он не гонялся за белыми по плавням, а с помощью «надежных» помощников — сдавшихся или просто вернувшихся из плавней казаков — выявлял места нахождения отрядов, их численность, предотвращал их набеги на станицы и железные дороги. Так, по его разведданным, как об этом утверждается в книге, отряд красноармейцев окружил и разгромил на хуторе Ляха между Староминской и Уманской «банду Дрофы». К сожалению, это и все, что содержится в книге о нашем земляке, о котором до сих пор в народе ходят легенды.

Судя по канве описываемых в книге событий, скорее всего гибель Дрофы могла прийтись на 1921 год. Именно в это время в Ейском отделе действовали «банды» Лубенца (более 150 сабель при 10 пулеметах) и Сидельникова (в 25 сабель). Одна — в районе Кущевской, другая — в районе Новощербиновской.

Не много, если верить храброму чекисту и его добровольным помощникам, и поэтому мы добавим к ним еще и отряд Дрофы. А точную дату разгрома отряда и гибели Дрофы нам еще предстоит уточнить. В народе упорно ходили слухи, что Дрофа давал о себе знать чуть ли не до начала Великой Отечественной войны. Слухи эти, увы, были недостоверны.

Сведений о нашем земляке в книге нет, зато они имеются, и в большом количестве, в прекрасном романе Бориса Крамаренко «Плавни». Понимаем, что в художественном произведении обязательно присутствует вымысел, и все же большинству эпизодов в «Плавнях» можно верить, так как связаны они с существовавшими в жизни личностями.

Об этом мы поговорим ниже, а пока остановимся на основных моментах противоборства красных и белых, следуя событийной канве романа.

Итак, в Староминском ревкоме работает заведующим финотделом некто Бровко. По документам он — младший урядник, служивший у красных писарем при штабе пехотного полка и демобилизованный из армии по болезни. На деле — это белый генерал Алгин, замаскировавшийся под заурядного совслужащего и не без успеха плетущий свои тенета против красных.

Уже в первых главах романа Алгин встречается с начальником станичного гарнизона, а на деле — своим адъютантом, есаулом Петровым, чтобы обговорить с ним план восстания против красных.

Во время разговора выясняется, что против красных воюет, и вполне успешно, отряд полковника Рябоконя. Есть в резерве у белых еще бригада полковника Сухенко, расквартированная, прибыв с фронта, в ряде станиц со штабом в станице Каневской. Алгин поручает есаулу связаться с Сухенко и переместить его штаб в Староминскую. О Дрофе — пока ни слова.

Впервые о Дрофе мы услышим в следующей главе романа, и не только услышим, но и побываем вместе с нарочным Петрова в его лагере в плавнях.

Что такое плавни? Это топкие болота, большие и малые бочаги среди саженых зарослей рогоза. Это зыбучие трясины, покрытые зеленой травой-ряской. И — камыш, камыш, камыш на десятки верст окрест.

Почему именно плавни дали название роману? Лично мне этот вопрос не представляется риторическим.

Основные события в романе разворачиваются вовсе не в плавнях, а в станичном ревкоме, и, тем не менее, именно в плавнях сражаются с красными не во всем для нас понятные, но, вопреки нашей воле, симпатичные нам люди. Их не пугает зыбучесть трясин. А главное — их не пугает безысходность их положения.

К чести автора романа, он нигде не называет Дрофу бандитом: только полковником. Как, впрочем, и других действующих лиц из стана врага — полковника Гриня, отряд которого находится в Челбасских плавнях, сотника Рябоконя, воюющего с красными в Гривенских плавнях, командира бригады полковника Сухенко, есаулов Гая и Петрова, генерала Алгина.

Уважать противника — как разучились мы впоследствии этому качеству!

О силах белых говорит хотя бы такой эпизод. Чтобы ослабить станичный гарнизон, Петров отправляет сотню красного командира Хмеля в лапы Гаю, занявшему до этого хутор Черныша. Сотня Хмеля только потрепала разведку Гая, а тот в это время занял станицу Канеловскую, вырубив там продотряд и взвод местного гарнизона. Этот трагический эпизод имел место в действительности.

И здесь впервые (во всяком случае, на страницах романа) собираются все действующие лица с «вражеской стороны» — есаул Гай, сотник Рябоконь, полковник Дрофа, генерал Алгин. На встрече генерал поручает есаулу Петрову использовать тактический успех красного гарнизона Староминской, выбившего конную разведку Гая, в свою пользу, спровоцировав ревком на расстрел заложников.

На этом эпизоде мы остановимся подробнее.

 

*

Заложников брали за якобы имевшее место пособничество скрывавшимся в плавнях бело-зеленым. Арестовали общим счетом 86 человек. Последнюю свою ночь перед расстрелом арестованные провели в подвале лавки купца Бородина (нынче это складское помещение магазина «Мебель»).

Утром поставили всех у выкопанного за зданием лавки рва. Дали по шеренге одну или несколько очередей из пулемета. И тут на коне прискакал гонец из ревкома с известием о помиловании нескольких человек.

Среди помилованных были, в частности, женщина с грудным ребенком на руках, некая Евдокия Гавришиха, мой дед по матери, казак Антон Зиновьевич Великий, и бывший атаман станицы Сергей Климович Дмитренко, избиравшийся атаманом еще в 1904 — 1909 годах, за которого поручилась депутация казаков, собравшая 99 подписей станичников. Остальных, всех до единого, порешили из пулемета системы «Максим», что стоит сейчас в районном музее как историческая реликвия.

Расправились с заложниками неправедно, по-бандитски. Да и какой тут мог быть праведный суд, если в ревкоме налицо было моральное разложение? Продкомиссар вместе с военным комиссаром пьянствовали, а расстрельную, комендантскую роту возглавлял лавочников сын, прапорщик Васька Бугай.

Именно тогда (в мае 1920 года) сгинул без суда и следствия мой прадед по матери Иван Петрович Гавриш. В заложники его взяли вместе с зятем, моим дедом, да видать, все же разобрались, что Великий никак не мог быть отнесен к зажиточным казакам, так как имел шесть дочек, и ни одного сына, и деда отпустили.

А прадеда и след простыл. Отыскать его можно, разве что, по выщербленной пулями стене старого строения на Базарной площади.

В числе помилованных, как утверждали старики, была некая Гавришиха. Думаю, это была моя прабабушка Евдокия Афанасьевна Гавриш. Правда, на руках тогда у нее был не один и не грудной, как утверждала молва, ребенок, а двое малолетних детей: сын Олексий пяти лет и трехлетняя дочка Ганна.

Судьба ее для того времени была во многом трагична и поучительна.

Так уж получилось, что, потеряв мужа, она была вынуждена пойти по людям. Старший ее сын, Емельян, в прошлом красный командир, от раскулаченной матери отказался. А к дочери Наталке, моей родной бабушке по матери, она и сама не захотела прибиться, так как у той было шесть дочек и ни одного сына, и семья жила впроголодь, не имея в достатке земли, которая в казачьих семьях наделялась только на едоков мужского пола.

В 1940 году, перед самым своим призывом в армию, мой отец, работавший директором Староминской неполной средней школы № 2, не побоялся взять бабусю, раскулаченную бабушку своей жены, в няньки мне и моему младшему брату.

Согнутая как клюка, она была очень добра, но мы с братом ее побаивались. Лично меня очень смущала ее согбенность. Всю свою жизнь удивлялся, что это ее так согнуло.

А недавно узнал от мамы, как вызывали бабусю в ОГПУ, как совали ей в рот наган, требуя сдать гноящееся невесть где зерно, которое и самой бы вполне сгодилось под полбу для малолетних, если бы можно было найти по сусекам в худых амбарах хотя бы зернышко.

 

*

А теперь самый раз рассказать о третьем помилованном заложнике, бывшем станичном атамане Сергее Климовиче Дмитренко (Любченко). Откуда пошла эта вторая его фамилия, никто сказать уже не может, но что она была славная фамилия, это бесспорно.

Упоминание о нем мы находим уже на первых страницах повести писателя-земляка эмигранта Федора Кубанского (Федора Ивановича Горба) «На привольных степях кубанских», изданной в США в 1955 году. Начинается повесть сценой проводов молодых казаков для прохождения действительной военной службы. Участие в проводах принимает станичный атаман Дмитренко.

Поскольку действие это приходится на начало 1905 года, с большой долей вероятности можно утверждать, что атаманом он был избран в 1904 году. Как утверждают внучки Дмитренко, Меланья Степановна Бочкарь и Анастасия Степановна Глушко, атаманом он избирался дважды, то есть мог прослужить им до 1909 года, когда атаманом был избран Анисим Вукулович Сердюк. Впрочем, и Бочкарь, и Глушко уверяют, что атаманом их дед был в последние годы перед революцией, за что, мол, и был арестован и даже приговорен к расстрелу. Это противоречит общеизвестным фактам.

Сердюк прослужил атаманом до 1911 года, после чего атаманом был избран Емельян Иванович Ус. После Уса атаманом избирался Игнатенко, а последним атаманом был Костенко, да и по возрасту Дмитренко не мог быть перед революцией атаманом, так как к этому времени ему было уже около пятидесяти, а атаманом избирались лица в возрасте до 35 лет.

Арестованный по подозрению в связях с отрядом бело-зеленых, которым командовал полковник Дрофа, Дмитренко дожидался своей участи в карцере, оборудованном в подвале дома бывшего атамана Кислого (ныне здание районного управления социальной защиты), напротив ревкома, расположившегося, как водится, в здании бывшей управы. Между зданиями имелось сообщение в виде подземного хода через дорогу. На допросы и с допросов арестованных водили по подземному ходу.

По иронии судьбы сын Дмитренко, Степан, служил ординарцем у одного из красных командиров и охранял арестованных. Накануне вынесения отцу приговора он как раз находился в карауле. И тут случилось ЧП: будучи подкупленным, его друг и сменщик выпустил одного из арестованных. Подозрение пало на Степана, и его посадили рядом с отцом.

Оба ждали расстрела, и отец, видя столь роковую несправедливость, добился свидания с ревкомовским начальством, умоляя его разобраться в случившемся. Убеждал, что сын не мог пойти на подкуп (не такого он рода), что, если бы он выпустил кого из арестованных, то освободил бы, наверное, отца.

Доводы Сергея Климовича не убедили начальство, и тогда он попросил устроить очную ставку Степану и его сослуживцу, на которой последний сознался в оговоре своего друга. Степана отпустили, а отец продолжал ожидать неизбежной участи.

Последнюю свою ночь он провел вместе с остальными заложниками в подвале лавки купца Бородина. Облачился в чистую рубаху, прочитал молитву. На расстрел его повели вместе с другими арестованными. Поставили у выкопанного за зданием лавки рва, дали по шеренге одну или несколько очередей из пулемета. И тут на коне прискакал гонец из ревкома с известием о помиловании.

Сергей Климович уже смирился с неизбежной смертью, но авторитет его был столь велик и непререкаем, что смерть его пощадила, даровав ему еще девять лет жизни.

Умер Сергей Климович в 1929 году. Его жена, Прасковья, пережила своего мужа на несколько лет. От них остались дети: дочери — Устинья, Елизавета, Василина, Домна и сыновья — Исай, Степан и Василий. Проследим за судьбой уже упоминавшегося нами Степана и старшего из сыновей Сергея Климовича, Исая.

Жену Степана Сергеевича звали Анна Ефимовна. Ее отец, дед Меланьи и Анастасии по материнской линии, Ефим Пантелеймонович Балаклиец, был станичным судьей. Он изображен на фотографии членов станичного общества — станичной старшины при атамане Усе, что хранится в фондах районного музея.

Степан и Анна прожили свою жизнь в любви и согласии, воспитав семерых детей, внуков Сергея Климовича. Сам Степан многие годы работал счетоводом в колхозах имени Ларина и имени Гамарника. Уже и колхозов этих нет на карте района, а старожилы помнят о нем, отзываются с неизбывным уважением.

А еще в музейных фондах имеется фотография участника Парада Победы 24 июня 1945 года в Москве, старшего сына Сергея Климовича, Исая Сергеевича Дмитренко.

Как видим, сыновья не испортили породу, которой так гордился бывший станичный атаман, защищая неправедно осужденного Степана: «Нэ такого вiн роду». Воистину казачьему роду нэма переводу.

 

*

 

Решением ревкома было совершено настоящее преступление, и мы не знаем, как бы события развертывались дальше, если бы в Староминскую не прислали нового председателя ревкома, Трофима Титовича Семенного.

Председатель ревкома быстро разобрался в ситуации, и на свет появился приказ по ревкому, который мы приводим здесь с небольшим сокращением.

«...Означенные люди, — говорилось в его преамбуле, — пробрались на командные должности в воинские части органов Советской власти и всячески вели подрывную работу...»

И далее: «За расстрел семей казаков, никогда не являвшихся кулаками, а также другую подрывную работу, бывшего начальника гарнизона — есаула Петрова И.Ф., бывшего командира конной сотни — прапорщика Бугая В.К., бывшего командира пешей сотни — прапорщика Селикина А.Г. — расстрелять».

Приговор был приведен в исполнение, о чем население станицы было оповещено через расклеенные по улицам афиши.

Начальника гарнизона Петрова, спровоцировавшего ревком на расправу с заложниками, пустили в расход, но заговор до конца не раскрыли. Хотели было арестовать разоблаченного генерала Алгина, но он ушел к полковнику Дрофе в плавни.

Полковник Дрофа и есаул Гай попытались было спасти и Петрова, но без помощи комбрига, полковника Сухенко, сделать это было трудно, практически невозможно, а боевой офицер Сухенко вряд ли б согласился рисковать ради штабного хлыща.

О полковнике Сухенко мы уже рассказывали в связи с другими событиями, напрямую к роману «Плавни» отношения не имеющими, а сейчас завершим наш рассказ о полковнике Дрофе, каким он выведен на страницах романа и каким рисуют Дрофу знавшие его старожилы.

До этого наведывавшийся в станицу без всякой опаски, на этот раз он ушел из нее навсегда. Поклялся, что вернется в станицу только со своим отрядом. Увы, обстоятельства резко переменялись, открытое выступление против красных сделалось немыслимым, и возвращение Дрофы домой верхом на своем вороном стало проблематичным.

Далее положение белых делается и вообще незавидным. Они терпят поражение за поражением, и только изредка случаются тактические успехи. Так, Сухенко удается разоружить гарнизон в Староминской и даже навлечь подозрение на предревкома Семенного в измене.

Но вскоре Сухенко разоблачают, и он убывает со своей конвойной сотней из станицы. Перед этим получает письмо от генерала Алгина с предложением должности начальника штаба его повстанческой армии.

Размещался штаб на хуторе Деркачихи близ Староминской, и здесь мы вновь встречаем всех интересующих нас лиц: есаула Виктора Мартыновича Гая, сотника Василия Федоровича Рябоконя, полковника Алексея Христофоровича Сухенко, генерала Аркадия Львовича Алгина. И, естественно, Марка Сергеевича Дрофу.

Развязка уже совсем близка, а с ней — и конец романа.

 

*

Нас особенно интересует полковник Дрофа, его последний бой с Семенным, но до этого мы попробуем проанализировать причины неудач белых.

Начнем с того, что в ночь на 5 июля 1920 года в ставке барона Врангеля в Крыму прошло совещание командующего Русской Армии, на котором было принято решение о наступлении против красных. Силы белых были истощены, и это решение было самоубийственным.

Кубанский десант под командованием генерала Улагая должен был высадиться в районе Приморско-Ахтарской, имея задачей соединиться с повстанцами генерала Алгина, создать новый фронт на Кубани и двинуться на Ростов.

Планам этим не суждено было сбыться. Но дрались белые не за страх, а за совесть. В том числе и части генерала Алгина.

Генерал сильно приблизил к себе Дрофу, сделав его помощником командующего армией, которую, правда, еще только предстояло создать. Честолюбивый полковник принял это предложение как должное, доказывая свою доблесть успешными рейдами против красных.

Вот каким рисует Дрофу писатель: рослый, рыжеватый, с гладко выбритым лицом и холодным взглядом светло-серых глаз, в бою он был безрассудочно смел, а в общении с коллегами-офицерами прям и принципиален.

Так, он в открытую готов был схватиться с Сухенко, когда тот из-за бабской юбки (своей любви к староминской учительнице Зинаиде) чуть не поплатился своей головой, поставив под угрозу не только свою жизнь, но и общее дело.

Дрофа был не только безрассудочно смел, но и осторожен как кошка. По собственному его признанию, он не любил неожиданностей, поэтому и был осторожен.

А еще он был очень умен. Он прекрасно понимал, что если большевики бросят на Южный фронт все, что смогут снять с Польского, положение Врангеля окажется катастрофическим. Офицер чести, он не уехал с Алгиным в Крым, когда красные взяли Нижнестеблиевскую и к морю еще можно было пробиться плавнями. Остался в плавнях.

Бой между красными сотнями Семенного и отрядом Дрофы произошел на рассвете. Зная, что, приметив его, Семенной обязательно вырвется из общей свалки и помчится к нему, он намеренно стал в стороне, на вершине небольшого кургана. И не ошибся: Семенной повернул коня к кургану.

Кто его знает, чем бы обернулось это противостояние равных по силе духа воинов, если бы полковнику, попадавшему за сто метров в копейку, не помешал выстрелить его ординарец.

Чекист Галатон «воевал бандитов» в 1921-1922 годах, а Дрофа погиб в октябре 1920 года, и в актив Галатона разгром «банды Дрофы» был записан, что называется, для пущей важности.

Вот почему в повествовании о чекистах об этом сообщается скороговоркой, всего одним абзацем. О Дрофе можно было бы сказать и больше.

Дрофа погиб, сознавая, что погибнет, а значит, как герой. В народной памяти он остался как смелый и справедливый казачий деятель, терпеливо относившийся к заблуждениям земляков, давая им возможность одуматься и покинуть ревкомы.

Таким он встает перед нами и на страницах «Плавней». Честную, правдивую книгу написал писатель Борис Крамаренко. Недаром ее высоко оценивала литературная критика конца 30-х годов.

 

*

В лице полковника Дрофы мы видим доблестного офицера, способного на личную жертву во имя общего дела. К сожалению, казачья история богата примерами и другого рода, когда на гребень событий возносились амбициозные, но, по сути, ничтожные личности.

Некоторые из краеведов упорно доказывают, что в феврале 1918 года через нашу станицу проходили части Красной Армии во главе с главкомом Сорокиным. Никакими известными источниками это не подтверждается, но даже если это и так, упоминать Сорокина в числе выдающихся красных военачальников, по меньшей мере, кощунственно.

Фигура этого авантюриста от революции весьма зловеща. Остановимся на ней подробнее.

Родился Иван Лукич Сорокин в 1884 году в станице Петропавловской, происходил из казаков Кубанской области. Несмотря на простое происхождение, окончил Екатеринодарскую военно-фельдшерскую школу и во время первой мировой войны служил в пластунском батальоне фельдшером.

В 1915 году он был откомандирован во 2-ю Тифлисскую школу прапорщиков и после производства в офицеры вышел на службу в линейный полк сотником.

Его амбиции простирались намного дальше, и вскоре он перешел на сторону красных, причем почти сразу же был назначен командующим всех красных частей.

Сорокина отличали боевой пыл и храбрость, которые были по нраву его подчиненным. Вместе с тем в его характере проявлялось вероломство, наблюдалась явная склонность к диктаторству. Он беспощадно убирал со своего пути неугодных ему красных начальников.

Так, по приказу главкома казаки его конвоя расстреляли некоторых из руководителей Северо-Кавказской Советской Республики, членов Реввоенсовета и Чека, в связи с чем 2-й съезд Советов Северного Кавказа объявил его вне закона и в октябре 1918 года он был застрелен за измену делу революции прямо на заседании «тройки».

Насколько благороден был полковник Дрофа, настолько жестокими были многие из его соратников. Весьма одиозной, к примеру, была фигура многократно нами упоминавшегося белого генерала Покровского.

Белым генералом, возглавившим кубанские казачьи части, Виктор Леонидович Покровский стал по прихоти судьбы. Он не происходил из казаков, служил в гренадерском полку и даже летчиком в военной авиации, но после октябрьской революции 1917 года оказался на Кубани, где проявил инициативу в формировании верных Кубанскому правительству частей и заслужил внимание атамана Филимонова.

В январе 1918 года, после боя под Энемом, Филимонов произвел его из капитанов в полковники, а вскоре и в генералы.

Покровский отличался крайней жестокостью, введя в систему репрессивных мер не свойственные казакам террористические акты. Там, где проходили покровцы, было много повешенных и расстрелянных без суда и следствия.

В мае 1918 года в Староминской произошел белый переворот (окончательно Советская власть в станице была установлена только в марте 1920 года), и станицу заняли покровцы. Именно они показали пример бессмысленной жестокости, повесив в Староминской казака Щербака, а в Канеловской — казака Соколенко.

В целях устрашения местного населения покровцы специально привозили в станицы захваченных в плен станичников и вершили над ними показательную расправу.

Так, в одном из боев был взят в плен командир роты 2-го Староминского революционного полка Иван Иванович Хлопов. Его доставили из тюрьмы в Староминскую и повесили на центральной станичной площади.

Упоминавшегося выше казака Щербака повесили за симпатию к большевикам, хотя вся вина казака состояла лишь в том, что, стоя в строю, он усомнился в правильности приказа стрелять в таких же, как он, казаков. Брату в брата, отцу в сына, и наоборот.

Это была настоящая трагедия, отголоски которой слышны до сих пор. Они в раздвоенности нашего общественного сознания, в нетерпимости к отличному от нашего мнения мнению других, в неприятии многими из нас демократических перемен.

 

*

Борьба белых с красными закончилась на Кубани крымским десантом генерала Улагая, высадившимся в районе Приморско-Ахтарской, но продержавшимся всего две недели. Это вовсе не означает, что повсеместно наступило успокоение казачьего населения, и Советская власть сразу же закрепилась. Нет, еще долго в округе действовали отдельные повстанческие отряды казаков, наводившие ужас на представителей Советской власти.

Одним из выдающихся повстанческих вождей был казак станицы Гривенской сотник Василий Федорович Рябоконь, о котором упоминается в романе «Плавни».

Происходил он из семьи простого, далеко не зажиточного казака. Семнадцати лет от роду он вступил в войсковой хор Кубанского казачьего войска, где оставался до начала Гражданской войны. С началом войны сразу же включился в боевые действия.

Отличный стрелок и наездник, он отличался порывистостью характера, но, оказавшись по воле обстоятельств в плавнях, принужден был быть всегда на чеку.

Что же это были за обстоятельства? Поначалу он находился в родной своей станице, и представители местной власти только выжидали удобного момента, чтобы его арестовать. И вот случай представился.

Однажды заполночь его дом окружили красноармейцы силою в 15 человек, с тачанкой, на которой был установлен пулемет. Повидимому, они не ожидали встретить сопротивление, и когда Рябоконь стал отстреливаться, красноармейцы разбежались, бросив лошадей и тачанку с пулеметом.

Сев на одну из лошадей и захватив две в поводу, Рябоконь уехал из станицы в плавни. Не думал, что уезжает надолго. На целые пять лет плавни стали отныне ему родным домом.

Гривенские плавни, в общем-то, мало отличались от староминских, если не считать того, что из-за близости к морю болота здесь были в большинстве своем не глубокие и имели чистые водяные пространства. Случались и глубокие, их называли прогноями, попав в которые, можно было из них и не выбраться.

В камышах попадались полосы земли, называемые грядами, некоторые из них были довольно широки и даже распахивались. Главной же особенностью гривенских плавней были двухсаженные камыши, настолько густые, что местами они были просто непроходимы.

Пользуясь смятением в рядах красноармейцев, семья Рябоконя ушла из дому, где остался один престарелый отец, однако, опомнившись, красноармейцы вернулись, подожгли хату, а старика изрубили на куски. Водрузили на тачанку красный флаг и с криками «Поминайте Рябоконя» направились на тачанке в стансовет.

Месть Рябоконя была мгновенной и праведной. Узнав о десанте генерала Улагая и желая немедленно встать под его знамена, отряд Рябоконя очистил родную станицу от красной нечести и примкнул к наступавшей правым флангом войск десанта дивизии генерала Щифнера-Маркевича. К несчастью, дивизия была плохо вооружена, и винтовок для присоединившихся к ней казаков не хватило.

И вообще десант генерала Улагая не удался: уже через десять дней после его высадки началось отступление. А в октябре 1920 года белые окончательно покинули Крым.

Когда Рябоконь узнал, что войска Врангеля ушли из Крыма, он предложил своим казакам разойтись по домам, а сам с шестьюдесятью верными соратниками остался в плавнях, чтобы ни не днем, ни ночью не давать местной власти покоя, так что та в своей станице даже не ночевала, а выезжала в соседние станицы, к примеру, в совсем не близкую Славянскую.

Не будем пересказывать все боевые действия отряда, о которых мы знаем на основании показаний станичников Рябоконя, скажем лишь, что Сталин давал за его голову 2000 рублей и не раз объявлял ему амнистию, которую он гневно отвергал, не веря этому извергу.

Взяли его простреленного в бою от плеча до плеча, так что руки его висели, как плети, и он не мог воспользоваться ни револьвером, ни гранатой, иначе бы живым не дался.

Последним, кто видел его в тюрьме, был гривенский казак Грицько Пухиря, сидевший в соседней с ним камере. Им удалось перекинуться несколькими словами. Рябоконь сказал, что ему предлагали вступить в Красную армию, но он решительно отказался.

Было это в средних числах октября 1925 года, после чего его уже больше никто не видел. Оставшиеся в плавнях после его ранения и захвата казаки в станицу не возвратились.

Ходили слухи, что они ушли в горы.

 

*

В станице Староминской вооруженное сопротивление Советской власти продолжалось и после гибели полковника Дрофы, и провоцировала его сама власть.

В 1920 году хлеборобы Кубани ожидали хороший урожай и с интересом, хоть и настороженно, наблюдали за первыми шагами Советской власти. Не было еще ни злостной агитации против нового строя, ни сил, готовых с оружием в руках выступить против новых порядков.

Все это началось с осуществлением новой экономической политики (НЭПа), а покамест казаки жили надеждами на лучшие перемены, и то, что эти надежды таяли, словно мартовский снег, не было их виной. И вообще это была не вина, а скорее беда: в стране царила разруха.

Чтобы спасти самое себя, революция придумала такое нововведение, как продразверстка. Это было новое слово в теории строительства социализма. Введена она была Декретом СНК от 11 января 1919 года: хлеб можно было оставлять у себя исключительно только в количестве, необходимом для пропитания, а также семена для посева и фуражное зерно для скота. Остальное зерно отчуждалось в пользу государства по установленным государством ценам. Само собой разумеется, казаки от такого нововведения были не в восторге.

В экспозиции Староминского районного музея можно видеть протокол опроса, произведенного в доме староминчанина Никиты Вовка райвоенкомом 5-го района Ейского отдела Фоменко на предмет выяснения условий, при которых гражданин станицы Староминской Никита Вовк скрыл от продразверстки два закрома зернового хлеба.

Опрошенный Никита Вовк категорически заявил, что зерно от продразверстки он не укрывал. По словам опрошенного, дело обстояло так. Квартальная комиссия по продразверстке, в которой состояли Иван Горб и Карп Бардак, приказала ему очистить амбар под посевной хлеб, который должна была ссыпать продразверсточная комиссия, и он выбрал хлеб из амбара и засыпал его в закрома, имевшиеся в сарае, после чего убрал от непогоды части молотильной машины, внеся их в сарай и сложив их к стенке закромов.

Когда этот хлеб у него выбирали, он дома не был и дать агентам правдивые объяснения возможности не имел. В чем и расписывается: Никита Вовк.

Далее в протоколе следовали показания присутствовавших при этом агентов.

Опрошенный товарищ Третьяков показал, что 26 ноября, будучи агентом по продразверстке, он зашел во двор Вовка и спросил хозяйку, весь ли хлеб у них в амбаре, на что она ответила, что весь хлеб уже сдали и больше сдавать нечего. Между тем, в сарае было обнаружено два закрома зернового хлеба, замаскированные частями молотильной машины, сеялками, санями и прочими принадлежностями хозяйства, так что, на первый взгляд, было даже трудно предположить, что под ними находятся закрома.

Опрошенная товарищ Кулишова показала, что, будучи агентом по продразверстке, она работала в 8-ом квартале с товарищем Третьяковым. Когда они вошли во двор гражданина Никиты Вовка, его жена начала просить, чтобы хлеб забирали не весь, а оставили хоть немного для семьи.

«Я ее спросила: нет ли у них хлеба, кроме того, что должен был быть в амбаре, и она уверила, что нет, ищите, мол, где угодно. После этого мы пошли искать и обнаружили в сарае замаскированные два полных закрома зернового хлеба».

Такая вот полудетективная история, стоившая хозяину ареста, а семье раскулачивания.

Продразверстка была не единственным, но весьма ощутимым обретением революции. 28 марта 1921 года СНК издал Декрет о замене продразверстки продналогом, однако практика обдирания людей на этом не закончилась, а вскоре и вообще обернулась массовым раскулачиванием, физическим уничтожением части крестьянства как класса.

Именно в ответ на ужесточение политики Советской власти в отношении крестьянства возникло вооруженное сопротивление, упрощенно называвшееся в нашей исторической литературе бандитизмом. Хотя объективности ради надо признать, что сопротивление и впрямь было кровавым. Остановимся только на нескольких примерах.

В окрестностях станицы, как уже отмечалось выше, действовало несколько отрядов сопротивления, однако против Советской власти выступали не только они, но и так называемые перерожденцы.

К примеру, в Елизаветовке, которая входила в Староминскую волость, был зверски убит селькор Илларион Куприк, активно выступавший в печати за коллективизацию села, разоблачая недругов советского строя. Бойцам ЧОНа (части особого назначения) удалось найти убийц. Ими оказались бывший председатель Елизаветовского сельского Совета Иосиф Бережной и его сын Сергей, секретарь комсомольской ячейки.

Что же до членов организованного сопротивления, то только в 1921 году от их рук погибли руководитель продовольственной конторы волости Кубышкин и председатель исполкома Староминского Совета Скубак.

Уже после гибели селькора Куприка в Новодеревяновской погиб селькор Конон Якименко. Его удушили веревкой, а труп сбросили в колодец.

На террор нужно было отвечать террором: таков закон революции. Ейский военный комиссариат направил в Староминскую для борьбы с террористами демобилизованного из Красной Армии бывшего командира эскадрона Паршина. В Староминской была сформирована часть особого назначения, которую возглавил Паршин.

Чоновцам удалось напасть на след террористов. Они нашли себе пристанище на железнодорожном разъезде «Сотник Горбатко», что располагался между Староминской и Уманской.

Завязался жаркий бой, из окон и с чердака двухэтажного здания строчили станковые и ручные пулеметы, потери несли обе стороны, и они могли бы оказаться непредсказуемо большими, если бы на помощь чоновцам не прибыл бронеавтомобиль.

Когда огонь пулеметов был подавлен, группа чоновцев во главе с Петром Левадой ворвалась в здание и по внутренней лестнице устремилась на чердак.

Первым сдался урядник из станицы Уманской Сахно. Его примеру последовали другие. Всего было захвачено в плен одиннадцать человек. Все они понесли суровое наказание. Советская власть была беспощадна к своим врагам. И то сказать, всякая революция только тогда чего-нибудь стоит, когда она умеет себя защищать.

Это был последний бой с противниками Советской власти в Староминской волости. Пришелся он на 23 июля 1922 года. В общей сложности в волости было арестовано и расстреляно более 100 человек, причем уже не просто «белобандитов», но и их «укрывателей». В числе последних архивные документы называют Даниила Федоровича Ягудина, Евдокима Павловича Панченко, Иммануила Цесарского.

Как социальное явление бандитизм будет давать знать о себе еще долго, и в 20-е, и в 30-е годы, и в годы великих потрясений, какие придутся на военное и послевоенное лихолетье. Но как политическое явление он был искоренен. И это было первое, по-настоящему значительное, обретение новой власти.

 

*

Однако мы сильно забежали вперед, начисто позабыв и про красного главкома Сорокина, и про белого генерала Покровского. Репрессивные по натуре личности, они и сами ушли из жизни в результате развязанных против них репрессий.

О том, как окончил свой жизненный путь Сорокин, мы уже рассказывали: погиб от рук своих же сподвижников. Столь же трагичным выглядел конец Покровского: в мае 1920 года он покинул Крым, в эмиграции находился в Болгарии и 9 ноября 1922 года погиб от рук жандармов.

В многострадальной казачьей истории давным-давно уже все расставлено по своим местам и одинаково воздано, что красному главкому Сорокину, что белому генералу Покровскому. И все же находятся горячие головы, предлагающие уравнять красных и белых и даже поставить им единый памятник. В качестве аргумента в пользу этой идеи выдвигается судьба этих двух военачальников.

Однако идея эта — сущая благоглупость. Никакими памятниками не уравнять людей, сложивших свои головы за разные идеалы. Тем более — за ложную в своей основе коммунистическую идею.

Так уж получается, что, рассказывая о земляках, мы вольно или невольно говорим о Покровском. Дело в том, что в разное время интересующие нас земляки служили вместе с Покровским. В Добровольческой Армии генерал Покровский возглавлял 1-ю Кубанскую казачью дивизию, командиром 2-й бригады в которой был староминчанин полковник Галушко.

Генерал Покровский командовал дивизией со дня ее формирования, с 5 мая 1918 года, до 3 января 1919 года, когда его перевели командиром 1-го конного корпуса. В Староминской он мог находиться именно с этой своей дивизией. Однако гордиться этим фактом мы, естественно, не можем.

А теперь из 1-й Кубанской казачьей дивизии перенесемся мысленно в 1-ю конную дивизию, сформированную в Добровольческой армии из Отдельной конной бригады, когда Покровский еще не был командующим 1-й Кубанской дивизией, а возглавляемый им отряд вошел в только что созданную 1-ю конную дивизию самостоятельной 2-й бригадой.

С первых дней своего существования 1-я конная дивизия участвовала во втором Кубанском походе Добровольческой Армии генерала Деникина. Все батареи дивизии имели почти исключительно офицерский состав. Так, в 1-й конно-горной батарее в августе 1918 года на солдатских должностях находилось около 100 офицеров, и только 12 солдат были ездовыми.

Под стать 1-й батарее было положение в других частях дивизии. Вообще качественный состав Добровольческой Армии был исключительно высоким. Среди строевых бойцов офицеры составляли почти 70 процентов. Остальные бойцы были близкими им по духу. Не говоря уже об их боевой выучке и строевой подготовке.

И все же красные почти в десять раз превосходили добровольцев по численности, в результате чего белые части несли в боях против красных большие потери. Только за август и сентябрь 1918 года 1-я конная дивизия потеряла 260 офицеров, а потери рядового состава и вообще были почти стопроцентные.

На 5 октября 1919 года дивизия насчитывала всего 519 штыков, 419 сабель, 23 пулемета и 7 орудий. Именно в это, самое драматическое для дивизии, время временно исполняющим должность начальника дивизии был назначен генерал-майор Иван Диомидович Павличенко, бывший до этого командиром 1-го Запорожского полка, пополнившего состав 1-й конной дивизии в январе 1919 года и входившего в нее до декабря 1919 года.

Под началом Павличенко дивизия быстро восполнила понесенные потери, и 23 октября 1919 года генерал-майор Павличенко был переведен командиром 2-й бригады 1-й конной дивизии и служил в этой должности до самой своей эвакуации за границу.

В мае 1920 года, как уже сообщалось выше, его можно было видеть в Югославии, но в начале августа 1920 года он снова появился в ставке командования Русской Армией в Крыму. Целью его возвращения в Крым могло быть только новое назначение, однако нам об этом ничего неизвестно. Окончательно он эмигрировал за границу 16 августа 1920 года.

В разное время состав 1-й конной дивизии был различным. Помимо казачьих полков, в нее входили один стрелковый полк и один конно-артиллерийский дивизион в составе четырех конных и одной конно-гаубичной батарей. В числе казачьих полков следует особо отметить 1-й Запорожский Императрицы Екатерины Великой полк Кубанского казачьего войска. В нем преимущественно служили староминчане.

Не случайно, наверное, именно 1-й Запорожский полк оказался в знаковое для него время в Староминской, когда, будучи снятым с Кавказского фронта, был размещен в станице и волей обстоятельств невольно втянут в перипетии революционной смены власти, перехода ее от атаманской к советской форме правления.

 

*

Представим подробнее интересующий нас 1-й Запорожский Императрицы Екатерины Великой полк — воинскую часть первой очереди призыва. До Великой войны и во время войны полк дислоцировался в местечке Кагызнан Карской области, входил во 2-ю бригаду 2-й Кавказской казачьей дивизии 2-го Кавказского армейского корпуса Кавказского военного округа. Командиром полка на время выбытия его с Кавказского фронта был полковник Кравченко.

Как и все воинские части первой очереди Кубанского казачьего войска, 1-й Запорожский имел свои знаки отличия — Георгиевский полковой штандарт «За отличие при взятии крепости Анапы 12 июня 1828 года и за отличие в Турецкую войну 1877 и 1878 годов», 12 серебряных труб «За взятие Карса 6 ноября 1877 года». Были в полку также знаки отличия на головные уборы — «За отличие при покорении Западного Кавказа в 1864 году». Один из таких знаков имеется в фондах нашего районного музея.

В 1915-1918 годах 1-й Запорожский полк в составе корпуса генерала Баратова участвовал в знаменитом Персидском походе. На этом эпизоде Великой войны стоит остановиться особо, хотя с гражданской войной он впрямую и не связан.

О Персидском походе я хочу рассказать со слов покойного хорунжего Кубанского казачьего войска, большого друга нашего музея и моего личного друга, Владимира Даниловича Власова. Описал он его в своем письме в детскую газету «Криница», которую одно время издавал Староминский районный музей.

По независящим от нас причинам опубликовать его письмо тогда не удалось, так как Власов не смог подтвердить изложенную им историю хоть какими-нибудь ссылками на имеющиеся у него источники, а мы в то время ими тоже не располагали.

Спустя несколько лет, музей получил в качестве дара от русского американца Николая Поликарповича Сухенко казачий архив в составе 120 единиц основного хранения, содержавший, помимо эмигрантских изданий казачьей тематики, книги современного отечественного казачьего писателя и историка Стрелянова (Калабухова), и наши знания об этой странице нашей казачьей истории стали более полными.

Одна из книг Стрелянова (Калабухова) — «Корпус генерала Баратова» — рассказывает об участии кубанских казаков в боевых действиях на Персидском фронте, и в ней можно увидеть немало фамилий наших староминчан.

В числе офицеров 1-го Запорожского полка в составе Экспедиционного корпуса служил, к примеру, наш земляк, хорунжий Петр Григорьевич Фоменко, тогда еще младший офицер, вышедший в офицеры из нижних чинов, то есть за боевые отличия, и ставший впоследствии войсковым старшиной, правда, уже в эмиграции.

Во время похода 1-м Запорожским полком командовал полковник Урчукин, однако в Староминскую с Кавказского театра боевых действий полк привел полковник Кравченко. Ничего необычного в этом факте не было. Дело в том, что в списках офицеров полка, по состоянию на 1 декабря 1916 года, мы видим сразу двух подъесаулов, Кравченко 1-го и Кравченко 2-го.

Один из них, Афанасий Иванович, был офицером 1-й сотни, другой, Петр Иванович, — офицером 4-й сотни. Оба к концу похода стали полковниками.

Прошло совсем немного времени, и командование полком принял один из бывших подъесаулов, а Урчукин, происходя из терских казаков, подался на Терек, который изнемогал под гнетом красных, и значит, помощь ему была даже более необходима, чем Кубани.

Однако нас больше интересует Иван Диомидович Павличенко, которого мы тоже видим в списках офицеров полка. Из его послужного формуляра видно, что родился Иван Диомидович в 1890 году и родом был из станицы Шкуринской. Поскольку одно время станица Шкуринская входила в состав нашего района, мы не ошиблись, по праву числя его своим земляком. И все же со Староминской он оказался связан весьма опосредованно.

В 1916 году, участвуя в Персидском походе, Павличенко имел еще звание хорунжего и служил младшим офицером партизанской сотни полка. Из других, важных для нас сведений отметим окончание им в 1915 году, еще до Персидского похода, 1-й Тифлисской школы прапорщиков.

Именно школа прапорщиков давала возможность регламентного продвижения по службе, и в 1917 году мы видим его уже в звании сотника, потом полковника, а вскоре и генерала.

Вообще же свою службу в 1-м Запорожском полку Павличенко начинал рядовым казаком. В составе 1-го Запорожского полка он попал на Кавказский фронт. За боевые отличия был произведен в офицеры.

В конвое Наместника, Великого Князя Михаила Николаевича, он служил урядником. После этого был ординарцем у генерала Шатилова-отца. После замещения Шатилова в той же должности служил у сменившего его генерала Мышляевского. А впоследствии, уже в ходе гражданской войны — у генерала Шатилова-сына.

На эпизоде, связанном с переходом сотника Павличенко вместе со своим полком от красных к белым, мы остановимся особо, а сейчас повторимся, что в полковники он был произведен в начале 1919 года, в апреле того же года стал командиром 1-го Запорожского полка в составе Добровольческой армии генерала Деникина, месяц спустя уже командовал 2-й бригадой 1-й Конной (Кубанской казачьей) дивизии, а в июле 1919 года был произведен в генерал-майоры. Послужному списку Ивана Диомидовича Павличенко, его стремительному карьерному взлету можно только позавидовать.

Однако вернемся к письму хорунжего Власова. Несмотря на то, что хроника боевых действий Экспедиционного корпуса генерала Баратова в Персии нам известна отныне в мельчайших деталях, до истины мы в его письме, тем не менее, не дойдем, так как об эпизоде, о котором сообщает Власов, в книге Стреляного (Калабухова) ничего не говорится.

И все же мы посчитали возможным обнародовать версию хорунжего Власова, тем более что ссылался он не на документы или книги, а на живые свидетельства близких ему людей, в частности, на свидетельства своего деда.

Предваряется его письмо рисунком иероглифической таблички с цифрами мудрых хеттов на черепке из «вечной глины». Как известно, хетты жили в междуречье Тигра и Евфрата. Именно сюда, спустя несколько тысячелетий, занесло казаков из Экспедиционного корпуса генерала Баратова.

«...Вышедший из города Мевра, — пишет в своем письме хорунжий Власов, — корпус Баратова мощным ударом казачьей шашки вспорол фронты Урмии, Турции и Персии и вышел на берега Тигра и Евфрата. Здесь и затерялись его следы, да так что и спросить о них теперь некого. Хеттов? Да где ж они те хетты? А были они и впрямь мудры и толк в исчислении знали.

Казаки Экспедиционного корпуса генерала Баратова, посланные на выручку английского оккупационного корпуса генерала Туансайда, стойко держали фронт против внешнего врага, хотя в самой России армия на глазах разлагалась и была уже не способна воевать, терпя одно поражение за другим.

Дело в том, что среди казаков Экспедиционного корпуса были прямо-таки легендарные личности. Такие, например, как войсковой старшина казак станицы Лабинской Кубанского казачьего войска Павел Горлов.

Звезда Горлова взошла, когда перед корпусом встала задача форсировать реки Междуречья. Эскадрон охотников (так тогда называлась разведка) рассыпался по округе. По тропам местных овечьих отар Горлов отыскал древнейшие ходы под водами, сам прошел этими ходами, где было можно, расчистил их и, как положено, доложил по команде.

Баратов приказал снять щиты и колеса со скорострелок Барановского, и казаки на руках протащили пушки под землей. Внезапным огнем и атакой в кинжалы они рассеяли курдов, однако, пока «пэклысь цi кнышы», Туансайд капитулировал, разоружившись в пользу курдов. Цель похода Баратова была сведена к нулю.

В России полыхала Гражданская война, и дорога казакам домой была заказана. Тем не менее, казаки решили возвращаться и, прорубившись через Ирак, Иран, Урмию и Турцию, через самостийную Грузию, попутно вырезав для острастки несколько сот чеченцев, а оставшихся в живых загнав в ущелья, отомстив им тем самым за беды, которые они творили в отношении терцев, пришли, наконец, в Пятигорск, где их ждал скорый, неправедный суд. Начался новый поход казаков в никуда. Для Горлова он завершился эмиграцией во Францию.

Павел работал на мельнице в одном из селений на юге Франции, и ничто, кажется, не предвещало больше беды, но тут кудрявые «мальчики» в России начали распродавать Балтийский флот, и президент Франции Думмер распорядился купить у них бригаду крейсеров, в которую входил крейсер «Россия». Было это в 1922 году.

Узнав об этой постыдной для России сделке, Павел срочно выехал в Париж, где на одном из митингов выстрелом из своего трофейного маузера в золотой насечке убил президента Французской Республики. Горлова казнили, но и Франция отказалась от покупки «России». Пусть хоть и крейсера...»

Кто знает обо всем этом, с болью спрашивал в своем письме хорунжий Власов, нимало не озабочиваясь тем, что вопрос его звучит риторически.

Впервые о подробностях Персидского похода Экспедиционного корпуса генерала Баратова он услышал от своего деда. Позднее историю о Павле Горлове ему рассказал на съезде казаков Юга России в Ставрополе терский казак Иван Погуда. Передал ее со слов своего отца, проживавшего с 20-х годов, как и Павел Горлов, во Франции.

Хотя опыт похода корпуса Баратова у нас не изучался, те, кому это было нужно, его, конечно, знали. В этой связи Власов называл в своем письме имена двух генералов Великой Отечественной войны, широкому кругу мало известных, но вполне достойных того, чтобы о них помнили.

Один — командующий кавалерийским корпусом Павел Александрович Белов — прославился глубокими дерзкими рейдами в тылы противника. Другого — командира стрелковой дивизии Ивана Ефимовича Петрова — отличали столь смелые самостоятельные решения, что Ставка приставила к нему кровожадного Мехлиса, который буквально не спускал с него глаз. Что было — то было.

 

*

Итак, вместе с 1-м Запорожским полком мы побывали в далекой Персии, и оттуда наш путь теперь прямиком лежит в Староминскую. Впрочем, рассказываем мы совсем не про полк и даже не про дивизию, в которую он входил, а про военную карьеру сотника полка Ивана Диомидовича Павличенко, служебный рост которого был даже более стремителен, чем продвижение по службе одиозного Покровского. Вот лишь самые характерные его вехи.

Происходя из простых казаков, Павличенко во время службы на Кавказском фронте был произведен за боевые отличия из урядников в офицеры.

В 1-м Запорожском полку, во время похода в Персию, он начинал служить хорунжим, затем служил сотником.

В январе 1918 года 1-й Запорожский полк был снят с Кавказского фронта и расквартирован в станице Староминской. Казаки вроде бы благоволили красным, но сотник упорно агитировал за идеи белого движения, и настроения казаков в корне изменились. В мае полк в полном составе перешел от красных к добровольцам. Во многом — благодаря авторитету Павличенко.

С лета 1918 года Павличенко был уже подъесаулом, а с ноября того же года — есаулом. В январе 1919 года он производится в полковники и становится командиром 1-го Запорожского полка. В октябре 1919 года, уже в звании генерал-майора, назначается командиром бригады 1-й конной дивизии и какое-то время даже исполняет обязанности начальника дивизии.

В декабре 1919 года он уходит в эмиграцию, и в мае 1920 года его можно видеть в Югославии. Однако в августе 1920 года Павличенко возвращается в Русскую Армию в Крым. Возвращается уже генерал-лейтенантом, чтобы спустя две недели снова уйти в эмиграцию. На этот раз навсегда.

Впервые о Павличенко я узнал из хранящейся в Староминском районном музее рукописи воспоминаний бывшего председателя правления ссудо-сберегательного товарищества станицы Староминской Кубанской области Алексея Матвеевича Борисовского, руководившего товариществом с 1916 года по 1922 год. Упоминался он в рукописи лишь единожды, но фамилия его показалась мне знакомой. Где же я о ней слышал?

О Павличенко я не просто слышал, но читал, и было это так давно, что и вспоминать об этом без улыбки уже невозможно. Читал я о нем в удивительной книге «Конармия» удивительного писателя Исаака Бабеля.

Году в 70-м мне пришлось побывать в совхозе «Горный гигант» Алма-Атинской области, и, зайдя в сельмаг, я не обнаружил на его прилавках никаких деликатесов, кроме трехлитровых банок с березовым соком, зато увидел на прилавках с десяток книжек Бабеля. Сказал продавщице, что покупаю все книги.

Она вроде бы ничему не удивилась, но один экземпляр «Конармии» на всякий случай припрятала под прилавком. Прочитал я «Конармию» залпом. Одним из самых запоминающихся персонажей в ней был генерал Павличенко.

Но прежде «Конармии» я хочу остановиться на воспоминаниях Алексея Матвеевича Борисовского. Они не о Павличенко, но и о нем тоже. Главное же в них — это биографические сведения о первых «красных атаманах» станицы Староминской, документальные данные о деятельности первого Староминского Совета народных депутатов.

Как отличаются они от наших стереотипных представлений о непогрешимости того легендарного поколения!

 

*

Известно, что в разных станицах Кубани Советская власть завоевывалась по-разному, но повсеместно, в том числе в Староминской, она устанавливалась дважды. В Староминской ее установление осложнялось тем, что в станице были расквартированы регулярные казачьи части.

Непосредственный участник тех далеких событий, активный борец за Советскую власть на Кубани, выросший от рядового красноармейца в гражданскую до генерал-майора в Великую Отечественную войну, почетный гражданин станицы Староминской, Иван Лукич Хижняк в своей книге «Годы боевые» (Краснодарское книжное издательство, 1967 год) называет в числе разместившихся в Староминской частей 1-й Запорожский и 2-й Запорожский полки, 5-й пластунский батальон и артиллерийскую батарею шестипушечного состава.

Прибывшие с Кавказского фронта части, в общем-то, держали нейтралитет, но официально подчинялись Кубанской Раде. В станице фактически было две власти: власть атамана и власть революционного комитета, которую атаман игнорировал. Многое в реальной расстановке сил зависело от позиции расквартированных в станице воинских формирований.

В январе 1918 года в станице был создан революционный отряд под командованием Тимофея Долгушина, однако отряд был малочислен, слабо организован и плохо вооружен. На помощь староминчанам пришла большевистская организация города Ейска, приславшая в станицу красногвардейский батальон. Вот как описывает развернувшиеся вслед за этим события Алексей Матвеевич Борисовский.

Собрали выборных станичного общества на митинг и предложили избрать Совет казачьих и крестьянских депутатов, выбрать его на равных началах от казаков и иногородних. Каждая сторона выбирала своих представителей отдельно. Казачьего населения в станице было больше, и поэтому казаки выдвинули сорок человек, а иногородние только двадцать.

В какой-то момент собрание сделалось неуправляемым, и тогда слово взял прапорщик Яков Фоменко, предложивший во избежание возможного кровопролития...разоружить пластунский батальон, а оружие раздать иногородним и преданным делу революции казакам. Как ни странно, предложение прапорщика было принято.

В тот же день (26 февраля 1918 года) члены Совета приступили к формированию исполкома. Иногородние пригласили на заседание Фоменко, хотя он и не был избран в Совет, и выдвинули его кандидатуру в председатели исполкома, заявив, что выдвигают его вместо отказавшегося от выборов бывшего атамана Сердюка. После бурных дебатов председателем Совета был избран Яков Иванович Фоменко, заместителем председателя — Савва Митрофанович Пособило, секретарем — Ефим Ивахненко.

Самым первым своим решением Совет постановил разоружить казачьи части, казаков распустить по домам, а оружие раздать бойцам только что созданного красногвардейского отряда. Впрочем, ни Староминский отряд, ни даже Ейский батальон по сравнению с двумя казачьими полками ничего не значили. Решили начать с батареи, захватить, во что бы то ни стало, пушки. Тогда, мол, легче будет разговаривать и с полками.

Председатель Совета предложил хитроумный план. Он отдал приказ командирам полков и батареи явиться в Совет, а следом второй приказ — прибыть в Совет полковым комитетам со знаменами и денежными ящиками. Прибывшим командирам полков, полковникам Кравченко и Белому, а также командиру батареи Бородину, пригрозив наганом, объявил, что они арестованы. Потребовал сдать личное оружие.

Командиры подчинились, а вскоре в Совет прибыли и полковые комитеты, а во двор вкатили шесть орудий. Правда, без замков и зарядных ящиков.

Фоменко снова взялся за наган: «Через сколько времени замки и зарядные ящики будут в Совете?» — «Через час», — последовал ответ. — «Предупреждаю, дело это серьезное, и шутить мы не собираемся».

Приказу разоружиться воспротивилась пулеметная команда 1-го Запорожского полка, которую привел в Совет сотник Павличенко. Ему заявили, что если он не выполнит приказа, командира полка расстреляют. Несговорчивые пулеметчики вынуждены были сдать оружие.

Советская власть в станице продержалась совсем недолго: в первых числах мая белые снова заняли Ейский отдел.

В актив Совета и его председателя, безусловно, следует отнести разоружение станичного гарнизона. Генерал Корнилов со своей армией был уже под Екатеринодаром, и если бы казачьи полки не были разоружены, это привело бы к дополнительным жертвам.

Один полк, как мы теперь знаем, разоружить не удалось. Это был 1-й Запорожский полк, который в полном составе перешел на сторону белых. Из Староминской на Уманскую его повел сотник Павличенко.

...В фондах Староминского района музея хранится старинное фото на паспарту, на котором запечатлена учебная команда 1-го Запорожского Императрицы Екатерины Великой полка. На фото — 48 человек, в том числе казак станицы Староминской Николай Павлович Романенко.

Судя по тому, что почти восемьдесят лет фото пролежало, спрятанное от чужих глаз в окладе иконы Богородицы, его владелец очень не хотел, чтобы его клад получил хоть какую-то огласку. И то сказать, история перехода 1-го Запорожского полка от красных к белым была в станице после революции у всех на слуху.

Четвертый слева в 3-м ряду, согласно музейной апробации снимка, сидит хорунжий Иван Диомидович Павличенко.

Четвертый справа в этом же ряду — полковой священник отец Ломиковский, получивший военное воспитание и бывший поначалу кадровым военным. В свое время он окончил Полтавский кадетский корпус.

С большой долей вероятности снимок можно отнести к 1915 году, когда в 1-м Запорожском полку в звании заурядь-хорунжего служил Николай Романенко. На снимке он крайний справа в том же 3-м ряду.

 

*

В 1998 году на базе Староминского районного музея прошел выездной семинар директоров народных музеев северной зоны края, на котором была поднята проблема качества источниковедческой базы краеведения. В качестве примера недоброкачественного подхода к освещению тех или иных явлений исторического характера приводился альманах «Потомство Шкуринского куреня», изданный на основе архивных исследований местных краеведов к 200-летию основания Шкуринского куреня. Лично мне он таковым тогда не казался.

Критическое отношение к источнику у меня появилось лишь тогда, когда я стал собирать материалы об Иване Диомидовиче Павличенко.

Почему появился скепсис, я скажу несколько ниже, а пока неспешно перелистаю альманах и, оставляя без внимания некоторую расхристанность в изложении материала, которую я отношу на счет издержек авторского стиля, обращусь к опубликованным в нем свидетельствам непосредственных участников событий гражданской войны, поскольку они напрямую касаются и наших мест, и интересующих нас героев.

Однако вначале слово — официальным документам.

Итак, по состоянию на 1 декабря 1916 года, согласно списку офицеров 1-го Запорожского полка, Иван Диомидович Павличенко находится в Персидском походе и, происходя из простых казаков, значится младшим офицером партизанской сотни.

Впрочем, род его был не таким уж простым: из простых родов в конвой Наместника Его Императорского Величества на Кавказе тогда не брали. Родом казак происходил из соседственной нам станицы Шкуринской, где проживала вся его родня и где его отец, Диомид Павличенко, входил в состав станичной старшины.

В Шкуринском народном музее хранятся архивные разыскания местного краеведа Ерешко, в которых многократно упоминаются оба Павличенко, отец и сын, однако мы не пойдем по пути выборочных извлечений из них необходимых нам сведений, а представим изыскания по возможности полно с кратким комментированием их только в самых необходимых случаях.

Начнем с того, как в 1912 году на временное жительство в Шкуринскую прибывает азовский гимназист Михаил Золотарев, приезжает не один, а со своей подругой, гимназисткой Екатериной Гаркушей, получает благодаря поручительству ее отца, зажиточного казака Григория Гаркуши, вид на жительство и женится на Кате.

Вокруг Золотаревых собирается группа молодых людей из ремесленников и кустарей станицы: почитать нелегальную литературу, послушать о политических событиях в неблизком Петрограде.

Типичная ситуация в типичных обстоятельствах, как говорится в литературоведении в отношении весьма распространенных житейских явлений, один к одному похожая на то, что творилось, к примеру, в Староминской гимназии, где умы молодых людей будоражили революционно настроенные учителя из вчерашних студентов Варшавского университета, а предмет истории вел профессиональный революционер, член РСДРП с 1910 года Михаил Хандамишвили.

Чаще других у Золотаревых видят смазчика молотилок Тимофея Александрова. Станичному атаману доносят, что вечерами молодые люди штудируют Карла Либкнехта, и явочная квартира Золотаревых подпадает «под подозрение».

За Золотаревым объявляется охота, и он ударяется в бега: появляется дома очень редко, много ездит по округе, видится с преподавателем азовской гимназии Дзасоховым, часто встречается с учителем из станицы Канеловской Казаковым.

Об учителе Казакове, якобы расстрелянном в 1918 году за революционную деятельность, нам ничего не известно, но, что удивительнее, о нем ни словом не упоминает в своих архивных разысканиях и такой весьма дотошный канеловский краевед, каким был учитель истории Канеловской средней школы номер 7 Владимир Алексеевич Абросимов, ушедший из жизни, но оставивший после себя богатые архивные разыскания по истории установления Советской власти в Староминской и Канеловской.

Впрочем, не будем заострять на этом внимание, тем более что сам же Ерешко жалуется на недостаточность сведений о тех или иных «героях» из стана «красных», что не позволило ему, к примеру, «более подробно рассказать о деятельности Елизара Лейбы, активного коммуниста, зверски убитого в степи под станицей реакционерами-казаками».

 

*

В Шкуринском станичном музее хранятся написанные Ерешко 25 биографий шкуринских «красных». Остановимся только на тех из них, в которых образы шкуринских революционеров раскрыты, говоря языком краеведа, «наиболее полно».

Поймать Золотарева с поличным местной власти не удавалось, а потом началась война, и в 1914 году его мобилизовали в царскую армию. В апреле 1917 года он как представитель солдат Кавказского фронта побывал в Петрограде, встречался с секретарем ЦК РСДРП (б) Еленой Стасовой, получил от нее соответствующие инструкции.

В самой Шкуринской, как и в других станицах округи, в это время царило двоевластие: наряду с атаманом номинальной властью обладал комиссар станицы — как представитель Кубанского областного комиссара Временного правительства. Требовалось создать прецедент и создать третью ветвь реальной власти в лице Совета рабочих, крестьянских, казачьих и солдатских депутатов.

Казачья верхушка, в составе которой Ерешко называет Павличенко-старшего, о свергнутом самодержавии нисколько не тужила, а тянулась к казачьему самоуправлению.

14 августа 1917 года Войсковое правительство обнародовало приказ, воспрещающий самовольный захват земель до решения аграрного вопроса Учредительным собранием. Однако на местах подобные приказы были не более чем бумага, и вопреки директивным указаниям свыше со стороны иногородних имели место случаи самовольного захвата и распашки земель из дополнительного надела Шкуринского юрта в Куго-Ейской степи под Кущевской. Внутриюртовая земля, считавшаяся собственностью станичного казачьего общества, оставалась пока неприкосновенной.

К началу 1918 года в станицы и хутора стали возвращаться фронтовики. Возвращались они не одиночками, а иногда целыми командами, с оружием и боеприпасами. Фронтовики из бедных или обедневших казачьих семей группировались, в основном, вокруг бедноты (сиромы). Фронтовики из богатых переходили на службу в войска Кубанской Рады. Войсковое правительство не признавало Советскую власть и отвергало ее декреты. Дело шло к открытому военному противостоянию, к братоубийственной гражданской войне.

В начале января 1918 года в Шкуринскую из Екатеринодара прибыл Золотарев и, опираясь на фронтовиков-большевиков, при активной поддержке пришедшего из Батайска красногвардейского бронепоезда под командованием товарища Кальмана, начал формировать и вооружать первый станичный отряд красногвардейцев. Вот как об этом рассказывает один из наиболее активных шкуринских «красных» Тимофей Александров.

Однако прежде чем приступить к его рассказу, перечитаем его биографию, составленную для Шкуринского станичного музея краеведом Ерешко:

«Тимофей Гаврилович Александров. Родился в 1896 году. Революцию встретил в 20 лет. Батрак. Смазчик молотилок. Участник империалистической войны. До возвращения в 1918 году в Шкуринскую участвовал в разгроме белых войск генерала Дутова под Оренбургом. Затем, уже после ухода красных частей из Шкуринской, в разоружении юнкеров в Пятигорске и Минводах».

На этой строчке его биографии задержим свое внимание. Именно в районе Кавказских минеральных вод, утверждается в подготовленной краеведом Ерешко биографии Александрова, была расстреляна группа царских генералов и офицеров «во главе с генералом Алексеевым», который тремя годами раньше, будучи начальником Генерального штаба Ставки Верховного командования русской армии, руководил «генеральским заговором» командующих фронтами, результатом которого стало отречение Николая Второго от власти.

Крах династического правления в России, делает вывод краевед, стал крахом и для бывшего царского генералитета, и в этом, мол, заключается главный парадокс конца монархического строя в нашей стране.

С этим заключением можно было бы даже согласиться, если бы генерал Алексеев был действительно расстрелян в Пятигорске. Однако среди погибших от рук красных генерала Алексеева не значилось, а значились генералы Рузский и Радко-Дмитриев, и не расстрелянные, а порубанные красными в числе других «бежавших из главных городов России еще в первые дни смуты зажиточных, принадлежавших к верхам армии и бюрократии лиц».

Слова в кавычках принадлежат барону Врангелю, а уж его свидетельствам мы просто обязаны верить, настолько они бескомпромиссны, точны и хронологически выверены. Так, Врангель много раз давал беспощадно точную характеристику генералу Покровскому, отмечая его болезненное тщеславие и вместе с тем внутреннее достоинство, с каким он общался с генералом Врангелем, зная о его критическом к нему отношении.

Впрочем, в Шкуринском народном музее есть не только биографии «красных» шкурян, но и воспоминания некоторых из них, в том числе пенсионера союзного значения с 1940 года Тимофея Гавриловича Александрова. И хотя их свидетельствам мы верим меньше, чем свидетельствам Врангеля, предоставим слово союзному пенсионеру, полагая, что писал он свои воспоминания еще не впав в окончательное старческое беспамятство.

Начинаются его воспоминания с конца 1917 года, когда 20-й полк 5-й Кавказской дивизии, в котором он служил, готовился к расформированию в Пятигорске, куда прибыл с Турецкого фронта. Членами полкового комитета вместе с другими шкурянами, Поповым и Корниенко, был также Александров. 2 января 1918 года полк выехал на Тихорецкую, однако до Тихорецкой не дошел: армия распалась.

«...По дороге солдаты-кубанцы покидали воинские эшелоны и разбредались по окрестным станицам, чтобы пересидеть смутное время если не дома, то хотя бы у близкой родни. Еще в Пятигорске все получили новое обмундирование, по 300 патронов, взяли с собой гранаты и пулеметные ленты.

5 января мы доехали до Кущевской. Сюда же, почти одновременно с нами, прибыл бронепоезд латышского красногвардейского отряда во главе с товарищем Кальманом. Бронепоезд из Батайска имел задачу разоружить фронтовиков, прибывающих в Кущевскую, Шкуринскую, Староминскую и Уманскую, и очистить этот район от юнкеров.

По нашей просьбе начальник бронепоезда товарищ Кальман взял нас с собой. Это было по пути, так как бронепоезд направлялся в Староминскую через Шкуринскую и Канеловскую.

В Шкуринской в это время митинговали фронтовики. 10 января приехал Золотарев, и на 15 января, в связи с возвращением бронепоезда товарища Кальмана из Староминской, был объявлен очередной митинг. На нем выступил Золотарев. Он потребовал сдачи оружия теми фронтовиками, которые не хотели вступать в Шкуринский красногвардейский отряд, насчитывавший к этому времени 80 человек.

Оружие сносили к станичному правлению, грузили на подводы и отвозили на вокзал, где стоял бронепоезд товарища Кальмана с вагонами Золотарева. Собрали около двух вагонов, и сбор застопорился. Золотарев и Кальман ультимативно потребовали в 24 часа сдать оружие, иначе бронепоезд откроет огонь по станице.

Сдача возобновилась, но незначительно. Казаки говорили, что все уже сдано.

Активно сопротивлялись сдаче оружия шкуряне — член Краевой Рады Иван Пелипенко, бывший командир Пластунского батальона Лука Белый, хорунжий 2-го Запорожского полка Трофим Леонов и сотник того же полка Иван Павличенко...»

Здесь мы обязаны снова остановиться, отметив явную неточность в воспоминаниях Александрова. Мы не знаем, в чем именно выражалось противодействие «красным товарищам» со стороны перечисленных выше шкурян, однако нас сейчас интересует даже не это. Выше мы документально установили, что Павличенко служил в 1-м Запорожском полку, и называть его сотником 2-го Запорожского полка является грубой ошибкой.

Даже если в январе 1918 года шкурянин Павличенко и находился дома, весь дальнейший рассказ Тимофея Гавриловича о белом генерале Павличенко, его «раболепной службе Покровскому, Деникину и Врангелю», его «вольтижировке на подмостках парижского цирка» после поражения белого движения и ухода казаков в эмиграцию, выглядит малоправдоподобным, так как во Франции Павличенко не пребывал ни одного дня, надолго осев в Югославии, а из Югославии, уже после второй мировой войны, эмигрировал в США, а затем в Бразилию.

 

*

 

Оставим все отмеченные выше несоответствия на совести рассказчика и завершим воспоминания шкурянина Александрова, приведя их по возможности дословно.

«...Сформированный Золотаревым отряд, — вспоминал Александров, — отправился под его командой в Екатеринодар в распоряжение Кубано-Черноморского чрезвычайного штаба обороны. Большая группа фронтовиков-шкурян отдала себя в распоряжение Староминского революционного полка. Был сформирован конный отряд, во главе которого стал бывший батрак, пастух шкуринского общества, служивший в войну в кавалерии, полный кавалер Георгиевского креста Федор Салифонтович Черников. Отряд был сформирован из фронтовиков-иногородних, в него вошло только два казака.

В Екатеринодаре отряд Черникова был переименован в конную полковую разведку, а затем был влит во 2-й Кубано-Черноморский полк, который возглавил Черников. А в Шкуринской в это время начал создаваться третий отряд — из казаков 2-го Запорожского полка. Во главе его стал казачий офицер сотник Иван Павличенко.

Формировал он отряд в марте-апреле 1918 года под вывеской красногвардейского, ибо в марте 1918 года (1 апреля по новому стилю) в Екатеринодаре была провозглашена Кубанская Советская Республика. Провел свой отряд до Кореновской. Бойцов, вызывавших у него подозрение и недоверие, ссадил с коней и расстрелял. Погибли братья Деревянко, Ефим Карпенко. Остальные остались служить в отряде, перешедшем на сторону белых...»

По законам драматургии, раз есть зло, должно существовать и добро, и они когда-нибудь да схлестнутся. Пулеметный взвод шкурян под командой Еременко (он погибнет в июне 1919 года под Вешенской) в составе 154-го Дербентского революционного полка участвовал в разоружении станицы Архангельской, когда на Мирский разъезд в составе войск генерала Алексеева двинулся отряд Павличенко. Он шел прямо на позиции Дербентского полка, не ведая, что наступает против своих же станичников. Бой был проигран, и Павличенко с остатками своих казаков отступил к Тихорецкой. А дальше...

А дальше, летом 1918 года, Павличенко, как мы уже знаем, был произведен в подъесаулы. В ноябре того же года — в есаулы. В январе 1919 года он уже командовал 1-м Запорожским полком, а 27 января 1919 года был произведен в полковники.

С 23 октября 1919 года Павличенко — командир 2-й бригады 1-й Кубанской конной дивизии, затем командир Кабардинской конной дивизии. По состоянию на 5 октября 1919 года, он временно исполняющий должность начальника 1-й конной дивизии. Служил в этой должности совсем недолго, но и за короткое время сильно потрепанная дивизия успела пройти переформировку, пополниться численно и оружием. Эта хронология послужного списка генерала Павличенко выверена нами до единого дня, и мы до последней запятой отвечаем за ее достоверность.

А вот откуда Павличенко «передался добровольцам», уведя свой отряд от красных к белым, из-под Староминской или из-под Шкуринской, и был ли это всего лишь отряд или все-таки целый полк, сказать теперь затрудняемся. С мифами спорить очень трудно, потому что в основе любого мифа лежит не объективная реальность, а фантазия. Миф это или абсолютно недоказуемая правда, или (что, впрочем, одно и то же) трудно опровержимая ложь. Так, во всяком случае, обстоит дело с мифом о пребывании сотника 1-го Запорожского полка Ивана Диомидовича Павличенко вместе со своим полком в станице Шкуринской.

Что же до создателя этого мифа, Тимофея Гавриловича Александрова, то в своих воспоминаниях он предстает перед нами героической, почти легендарной личностью.

В Пятигорске, где «в 1918 году проходило разоружение юнкеров», он якобы встречался с Орджоникидзе и Кировым. Потом был участником так называемого «тифозного похода», когда в составе XI Красной армии ушел через калмыцкие пески на Астрахань, при обороне которой снова встречался с Кировым. В боях за Астрахань получил одиннадцать ранений и потерял зрение.

В 1920 году, находясь на излечении в Москве, Александров, по его словам, встречался с руководителями государства — Лениным и Калининым.

До сентября 1921 года он находился на излечении в глазной клинике профессора Гиргимана в Харькове, а после лечения — два года в доме для ослепших воинов в том же Харькове, где освоил игру на баяне, чтобы иметь новую для себя профессию.

С 1923 года по 1928 год он пребывал в доме инвалидов в Краснодаре. В 1929-1930 годах руководил инвалидным кооперативом.

В 1940 году Александров стал персональным пенсионером союзного значения, а в 1967 году, к 50-летию Советской власти, был награжден орденом Боевого Красного Знамени, самым почетным и наиболее распространенным во время гражданской войны знаком отличия среди активных борцов за Советскую власть.

Кстати, именно этого, только что введенного тогда, высшего ордена Революции, в числе первых десяти награжденных Советской властью военачальников, был удостоен Нестор Иванович Махно.

В то время анархист Махно еще считался с коммунистами, но когда их интересы стали противоречить идеям исповедуемой им анархической свободы личности, он стал непримиримым борцом с Советской властью.

И это — еще один из удивительнейших парадоксов истории.

 

*

А теперь поговорим о книжном Павличенко писателя Исаака Бабеля. Переизданный после большого перерыва и впервые мной прочитанный, Бабель поразил меня необычностью литературного стиля и исключительной цветастостью языка. А еще — обнаженной правдивостью повествования.

Рассказы своей «Конармии» он сочинял не страницами, а слово к слову, как стихи, и его чеканные плакатные тезы были очень органичными, запечатлялись в памяти, как магниевые вспышки. Описываемая им революция и впрямь воспринималась как «хорошее дело хороших людей», хотя и пахла «сырой кровью и человеческим прахом».

Как стихи читался его восторженный гимн тачанке, этой поповской, заседательской ординарнейшей бричке, которая по «капризу гражданской распри» сделалась грозным и подвижным боевым средством, создала новую стратегию и новую тактику, исказила привычное лицо войны, родила героев и гениев от тачанки.

Как стихи читался его восторженный панегирик Махно, сделавшему тачанку «осью своей таинственной и лукавой стратегии», упразднившему пехоту, артиллерию и даже конницу, а взамен этих неуклюжих громад привинтившему к своим бричкам триста пулеметов и как вихрь мечущемуся с ними по степи, одинаково наводя ужас, что на белых, что на красных.

Легендарный батька Махно, он был грозен, как призрак, и многообразен, как сама природа. Его личностью, его ролью в революции и гражданской войне я заинтересовался во многом благодаря «Конармии» Бабеля, установив, в частности, место его ссылки, смерти и захоронения в Казахстане.

«Первый коммунар России — Нестор Махно», — выбито на его могильной плите на кладбище города Чимкента.

Рассказы «Конармии», разные по размерам, то в несколько страниц, то всего на полстранички, набранные разными шрифтами, то петитом, то курсивом, и разными кеглями, выглядели разножанровыми, хотя и имели сквозных героев. Таким героем был, к примеру, генерал Павличенко, упоминания о котором содержатся в нескольких рассказах, а в двух из них он выведен даже основным персонажем.

Некоторые из рассказов были сделаны на основе писем, и хотя письма это самые живые свидетельства описываемых событий, в общую книгу они упрямо не складывались.

Что же до языка, которым были написаны рассказы, то чересчур озорной, он временами делался прямо-таки скоморошьим, и лично мне поначалу это даже мешало их восприятию.

Так, я не без труда осилил пространное, если не сказать, просто странное, «Жизнеописание Павличенки», красного генерала, в прошлом пастуха. Он был пастух, тот генерал, и пас свиней у барина Никитинского, «пока не вышла ему в жизни нашивка на погоны», и тогда, с этой нашивкой, он «стал пасти уже не свиней, а рогатую скотину».

Кто знает, резюмирует автор, уродись Павличенко в Австралии, то возможная вещь, он и до слонов бы возвысился, слонов бы стал пасти, «кабы не это горе, что неоткуда было взяться слонам в Ставропольской губернии».

Где именно «уродился» книжный герой Павличенко, мы не знаем, но знаем, что нашим земляком он быть не мог, потому что звали его не Иван Диомидович, а Матвей Родионович. И все же что-то в нем меня притягивало: неслучайно же врезалась в моей памяти его фамилия.

Этим «что-то» была похожесть судеб реального и книжного Павличенко. Оба происходили из низов. Оба не по ранжиру получили офицерские лычки на погоны. Оба сделались генералами. Один красным, у Бабеля, другой — белым, у нас.

Цикл рассказов Бабеля родился на основе дневниковых записей, которые он вел во время своего пребывания в 1920 году в 1-й Конной армии Буденного в качестве корреспондента газеты «Красный кавалерист».

Даже фамилии героев его рассказов были у него поначалу подлинные, и только впоследствии, в результате споров в литературных и военных кругах, он заменил их на вымышленные.

Существовал ли в жизни красный генерал Павличенко? Наверное, существовал, только под другой фамилией. Не измененными остались в «Конармии» только фамилии Ворошилова и Буденного.

И вообще образ генерала Павличенко получился у Бабеля во многом собирательный. Многое в нем было взято, к примеру, от белого генерала Павличенко.

Материалы для своих рассказов Бабель начал собирать еще во время боев 1-й Конной армии Буденного на Кубани, и он не мог не слышать о стремительной карьере белого генерала.

И не только Павличенко, но и самого Буденного.

 

*

Вот и в материалах краевого государственного архива мы то и дело находим упоминания о Павличенко, как генерале, хотя по времени описываемых в них событий он был еще сотником.

В описи номер 133 архивного фонда Р-780 читаем о гибели староминчанина Герасима Семеновича Коржа. Согласно справке-подтверждению красного партизана Григория Федоровича Белоусова, Герасим Семенович Корж служил во 2-ом Староминском революционном батальоне под командой Долгушина, пробыл в батальоне два месяца и был «изрублен отрядом белых генерала Павличенко под Уманской».

Несколько иные свидетельства о нем мы находим в справке-подтверждении другого красного партизана, Артема Митрофановича Пособило. Герасим Семенович Корж, читаем в справке, вступил добровольцем в 1-й Ейский революционный полк, но при невыясненных обстоятельствах перешел из него в 1-й Запорожский полк и при выходе полка из Староминской в Уманскую, в июне 1918 года, «в момент перехода генерала Павличенко на сторону белых», бросился бежать к красным, за что и был порубан белыми.

Еще одно свидетельство о генерале Павличенко мы находим в архивном деле староминчанина Герасима Петровича Ковалевского. В 2005 году предметный фонд районного музея пополнился самодельной медной кружкой Ковалевского времен его службы в Красной армии, однако нас сейчас интересует вовсе не солдатская кружка, а его автобиографические записи в деле номер 153 того же архивного фонда краевого государственного архива.

В марте 1918 года уроженец станицы Староминской, казак Герасим Петрович Ковалевский, в возрасте 26 лет, избирается членом Совдепа, ездит по округе и агитирует казаков за Советскую власть. В апреле он вступает в Красную гвардию, служит рядовым пулеметчиком, но в сентябре того же года вдруг назначается командиром полка, которым командует четыре месяца. Участвует в боях под Выселками с частями генерала Покровского и под Екатеринодаром с частями генерала Павличенко, громит отряды Вольных Казаков подъесаула Бардижа.

В январе 1919 года Ковалевский попадает в плен к белым и приговаривается военно-полевым судом к 20 годам каторги. Из тюрьмы освобождается с приходом красных. Подпись: Герасим Ковалевский. Дата: 14 июня 1932 года.

Еще один архивный документ — автобиография староминчанина Филиппа Артемовича Поддубного (фонд Р-780, опись 1, дело 206). Свидетельств о Павличенко в деле нет, зато имеются другие, не менее интересные, сведения. Судите сами: в январе 1918 года Поддубный появился в своей станице, а уже спустя месяц стал настоящим красным героем. Вот как это было.

Родился Поддубный в 1888 году в станице Староминской. Происходил он из казаков. До января 1918 года служил в 5-м Кубанском пластунском батальоне.

В январе 1918 года прибыл с фронта домой, где в это время шла подготовка к избранию первого станичного Совета, и сразу же активно включился в политическую жизнь станицы: участвовал в разоружении верных Кубанскому Правительству казачьих полков и артиллерии, в организации 2-го Староминского революционного полка. Был избран комиссаром социального обеспечения Ейского отдела.

В июле 1918 года, при оставлении красными Ейского отдела, комиссар Поддубный был отрезан белой разведкой и подвергнут репрессиям. Чрезвычайный военно-полевой суд приговорил его к высшей мере наказания через повешение.

Войсковой Атаман Филимонов заменил эту меру наказания 15 годами каторжных работ. В тюрьме он находился до прихода красных, то есть до марта 1920 года. Далее его жизнь героическими деяниями не блистала.

Пожалуй, самой приметной акцией Поддубного за короткое время его службы в Красной гвардии, то есть до переворота белых в мае 1918 года, было его личное участие в аресте командующего отрядами Вольных Казаков подъесаула Бардижа, двух его сыновей-офицеров, а также находившихся вместе с Бардижем полковника Зозули и члена Кубанской казачьей Рады Макаренко.

Арестовали их на молу туапсинского порта при отходе группы в горы. Бардижа и его сыновей тут же пустили в расход.

Революционный суд, в составе которого был комиссар из станицы Староминской Филипп Поддубный, был скорым и неправедным.

 

*

О трагической смерти Кондрата Лукича Бардижа мы уже знаем. Остановимся на судьбе не менее известного кубанского общественного и политического деятеля Петра Леонтьевича Макаренко. Свой арест красными, в числе которых был комиссар из станицы Староминской, Макаренко пережил, проведя два месяца в Туапсинской тюрьме, но сильно пострадал от своих, когда 7 ноября 1919 года в Екатеринодаре одиннадцать членов Рады, в том числе Петр Леонтьевич Макаренко, были арестованы и распоряжением генерала Деникина высланы в Константинополь.

С большими затруднениями он и его семья переехали через Грецию и Италию в Париж, где Макаренко много и плодотворно работал как историк, став автором большого исторического труда «Трагедия казачества» в 5-ти томах, который был издан в Праге и Париже в 1933-1939 годах.

В фондах районного музея имеется 5-й том «Трагедии казачества» в 2-х книгах, однако к труду Макаренко он никакого отношения не имеет, так как был издан в 1984 году Американским национальным казачьим Союзом (Провиденс, Род Айланд, США) и все права по этому изданию были объявлены за Казачьим Союзом.

Мы не располагаем книгами Макаренко, зато располагаем его последним письмом, написанным незадолго до своей смерти, пришедшейся на 1970 год, в котором он касался некоторых деталей своего ареста в ноябре 1919 года, подробно описанного им в 3-м томе «Трагедии казачества». Арестом членов Рады Деникин предполагал враз покончить с самостийными настроениями в кубанском обществе. Увы, попытки эти оказались тщетными.

Приведем письмо, которым мы располагаем, точнее, не все письмо, а только отрывок, в котором он описывает детали своего второго ареста.

«Бурная, мучительная бессонная ночь... Краевая Рада прекратила заседания после 4-х часов утра, и ее члены с тяжелым чувством расходились в ночном мраке по домам. Новое заседание должно было начаться в 9 часов утра. Атаман Филимонов честным словом обязался хранить нерушимость Кубанской Конституции. Генерал Покровский без его прямого согласия не мог распоряжаться воинскими частями в пределах Кубани и поэтому никакого переворота совершить не мог...»

Как показал дальнейший ход событий, эти предположения членов Рады оказались ошибочными: уже был заготовлен список подлежащих аресту членов Рады и вызывавшихся для этого в Атаманский дворец. В списке были Петр Леонтьевич и Иван Леонтьевич Макаренко, а также Воропинов, Безуглый, Манжула, Роговец, Омельченко и другие.

Когда после мучительной и бессонной ночи члены Рады собрались на утреннее заседание, к зданию Рады начали подтягиваться военные Училища и казаки бригады Буряка.

Получив слово, Петр Леонтьевич Макаренко заявил о готовности отправить делегатов в Атаманский дворец: «Дабы не быть инициаторами кровопролития на Кубани, мы решили отправиться во дворец, пусть берут наши головы, если они им нужны...»

В Атаманском дворце все делегаты были арестованы, и через полчаса в закрытом автомобиле их перевезли в штаб генерала Покровского.

А вот что говорится об этой трагедии в томе 5-м американского издания «Трагедии казачества», подаренном музею Николаем Поликарповичем Сухенко в числе других эмигрантских печатных изданий по истории белого казачества. Авторы издания пытаются оспорить тезис о роковой роли самостийничества кубанцев и делают это, что называется, от противного. Вот логика их «доказательств».

В 1918-1919 годах, читаем в первой главе 5-го тома «Трагедии казачества», все казачество, как неоднократно утверждали белые, шло вместе с Россией, и только небольшая группа Кубанских самостийников мешала гармоничному русско-казачьему единению. Тогда Кубанский Казачий Парламент, Атаман и Правительство находились еще на родной земле, и у белых был формальный повод обвинять их в самостийнических настроениях.

Однако к апрелю 1920 года руководителей Кубанского самостийнического движения в крае не осталось (часть из них, во главе с Бычем, находилась в Париже, другая часть была выслана Деникиным за границу и пребывала в Константинополе, третья часть вела в Тифлисе сепаратные переговоры с Грузией), а отношения между кубанцами и добровольцами окончательно испортились. Дело здесь, как утверждали авторы «Трагедии казачества», было совсем не в кубанцах.

 

*

 

Ох, уж этот схоластический спор о том, что чему предшествовало — курица или яйцо? Дело совсем не в кубанцах, утверждают американские казачьи историки, и это с головой выдает их намерение обелить поведение самостийников перед лицом истории. Дело в том, что отношения между кубанцами и добровольцами испортились вовсе не в конце этих самых отношений: гармоничного сотрудничества между ними не существовало изначально и о единении не приходилось даже мечтать.

Вспомним, как обстояло дело, когда белые взяли Екатеринодар и генерал Деникин вместе с Войсковым Атаманом Филимоновым с триумфом въехали в город. Понадобилось приступать к устройству государственного управления в крае, и кубанцы тут же столкнулись с добровольцами на выработке «Проекта государственной власти».

Их позицию выражал один мы самых крайних представителей самостийной группировки член Кубанской Рады Манжула: «Чтобы у нас были свои законы, чтобы была своя экономическая политика, чтобы была своя армия, чтобы не было чужих чиновников».

С того времени прошло без малого два года, однако мало что изменилось в позиции кубанской казачьей верхушки.

Доблестные казачьи генералы Улагай, Бабиев, Науменко храбро сражались за общее дело (этот список мог бы быть намного большим, но дело, думается, совсем не в фамилиях), а в это же самое время члены Кубанской Законодательной Рады Воропинов, Горбушин, Налетов и другие (этот список мог бы быть тоже большим, однако он все равно был бы неполным) вели сепаратные переговоры с Грузией, создав в Тифлисе «Союз освобождения Кубани», главной задачей которого было объявлено образование самостоятельного Кубанского государства.

Где уж тут было понять друг друга кубанцам и добровольцам, или, как любили подчеркивать кубанские лидеры, кубанцам и русским?

К августу 1920 года, утверждают авторы «Трагедии казачества», недовольство Советской властью на Кубани достигло крайних пределов напряжения и уже не только горы и предгорья, но и вся равнинная часть Кубани была покрыта повстанческими отрядами. В качестве доказательства мощи отрядов сопротивления приводились большевистские данные, которые, впрочем, доказывали обратное. По данным большевиков, отряды повстанцев насчитывали не более двух тысяч человек, и существенной помощи десанту генерала Улагая они оказать не могли.

Самым многочисленным был отряд полковника Сухенко, действовавший к этому времени в районе станицы Привольной, около лиманов Горький и Сладкий, и насчитывавший 800 человек. Называлось еще несколько разрозненных отрядов, в частности, отряд полковника Поддубного численностью 500 человек.

Слабость этих очагов сопротивления была именно в их разрозненности, в отсутствии какой-либо координации их действий. Не случайно большевики без особых затруднений прошли через занятые этими отрядами территории и в течении 2-го и 3-го августа успели подтянуть к району распространения десанта мощные пешие и конные части.

Так, Приуральская красная бригада походным порядком продвинулась из района станицы Староминской в район станицы Каневской и, не встречая особого сопротивления в плавнях, тем же порядком направилась одним полком с батареей и кавалерийским дивизионом (в общей сложности это составляло 1500 штыков, 400 шашек и 4 орудия) на станицу Бриньковскую, а двумя полками с двумя батареями (3000 штыков и 8 орудий) на станицу Чепигинскую.

Что мог противопоставить этой силе полковник Сухенко, располагавший всего лишь двумя пулеметами и одним траншейным орудием?

Упомянутый выше казачий полковник Поддубный никакого отношения к красному комиссару Поддубному, «большому агитатору против казачества», как характеризовал его в своей справке-подтверждении на имя районной партизанской комиссии красный партизан Федор Иванович Рыбальченко, естественно, не имел.

В фондах районного музея имеется плохо сохранившаяся фотография Филиппа Поддубного в буденовке со звездой, в шинели с портупеей и лычками младшего командирского состава на воротнике. Относится она, по всей видимости, ко времени его участия в поимке бывшего командира Вольных Казаков Кондрата Лукича Бардижа. Как мало довелось служить Поддубному в красных, и как много зла он успел сотворить за столь короткое время.

Чтобы больше к нему уже не возвращаться, приведем в заключение два архивных документа — характеристику Филиппа Артемовича Поддубного от 8 апреля 1935 года и справку о его судимости от того же числа, а также выписку из анкеты члена ВКП (б) Филиппа Артемовича Поддубного от апреля 1937 года.

Поддубный, говорится в характеристике, «работает в колхозе имени Шевченко на должности качественника, все требования партии и правительства, а также распоряжения правления колхоза, добросовестно выполняет, добивается общего подъема всей массы колхозников на борьбу за своевременное и качественное проведение весеннего сева и получение высокого урожая с колхозных полей». Подпись: председатель колхоза имени Шевченко.

Справкой за подписью того же председателя, заверенной колхозной печатью, подтверждалось, что в 1933 году Поддубный был осужден по статье 109 к одному году принудительных работ. Что ему инкриминировалось этой статьей, мы не знаем. Однако ровно через два года, в апреле 1937 года, Филипп Артемович Поддубный был избран председателем колхоза, в котором он работал до этого качественником.

Что означала должность качественника, мы тоже не знаем, однако видим, что должность послужила ему верной площадкой для служебного взлета. Впрочем, почему только должность? Стартовой площадкой для карьерного роста было его личное участие в ликвидации командира отрядов Верных Казаков подъесаула Бардижа.

В фондах районного музея имеется также две фотографии Поддубного в бытность его работы председателем колхоза имени Шевченко. На обоих снимках бывший агитатор против казачества запечатлен в казачьей кубанке с красным верхом.

Ничто казачье не было ему чуждо.

 

*

В деле Филиппа Артемовича Поддубного упоминаний об Иване Диомидовиче Павличенко нет, зато они есть в архивном деле номер 121, материалы которого касаются первого военного коменданта станицы Староминской Тита Ивановича Краснопольского. Военная судьба Краснопольского, как это следует из материалов дела, как минимум трижды сводила его с сотником Павличенко на фронтовых путях-дорогах. Не обязательно лицом к лицу, что, впрочем, большого значения не имеет.

Родился Тит Иванович в 1888 году в станице Староминской. В 1910 году был призван на действительную службу. Прослужил он до 1914 года, а с началом империалистической войны был снова мобилизован и служил до февраля 1917 года. Участвовал в экспедиции корпуса генерала Баратова в Персию. Дезертировав, присоединился к большевикам. Было это в ноябре 1917 года. А уже в декабре, командуя отдельной батареей, он принял свой первый бой против белых.

27 января 1918 года штаб большевиков послал ударный отряд красногвардейцев в направлении на Георгиевскую. Тогда же Краснопольский был назначен командиром 1-го артиллерийского дивизиона и начальником группы бронепоездов ударного отряда. Как видим, время тачанки окончательно еще не пришло, и самым грозным орудием боя оставались пока бронепоезда и бронеавтомобили. Именно в это время произошла первая встреча Краснопольского и Павличенко.

Из Георгиевской на Армавир один за другим шли эшелоны со снятыми с Кавказского фронта полками, когда Краснопольский получил распоряжение действовать своими бронепоездами в направлении Армавира. 1-й Запорожский полк, где Павличенко служил сотником, остановился на станции, и командиру полка, полковнику Кравченко, было приказано развернуться против белых. Командир полка не выполнил директивы большевистского штаба, и тогда было приказано взять его под арест. Против эшелона с казаками был направлен один из бронепоездов Краснопольского.

Положение разрядила пулеметная рота полка во главе с сотником Павличенко, которая не только не отдала своего командира на растерзание красным, но и настояла на отправке эшелона по месту назначения, каким была определена для полка станица Староминская. В Староминской полк расквартировали в конце февраля, а в начале марта Краснопольский получил распоряжение отбыть в ту же самую станицу. Ему предложили на выбор несколько крупных станиц. Он выбрал свою Староминскую.

В своей станице он пробыл до отступления из нее в июне 1918 года, когда белые опять восстановили свою власть, теперь уже до марта 1920 года. Накануне сотник Павличенко увел свой полк от красных к белым, а еще раньше, когда в станице еще только устанавливалась Советская власть, он вторично спас командира полка от расправы красными. Вот как это было.

Староминский Совет принял решение разоружить прибывшие с фронта казачьи части, в том числе 1-й Уманский и 1-й Запорожский казачьи полки и артиллерийскую батарею шестипушечного состава. Командиров полков полковников Белого и Кравченко, а также командира батареи Бородина, вызвали в Совет, арестовали и пригрозили им расстрелом.

И снова положение спас Павличенко, подвигнувший пулеметную роту на непослушание. Чтобы не накалять страсти, расстреливать командиров полков не стали. Но в обмен на их жизни пулеметчики разобрали гашетки своих пулеметов и согласились с разоружением артиллерийской батареи.

В мае сотник 1-го Запорожского полка Павличенко, приняв командование полком, увел его на воссоединение с частями белого генерала Эрдели, а в июне артдивизион Краснопольского с остальными отрядами красногвардейцев ушел из Староминской через Армавир на Георгиевскую. Так, в третий раз пересеклись пути Краснопольского и Павличенко. И опять фатальным образом под Георгиевской.

И был бой под Георгиевской, где красные потеряли практически всю свою Минераловодческую группу и только отдельным разрозненным их частям удалось уйти на Моздок, пробиваясь оттуда через Черный рынок и зыбучие пески Прикаспия к губернскому городу Астрахани. После этого боя Павличенко в очередной раз повысили в звании, и он стал есаулом. А Краснопольский как перекати-поле катился по барханам до самой Астрахани.

В Астрахань он прибыл 27 февраля 1919 года, и ему, а вместе с ним и остальным командирам изрядно потрепанных красных частей, была проведена тщательная проверка на благонадежность. Формировалась 33-я Кубанская стрелковая дивизия, и Краснопольского направили в нее командиром конной полевой батареи. 24 апреля дивизия выехала по Волге до Царицына, а в Царицыне ее погрузили в поезда и отправили на Лиски. От Лисок дивизия двинулась на Новочеркасск и Ростов.

И были отдельные тактические успехи, и были новые жестокие поражения. После одного из удачных прорывов красные 18 дней отступали назад до Лисок. Потом были сильные бои в Верхнем, Среднем и Нижнем Карце и в городе Боброве, в которых участвовала батарея Краснопольского. И снова вроде бы обозначился успех, однако в это время в тыл красным прорвались части генералов Мамонтова и Шкуро, и красным пришлось опять отступить, на этот раз до Воронежа.

Под Воронежем красный командир Краснопольский мог бы еще раз повстречаться с Павличенко, правда, не с реальным белым офицером, а с его книжным двойником, красным генералом Павличенко. Дело в том, что Краснопольский вместе со своей батареей был временно прикреплен к 1-й Конной армии Буденного, где начдивом шесть служил, если верить писателю Бабелю, красный генерал Павличенко.

Но об этой встрече, ежели она состоялась, нам, увы, ничего неизвестно.

В марте 1920 года Краснопольский, уже в составе 15-й Инзенской дивизии, мимоходом попадает в Староминскую, и с разрешения вышестоящего начальства его оставляют в родных местах начальником гарнизона сразу на три станицы — Староминскую, Канеловскую и Шкуринскую.

Вскоре он назначается командиром отряда при Военном Совещании Ейского Военного комитета, и с этого времени начинается его борьба с орудовавшими окрест отрядами бело-зеленых.

Именно Краснопольскому принадлежит «честь» уничтожения последнего очага сопротивления красным, действовавшего, по злой иронии истории, на разъезде имени героического казачьего офицера последних лет кровопролитной Кавказской войны, сотника Горбатко, погибшего вместе со всем своим гарнизоном в сентябре 1862 года на сторожевом посту в Липках, что под Новороссийском, при отражении трехтысячного скопища абреков.

В мае 1920 года, после расформирования частей особого назначения, Краснопольский переводится командиром эскадрона в 22-ю Краснодарскую стрелковую дивизию.

Служит он в ней совсем недолго и уже в августе 1920 года увольняется приказом Реввоенсовета Республики в бессрочный отпуск, имея при себе, согласно так называемому арматурному списку, одну шинель, одну гимнастерку, одни шаровары, одну фуражку и одну пару нательного белья — рубаху и кальсоны.

В 1919 году, как впоследствии Краснопольский отмечал в своей автобиографии, он был представлен к награждению орденом Боевого Красного Знамени, однако орден почему-то не получил и боевых наград с той поры так и не поимел.

Орденами Боевого Красного Знамени за участие в боевых действиях против своих же братьев-казаков, державших фронт против немцев в Закаспии, были награждены его земляки Еремей Павлович Григоров и Петр Афанасьевич Сомко.

Кстати, в Белой армии наград за участие в боях против красных не давали. Руководители белого движения считали, что награждать за участие в братоубийственной гражданской войне было бы просто верхом кощунства и обходились без каких бы то ни было поощрений, если не считать поощрением особые знаки отличия отдельных полков и дивизий, в частности, различного цвета погоны и особенные кокарды. А еще — стремительное продвижение особо отличившихся по службе.

 

*

Перебирая архивные дела своих земляков, не перестаю удивляться хитросплетению искалеченных гражданской войной судеб. Покажу это на примере красного партизана Артема Митрофановича Пособило и его ближайшего окружения из так называемой районной партизанской комиссии.

В станице Староминской партизанскую комиссию, или, как ее официально называли, комиссию по чистке красных партизан, возглавлял Савва Митрофанович Пособило, родной брат Артема Митрофановича, один из организаторов Советской власти в станице. Он был заместителем председателя первого Совета рабочих, крестьянских, казачьих и красноармейских депутатов, избранного 26 февраля 1918 года и продержавшегося до июня того же года. Окончательно Советская власть в станице утвердилась только 9 марта 1920 года.

Одной из первых акций Советской власти в станице было создание бюро по определению классовой принадлежности. Прежде чем остановиться на характере деятельности этого бюро, расскажем о структуре Совета в целом. Приказом по комиссариату станицы Староминской номер 1 от 9 марта 1920 года председателем Совета объявил себя Яков Иванович Фоменко, бывший уже в этой должности в первом составе Совета и, по сути, лишь восстановивший утраченный пост. Параграфом 2 того же приказа объявлялись члены Совета от кварталов, избранные в состав Совета общим собранием граждан станицы.

От 1-го квартала в Совет были избраны Виктор Григорьевич Кислый, Авраам Максимович Бирюк, Никита Назаренко, Никон Безбородько и Иван Кундус. От 2-го квартала — Стефан Пятак, Мина Фоменко, Николай Федоров, Тимофей Кириленко, Яков Фоменко. 3-й квартал в Совете представляли Андрей Мацало, Алексей Селезнев, Александр Енюшин, Василий Мартыненко, Григорий Цыгикало. 4-й квартал — Иван Исидорович Петренко, Петр Антонович Петренко, Федор Яцкий, Николай Костенко, Семен Матвиенко.

От 5-го квартала представителями в Совет вошли Петр Павлович Мачуха, Дмитрий Цыгикало, Мефодий Бойко, Григорий Иванович Гавриш, Андрей Григорьевич Петренко. От 6-го квартала — Семен Костенко, Федор Иванович Шепитько, Макар Ганжула, Кондрат Мачуха, Стефан Киселев. От 7-го — Харитон Слынько, Савва Дмитренко, Алексей Костенко, Константин Бут, Илья Фоменко. От 8-го — Михаил Пикулик, Василий Детынченко, Захарий Деркач, Василий Гречка, Лука Георгиевич Кононенко. 9-й квартал в Совете представляли Сергей Климович Дмитренко, Дмитрий Карлаш, Прокофий Кононенко, Василий Юренко, Терентий Довбня. 10-й квартал — Михаил Костенко, Козьма Скубак, Аким Чепурной, Пантелеймон Линец и Ефим Сергань.

В заседание суда были избраны Иван Фомин, Григорий Кияшко, Федот Великий и Иван Горб — от граждан 1-го квартала, Агей Белозор, Петр Сергань, Иван Цысарский и Евстафий Клименко — от 2-го, Андрей Холодняк, Корней Ивко, Ерофей Цысарский, Сергей Пелипенко — от 3-го, Иван Самсоненко, Феодосий Петренко, Стефан Назаренко, Александр Фоменко 1-й, Терентий Гавриш — от 4-го, Леонтий Перлик, Мина Кононенко, Стефан Дмитренко, Игнат Гавриш — от 5-го кварталов.

6-й квартал в суде представляли Василий Шавлач, Григорий Ганжула, Харитон Маклюк, Петр Калашников. 7-й квартал — Петр Мищенко, Демьян Петренко, Феофан Старченко, Лука Чирка. 8-й квартал — Павел Костенко, Алексей Зацаринный, Петр Фоменко, Андрей Дрофа. 9-й квартал — Илья Васильевич Кононенко, Тимофей Скиба, Василий Гагай, Павел Колодезный. 10-й квартал — Дементий Ищенко, Козьма Мироненко, Диомид Петренко, Павел Петренко, Павел Зацаринный.

Наконец, тем же приказом были утверждены составы квартальных комитетов. В комитет 1-го квартала были избраны Михей Ясенко, Стефан Дрофа и Василий Кундус. В комитет 2-го квартала — Тимофей Щербак, Исай Белик и Варфоломей Корж. В комитет 3-го квартала — Иосиф Костенко, Яков Шлыков и Мина Корж. В комитет 4-го квартала — Козьма Петренко, Михаил Безбатченко и Тимофей Мачуха.

Состав 5-го квартального комитета выглядел следующим образом: Иван Маклюк, Ефим Юнков, Михаил Цыгикало. Состав 6-го квартального комитета: Петр Пятак, Федор Мироненко, Михаил Шлыков. Состав 7-го квартального комитета: Федор Кононенко, Иван Цыгикало, Артем Белозор. В состав 8-го квартального комитета вошли Ефим Молько, Феодосий Зиненко, Иван Карлаш. В состав 9-го квартального комитета — Никита Глушко, Михаил Зацаринный, Карп Таран. В состав 10-го квартального комитета — Даниил Кошель, Василий Радчевский, Николай Клименко.

Это была гражданская, представительная власть, и была она, естественно, номинальная. Реальную власть в станице представлял военно-революционный комитет, который и вообще вскоре заменил собой Совет. Однако пока что Совет существовал в том виде, в каком появился на свет, и 10 марта 1920 года по комиссариату был обнародован приказ номер 2 об образовании рабочих органов представительной власти — комиссий Совета народных депутатов.

Первыми в списке комиссий Совета были означены военно-революционный комитет и военно-революционный трибунал («Граждане, не бойтесь человека с ружьем!»). Затем шли Комиссии земледелия и народного хозяйства, народного здравия и санитарного надзора, народного образования, а также Комиссия по финансам и продовольствию и Комиссия по призрению вдов и сирот.

В состав военно-революционного комитета вошли начальник гарнизона, которым был избран на сходе граждан и утвержден приказом по комиссариату гражданин Виктор Григорьевич Кислый, военный комиссар, которым был назначен гражданин Василий Артемович Гречка, и руководитель военного отдела гражданин Яков Иванович Фоменко. Как видим, председатель Совета сразу же сосредоточил в своих руках необъятную власть, и это не могло не сыграть роковую роль в его карьере.

В состав военно-революционного трибунала были избраны Тимофей Саввич Кириленко, Федор Васильевич Яцкий, Захарий Григорьевич Деркач и Стефан Киселев.

Комиссию земледелия и народного хозяйства в Совете составили бывший станичный атаман Сергей Климович Дмитренко, Авраам Максимович Бирюк и Дмитрий Карпович Карлаш.

Комиссию народного здравия и санитарии — Терентий Тихонович Довбня, Андрей Никифорович Мацало, Александр Ефимович Енюшин.

В Комиссию народного образования вошли Мина Андреевич Фоменко, Никон Тимофеевич Безбородько и Пантелеймон Андреевич Линец, однако буквально через считанные дни состав комиссии был переизбран и членами ее были утверждены совсем иные лица: Алексей Алексеевич Шамрай, бывший попечитель Староминского 2-хклассного училища, так называемой прогимназии, или школы Шамрая (ныне средняя школа номер 2), Василий Артемович Гречка и некто товарищ Письменный.

Весьма характерная деталь: гражданами в приказах по комиссариату назывались только высшие должностные лица, товарищами — члены рабочих исполкомовских органов и заместители высших должностных лиц.

В Комиссию по финансам и продовольствию вошли «товарищи» Василий Юренко, Алексей Селезнев и Макар Ганжула. В Комиссию по призрению вдов и сирот — «товарищи» Семен Федорович Костенко, Аким Григорьевич Чепурной и Козьма Скубак.

С особым интересом читается параграф 3 того же приказа. Интерес этот подогревается велеречивой стилистикой формулировки: «Председателем Совета и Исполнительного комитета станицы Староминской единогласно избран я, гражданин Яков Иванович Фоменко, товарищами моими Прокофий Николаевич Кононенко, Савва Петрович Дмитренко и Михаил Костенко, секретарями Степан Захарович Пятак и Роман Павлович Костенко».

Параграф 4 приказа касался состава следственной комиссии, в которую были избраны «товарищи» Ефим Сергань, Николай Костенко и Иван Кундус.

Параграфом 5 комендантом станицы Староминской был утвержден гражданин Герасим Петрович Ковалевский.

21 марта на свет появился приказ под номером 6. Параграфом 3 этого приказа заведующим Советской хлебопекарней назначался гражданин Николай Спиридонович Федоров. В параграфе 4 указывалось о переизбрании комиссии по народному образованию, о чем уже говорилось выше. Параграфом 5 определялись полномочные представители Староминского Совета народных депутатов, делегируемые на съезд ревкомов Ейского отдела. Совет уполномочивал таковыми «из себя» товарищей Кубышкина и Гречку и предписывал, по видимости тоже самому себе, снабдить их соответствующими документами «об их уполномочии».

 

*

И еще несколько приказов по комиссариату станицы Староминской той поры. Приказом номер 8 от 1 апреля 1920 года устанавливались штаты военного секретариата из 6 человек и комендатуры из 9 человек. Остановимся на этом приказе подробнее.

Военный секретариат, по всей видимости, был подотделом военного комиссариата и включал в себя, в основном, работников делопроизводства. Впрочем, были в нем и другие должности, что свидетельствовало о том, что советский аппарат катастрофически расширялся.

В состав военного секретариата входили секретарь Савин, помощник секретаря Мякишев, писарь по хозяйственной части Фильков, писарь по строевой части Опришко, машинист (?) Титаренко, общий переписчик Колесник.

Машинист, в сегодняшнем нашем понимании, это, конечно же, машинистка. На первых порах, как видим, в советском аппарате царил патриархат, и мест для женщин в нем не находилось.

В состав комендатуры были введены комендант Герасим Петрович Ковалевский, помощник коменданта Диомид Григорьевич Хрипко, делопроизводитель Виктор Николаевич Соболев, помощники делопроизводителя Николай Николаевич Розанович и Яков Афанасьевич Маслюк, письмоводитель Федот Николаевич Донченко, рядовые служащие Тимофей Саввич Савченко, Иосиф Григорьевич Некрасов и Игнат Иванович Ковалевский. Кадровыми военными, прошедшими школу гражданской войны, были только двое — комендант и его помощник.

Этим же приказом временно исполняющим должность военного комиссара назначался некий товарищ Приходько. Следующим приказом, номер 9 от 4 апреля 1920 года, врид Приходько переводился членом судебно-следственной комиссии, а в должность военного комиссара предписывалось вступить Краснопольскому, как «избранному в эту должность раньше, но находившемуся в служебной командировке». Как видим, каждый из попадавших в обойму «товарищей», как правило, из нее уже не выпадал.

Жизнь в станице мало-помалу налаживалась, катясь вперед, как тележное колесо. Настала пора налаживать новую власть в хуторах.

Состоявшийся сход граждан Латышского хутора избрал, а комиссариат станицы Староминской утвердил состав хуторского комитета. Председателем комитета был утвержден Иван Давидович Пурит, товарищем председателя Петр Романович Климберг и секретарем Роман Малкалн.

Председателем комитета Сосыкского хутора был избран Гаврил Ильич Горб. Товарищем председателя сход избрал Андрея Митрофановича Кундуса, секретарем хуторского комитета Ивана Федоровича Барана. Авторитетных в обществе кадров еще хватало, и мало кого смущало, что родной брат того же Гавриила Ильича, Иван Ильич Горб, служил в это время у белых.

Придет срок, и семьи обоих братьев будут раскулачены и высланы, но пока что время репрессий еще не настало, сын Ивана Ильича, Федор, учится в Староминском двухклассном училище и до второй волны эмиграции, когда он попадет за рубеж, ему надо еще пройти долгий тернистый путь мнимых обретений и явных потерь.

Время массовых репрессий еще не пришло, однако кадры уже тасовались, как карты в колоде, размещались по разным папкам в зависимости от классовой принадлежности.

В Староминской больнице 35-го врачебного участка катастрофически не хватало медперсонала, и приказом по комиссариату на работу в качестве санитара был принят некий Крикун.

Другим пунктом этого же приказа объявлялось «полагать на лицо» фельдшера Алексея Донца, переведенного в больницу 35-го участка из 3-й бригады 15-й стрелковой Инзенской дивизии, зачислив его «в списки служащих больницы на жалованье по штату положения».

Как видим, набирающая вес бюрократия вырабатывала свой специфический язык и свой неповторимый стиль, и это надолго, если не навсегда, сделалось с той поры общей нормой советского канцеляризма.

Однако в приказе о кадровых назначениях в больнице смущало совсем не это. Речь в нем шла даже о санитарах, работниках первичного врачебного звена, но о фельдшере Пантелеймоне Емельяновиче Фоменко, который еще до революции зарекомендовал себя в станице квалифицированным земским врачом, мы не находим в нем и слова.

Между тем, нам достоверно известно, что находился он в это время в Староминской.

Очевидно, его однофамилец, председатель Совета Яков Фоменко, был прекрасно осведомлен о том, что двумя годами до этого Пантелеймон Емельянович служил в одной из корниловских частей, был свидетелем гибели генерала Корнилова и даже официально констатировал гибель Командующего Добрармией, о чем, впрочем, в родной станице знала только его семья, а в белогвардейском Крыму лишь былое окружение Корнилова.

Позднее он все же будет принят на работу в больницу, но служебный рост ему будет заказан, так как те, кому это было нужно, конечно же, знали, что в Америке проживает родной брат Пантелеймона Емельяновича, войсковой старшина Петр Емельянович Фоменко.

 

*

Разобщенных семей в станице было немало: буквально десятки, если не сотни. У каждой, естественно, была своя судьба, и о некоторых из них мы еще расскажем. И к Пантелеймону Емельяновичу Фоменко еще вернемся, а сейчас завершим наш рассказ о первых шагах Совета и его рабочего органа — Исполкома.

Структура управления вроде бы совершенствовалась, но шло это совершенствование исключительно по линии расширения штатов. В составе исполкома появлялись все новые отделы, к примеру, отдел общего управления и квартирно-реквизиционный отдел. Что такое общее управление, было ясно по определению. Задачи квартирно-реквизиционного отдела были, в общем-то, тоже понятны: отбирать и перераспределять — эти функции в деятельности новой власти стали отныне основными.

Начиналась эра бумаготворчества, и как грибы после дождя стали плодиться разного рода канцелярии. Бумажными делами занимались даже такие специфические организации, как милиция. Приказом номер 7 от 23 марта 1920 года «в целях охраны Совета» (так в документе) в станице была организована милиция в количестве 40 человек, однако только 12 милиционеров определялись для несения караульной службы. Остальные имели к обязанностям милиционеров весьма отдаленное отношение.

По три постовых определялось для несения ежесуточного наряда в коридорах и на крыльце Совета, у карцеров для содержания арестованных и возле хлебных магазинов, по два у конюшни и во дворе Совета, один был дневальным на вышке. Остальные были письмоносцами и курьерами, вестовыми и пожарными, табунщиками и ямщиками, конными и пешими посыльными.

На одной только рассылке документов содержалось 10 человек. Кроме того, восемь посыльных работали на общественных началах, в том числе два — на разносе судебных повесток.

Приказом номер 21 от 28 апреля 1920 года был сформирован президиум Исполкома Совета рабоче-крестьянских и казачьих депутатов, председателем которого был избран Яков Фоменко. Товарищами председателя — Семен Зацаринный и Андрей Лях, секретарем — Ефим Ивахненко.

Этим же приказом объявлялась кадровая перетряска в Совете: Авраама Бирюка перебрасывали на финансы, отделом народного хозяйства поручали руководить Даниле Кошелю, отделом здравоохранения и санитарии — Ивану Зимченко, отделом народного образования — Сергею Письменному, отделом общего управления — Василию Великоиваненко, квартирно-реквизиционным отделом — Петру Спорышову.

Прошло чуть больше месяца, и 4 июня 1920 года подписывается приказ за номером 56-1, которым, согласно указанию Ейского Отдельского Ревкома, который, в свою очередь, руководствовался «положениями о конструкции Советской власти на Кубани», выработанными Областным съездом Советов, прошедшим 20 мая, Исполком Совета и сам Совет упразднялись, а взамен им учреждался Староминский Революционный Комитет в составе предревкома Краснопольского, товарища его Зимченко и секретаря его Мякишева.

Состав Ревкома учреждался, как об этом говорилось в приказе, «по назначению парткома», однако партъячейки в станице еще не существовало, а значит, не было и парткома, и поэтому оговорка по поводу назначения ревкома парткомом была, что называется, пустым звуком.

Бывшие товарищи председателя исполкома Зацаринный и Лях объявлялись указанным приказом «свободными от службы», выпав на какое-то время из общей обоймы, однако совсем не надолго. Все отделы бывшего исполкома отныне считались самостоятельными отделами при ревкоме, и Зацаринный вскоре объявился служащим отдела народного хозяйства, а Лях служащим отдела народного образования (в документе: «отнаробраза»).

Не ясно было другое, чьим был сам приказ? Судя по порядковому номеру 56, это был приказ по комиссариату. Судя по номеру, означенному через дефис, приказом нового органа власти.

 

*

Вот и дошли мы до созданного в станице бюро по определению классовой принадлежности. Задачей бюро было выявлять врагов революции, а также ее сторонников и попутчиков. В первую очередь, определялась классовая принадлежность военнообязанных, причем не только призывавшихся в Красную Армию, но и вышедших уже в запас.

Кристально чистых в классовом отношении оказалось, очевидно, слишком много, и тогда была создана районная партизанская комиссия, задачей которой было установление истинного участия претендентов на звание красных партизан в борьбе за Советскую власть. И сразу же в работе комиссии обозначились свои издержки.

Для подтверждения участия в боевых действиях на стороне красных требовались рекомендации двух-трех и более красных партизан. Подтверждение производили, как правило, одни и те же лица. Скажем, Григоров свидетельствовал в отношении Пособило, а Пособило давал показания в пользу Григорова. Таким образом, комиссия не была застрахована от круговой поруки.

Дающие рекомендации лица несли уголовную ответственность за правильность своих сведений, однако в рекомендации было заложено требование «обозначать» виновных в гибели партизана, если таковая имела место, и исполнение этой нормы было ничем иным, как стукачеством, а значит, могло быть использовано в целях сведения личных счетов.

Так, в отношении гибели Ивана Ивановича Хлопова все свидетельствовавшие в его пользу указали в качестве виновника в выдаче его в руки покровцев красногвардейца 576. Мы не знаем, кто именно проходил под этим номером, но сама практика узаконенного доносительства была омерзительна.

Участие Артема Митрофановича Пособило в партизанских действиях подтверждали в общей сложности сразу восемь свидетелей.

Федор Суслов, Яков Тыртышников, Еремей Григоров и Дмитрий Александров свидетельствовали, что до призыва в царскую армию Пособило трудился ремонтным рабочим на постройке мостов на Кубанско-Черноморской железной дороге, в армию был взят по досрочному призыву, до 1918 года пребывал на турецком фронте, а по прибытии с фронта сразу же вступил в организацию фронтовиков-большевиков.

Эти же свидетели подтверждали, что Пособило лично участвовал в формировании 2-го Староминского летучего отряда и 2-го Староминского революционного батальона, в составе которых сражался с отрядами Вольных Казаков подъесаула Бардижа.

В июне 1918 года в составе 2-го Староминского революционного полка он был вынужден отступить из Староминской и дошел до станции Суворовской на Тереке. Во время отхода заболел тифом и попал в плен к белым.

Для лечения был направлен во Владикавказ, где «содержался вместе с 33 тысячами (?) военнопленных красноармейцев в казармах кадетского корпуса». В плену находился три месяца и все это время кормил собой тифозных вшей.

«Голодный, босой и голый», как пишет Пособило в своей автобиографии, он решил податься в белую армию, полагая, что при первой же возможности «переметнется к красным». Назначили его взводным, и вместе с частью направили в Закаспий, где белые должны были соединиться с англичанами. Этот эпизод, в частности, подтверждали служивший с ним у белых Руденко, а также красные партизаны Туренко и Рыбальченко.

Точно рассчитал Артем Пособило: по прибытии в Закаспий он в тот же день перешел на сторону красных — в 1-й Казанский сводный полк имени товарища Гинсбурга. Взяли его в пулеметную команду фуражиром.

Провоевал он фуражиром до 21 мая 1921 года, а потом его перевели в той же должности в 1-й Ферганский кавалерийский полк, где он прослужил до самой своей демобилизации из армии 21 марта 1922 года.

По демобилизации он был уволен в бессрочный отпуск и возвратился в Староминскую, где узнал, что семья его выселена, а все имущество конфисковано.

Нет, он не пошел в отряд Дрофы, а вступил в отряд особого назначения Краснопольского. В мае 1922 года он был назначен Староминским волисполкомом командиром дружины по ликвидации последних очагов сопротивления со стороны отрядов бело-зеленых, действовавших в Староминском юрте. Последнюю на своем счету «банду» ликвидировал на разъезде «Сотник Горбатко».

Самое прискорбное в этой истории — даже не исковерканное сознание красного партизана Артема Пособило, потерявшего от рук красных свою семью и, тем не менее, нашедшего привлекательными для себя идеалы красных, а то, что подтверждали его боевое прошлое такие же, как и он, казаки, метавшиеся в вихрях революции от красных к белым и от белых к красным, но не в поисках истины, а в поисках еды и обувки.

Впрочем, мятущимися были далеко не все: некоторые казаки сразу же нашли себя в революции. К примеру, красноармеец 1-го Туркестанского стрелкового полка Еремей Павлович Григоров, воевавший на Закаспийском фронте, стал первым в станице кавалером знака ордена Боевого Красного Знамени, этого «символа мировой социалистической революции», как было сказано в грамоте о его награждении за подписью председателя Реввоенсовета Республики.

Получил он свой орден за боевые отличия на фронте при утверждении Хорезмской и Бухарской Советских Республик. Республики эти, правда, не прижились, и все же доблестные усилия Григорова были отмечены высокой наградой. А вместе с ней к нему пришли и почет, и слава, и высокие должности.

Ну, а что же Артем Пособило? Тот как был фуражиром при пулеметной команде 1-го сводного полка имени товарища Гинсбурга, так и остался им в 1-м Ферганском кавалерийском полку, а по демобилизации из армии и ликвидации действовавших в окрестностях Староминской отрядов бело-зеленых стал работать фуражиром в только что образованном колхозе «Труженик».

Впрочем, фуражиром он был только поначалу. Когда районная партизанская комиссии удостоверила его красное прошлое, Пособило тут же выбрали председателем колхоза «Труженик».

Куда только не бросала товарища Пособило Советская власть. Cначала его перекинули на руководство колхозом «Приейский». Потом — на руководство сельхозартелью «Индустрия».

Когда в 1929 году эти и другие мелкие хозяйства поглотил колхоз-гигант «Ленинский шлях», Пособило несколько понизили в должности, сделав завхозом крупного и плохо управляемого колхоза. Это — последняя запись в описи его архивных дел.

Как писал Пособило в своей автобиографии, во все годы работы в сельском хозяйстве он был активным участником «всех хозяйственно-политических кампаний в своем районе».

И очень этим гордился.

 

*

Нижеприведенные документы из фондов краевого государственного архива мы дадим в порядке их извлечения без каких бы то ни было комментариев. Как говорится, документ на то и документ, что говорит сам за себя.

Из заявления заведующего магазином ГАРТа, ударника Василия Акимовича Анисимова, 1898 года рождения, беспартийного, несудимого, избирательных прав не лишавшегося, в райсобес Староминского РИКа:

«Прошу установить меня красным партизаном, а не просто красногвардейцем, так как у красных партизан большие заслуги, чем у красногвардейцев».

Из «заявы» (так в документе) Василия Акимовича Анисимова в районную партизанскую комиссию по подтверждению звания красного партизана:

«В первых числах марта 1918 года я добровольно вступил в конную разведку при 2-м Староминском революционном полку, действовал против отрядов Бардижа, а затем против частей генерала Павличенко.

Освобождал от белых Ясенскую, Покровку, Екатеринодар, Майкоп, Выселки, Курсавку, Торск (Георгиевск). По болезни был захвачен в Кисловодске белыми частями генерала Шкуро. У белых не служил, находился под стражей, переносил от них репрессии. Имел от них одну контузию, полученную под Крыловской. Указанные в заяве сведения могут подтвердить Артем Пособило и Федор Рыбальченко».

Из «подписки» (так в документе) Ивана Петровича Загустина по поводу нахождения Анисимова в плену у Шкуро:

«В плен он попал под Баталпашинском. Принудительно работал на Барабашевских полях. Все время агитировал в пользу Советской власти».

Из рекомендации-подтверждения заведующего Староминским элеватором Федора Суслова:

«Знаю тов.Анисимова с первых дней организации красных, как выявившего себя преданным Советской власти. Свидетельствую, что в 1918 году он добровольно вступил в партизанский отряд, а потом в Староминский революционный полк. Участвовал в боях против белых под Ейском, Крыловской, Выселками...»

Из справки в районную партизанскую комиссию от анонима, скрывшегося за явно вымышленной фамилией «Культурный»:

«Возможно, что он и был красным партизаном, но нужно учесть его происхождение, участие в шайке «Червонных налетов» в станице Староминской. Шайка занималась грабежами и убийством. Он судился за убийство. Его нужно проверить через судебные органы и установить факт судимости как участника шайки «Червонных налетов».

Из анкетных данных на другого красного партизана, а по состоянию на 19 мая 1935 года рядового милиционера, «в прошлом батрака, а теперь бедняка» (так в документе), члена профсоюза Федора Сергеевича Апостолова, 1896 года рождения, беспартийного:

В Староминском райотделе милиции служил рядовым милиционером с 1929 года. В марте 1918 года добровольцем вступил во 2-й Староминский революционный батальон, служил в нем красногвардейцем. С августа 1918 года участвовал в боях против белых под Покровкой, Белой Глиной и Выселками. Эвакуировал больных и раненых в Новороссийск, но под Выселками сам был ранен и попал на костылях в плен к белым.

В тюрьме сидел как военнопленный красногвардеец, а точнее сказать, «как раб, которого постоянно избивали». В феврале 1919 года вторично вступил в ряды Красной Гвардии, служил добровольцем в составе 4-го Заднепровского полка, где командиром был Дибенко (в документе он ошибочно назван Хибенко). Участвовал в боях под Севастополем. В сентябре 1919 года попал с сыпным тифом в лазарет. После комиссии был назначен в санитарную летучку в качестве санитара № 571. В 1920 году был демобилизован в бессрочный отпуск.

Из справки-подтверждения Григория Федоровича Белоусова (артель «Реконструкция») по поводу красного партизана Федора Сергеевича Апостолова (Староминское районное отделение милиции) от 30 мая 1935 года:

«О себе. В марте 1918 года я вступил сначала в партизанский отряд, а затем в Староминский революционный батальон. Участвовал в боях против белых под Покровской и Выселками, по всему Северному Кавказу. Отступал через Астраханские пески. В составе 33-й Краснодарской стрелковой дивизии участвовал в боях против частей генералов Шкуро и Мамонтова в Воронежской губернии.

Об Апостолове. Подтверждаю, что он добровольно вступил в ряды Красной Гвардии. Знаю, каковой был предан большевистской партии. Служил с ним в одной части до его выбытия по ранению под Выселками. Дальше пояснений дать не могу. Подтверждение мое правильное».

Из справки-подтверждения орденоносца, директора Староминского маслопрома, члена районной партизанской комиссии по чистке красных партизан, Еремея Павловича Григорова:

«Знаю, что Апостолов добровольно вступил в Красную Гвардию, был предан большевизму, участвовал в боях под Ново-Покровской, Выселками, Белореченской, Майкопом. Участие его в боях подтверждаю, так как находился с ним в одном полку и разошелся с ним только под Родниковской».

Из характеристики милиционера Староминского райотдела НКВД Федора Сергеевича Апостолова за подписью начальника районного отдела НКВД Жадовского от 30 июля 1935 года: служил в милиции рядовым сотрудником с 1930 года, характеризовался по службе положительно.

Из автобиографии экспедитора Староминского элеватора Петра Сергеевича Апостолова, 1893 года рождения, беспартийного:

«Я, сын крестьянина Черниговской губернии, Ново-Зыбковского уезда, села Новый Ропек, проживая с 1917 года в Староминской, вступил в марте 1918 года во 2-й Староминский революционный полк, принимал участие в подавлении восстания казаков в станице Старощербиновской, охранял побережье Азовского моря в районе Ейска.

Участвовал в боях против белых под Белой Глиной, Песчаноокопской, Тимашевской, Корсунской, Березанской, Кореновской, Выселками, Белореченской, Урупской и Кужорской. Под Косякинским хутором близ Сигнилиевки был ранен в левое предплечье, находился в лазарете и остался в плену. В марте 1920 года был освобожден белыми из тюрьмы и отпущен домой.

В июне 1920 года по призыву Староминского ревкома вступил в отряд Краснопольского по борьбе с бандами Сидельникова и Дрофы. В 1921 году мой год призыва был демобилизован, и служба моя закончилась.

В Красной Гвардии нас служило три брата Апостоловых. Отец наш, Сергей Апостолов, был сослан как неблагонадежный, и ему была разрублена голова казаком станицы Староминской Мартыном Чмилем.

По демобилизации из армии я поступил в члены Союза Пищевиков, где и по сей день работаю. В 1925-1928 годах работал выбойщиком на мельнице «Электропрома», сейчас — экспедитором в системе «Заготзерно».

Удостоверение от 18 августа 1930 года. Дано председателю группкома Союза Пищевиков (выборная оплачиваемая должность) Петру Сергеевичу Апостолову в том, что он командируется для испытания в город Ростов-на-Дону на профессиональные курсы.

Справка администрации Староминского элеватора от 10 ноября 1930 года. Выдана Петру Сергеевичу Апостолову в подтверждение того, что он активно участвует во всех хозяйственных кампаниях по хлебозаготовкам, займу и коллективизации.

Определение судебно-кассационной коллегии Верховного суда РСФСР по кассационной жалобе гражданина Апостолова, осужденного за взятки продуктами к лишению свободы сроком на 10 лет с конфискацией всего имущества:

«Переквалифицировать осуждение на статью 109 УК РСФСР, определив Петру Сергеевичу Апостолову лишение свободы сроком на 3 года за использование служебных обстоятельств в личную пользу».

 

 

*

Еще одно дело, рассмотренное районной партизанской комиссии по подтверждению участия в красных партизанах, касалось Иосифа Васильевича Арсеньева. В нем — две справки и пространная автобиография заявителя.

Справки мы приведем в изложении. Как и все документы такого рода, они отличаются большим лаконизмом и ничего, кроме бюрократических вывертов, практически не содержат.

Одной справкой удостоверяется, что «в 1930 году Арсеньев был у члена ВКП(б) Галичева и имел на руках книжку красного партизана», которую впоследствии якобы потерял. А еще он имел при себе удостоверение о награждении его орденом Боевого Красного Знамени.

Другая справка была дана Арсеньеву в том, что он действительно красный партизан. Подтверждал это один из братьев Апостоловых.

Гораздо содержательней выглядит автобиография Иосифа Васильевича Арсеньева, изобилующая хоть и малозначащими, но по-своему интересными деталями:

«Я, Арсеньев Иосиф Васильевич, был приехавши со своею семьею в 1915 году в Староминскую, где мы жили возле лавки Жукова и Ивченка на углу 7-го квартала на квартире у Белика Ивана, у которого было три сына: Фома, Илько и Грицько. Около него жили соседи, с одной стороны Василенко, а с другой Каламбет Кирилло, через улицу — Бондарь Василий.

Прожили мы у Белика один год и переехали до Кости Литовки, дом которого находился возле Покровской церкви, он был слепой на один глаз, и прожили там тоже один год, а потом переехали до Ивана Пилюка, где и застало нас революционное движение.

Нас жило совместно три семейства. Штаб стоял там, где сейчас правление «Ленинского шляха». Нам было распоряжение выступать и трогаться в отступление в распоряжение Сорокина на Черноморку, Каневскую, Брюховецкую до Екатеринодара. Потом было отступление на Новороссийск и Туапсе, и по-над морем до Зареченской, а потом и вообще основательно до самого Царицына, где был бой трое и четверо суток беспрерывно.

Когда мы еще только трогались в поход, в станицу заступили кадеты. Они тоже были гвардейцы, только не красные, как мы, а белые. Они забрали у нас лошадей, и вообще им нравилось делать всякие пакости.

Были звоны, и под звон церковных колоколов всех сгоняли до управления, а на базаре устроили вешальницу и стали вешать наших братьев и членов прочих семейств. А когда с нашего аэроплана над станицей были разбросаны прокламации, вешальницу отменили и стали давать розги. Но до этого повесили Кириленку Тараску, который имел качелию и у него было два сына, которые играли на гармонии, а сам он играл на скрипке.

В чем и довожу до Вашего ведома, дорогие товарищи, о том, что я все упомнить не могу, так как я 18 раз пораненный и контуженный, и прошу восстановить мое красногвардейство, за что я и клал свою жизнь за благо народа».

 

*

Четыре архивных дела сформировались по рассмотрению заявлений вдов бывших красных партизан — Марфы Прокофьевны Афониной, Ольги Николаевны Булатецкой, Елены Карповны Буланой и Лукерьи Ивановны Буряковой.

Муж Марфы Прокофьевны, Иван Кузьмич Афонин, вступил в отряд красных под командой Лебедева, на основе которого был сформирован 1-й Кубанский кавалерийский полк, высадившийся десантом против немцев возле Таганрога. Погиб он в первом же бою «на правом фланге по направлению Таганрога недалеко от моря в роще или густом саду», что подтверждал его однополчанин Семен Кучеров.

Емельян Иудович Булатецкий, сообщали в комиссию бывшие его командиры Вилип и Ковалевский, действительно был в отряде при Староминском батальоне, но где и когда выбыл из отряда, как попал к белым, где был ранен и где помер, пояснить не могли.

Жена в своем заявлении утверждала, что он возвращался в Староминскую за батальонными лошадьми, где был схвачен белыми и тут же расстрелян. Она просила «установить» ее женой красного партизана. Было ли ее заявление удовлетворено, нам неизвестно.

Заявление от Елены Карповны Буланой за ее неграмотностью написал ее сосед, который свидетельствовал о том, что Иван Сафронович Буланый действительно вступил в июле 1918 года в Староминский революционный батальон, служил в батальоне обозным, отступал вместе с батальоном до декабря 1918 года, когда был убит в бою близ Святого Креста. Об этом же свидетельствовали командиры 2-го Староминского революционного полка Вилип, Ковалевский и Тертышний. «Заява» Буланой считать ее женой красного партизана была удовлетворена.

Александр Трофимович Буряков вступил в Староминский революционный полк в апреле 1918 года, когда командиром в нем был Фоменко. Рядовым бойцом Буряков участвовал в боях с белыми под Тимашевской, Ставрополем, на Тереке, когда командирами полка, сменяя друг друга, были Хрипко, Вилип, Долгуша (Долгушин). А дальше...

Дальше, как записано в его архивном деле, подтвердить его боевой путь командиры не смогли, так как красногвардеец пропал без вести. Тем не менее, красный партизан Герасим Петрович Ковалевский дал положительную рекомендацию Бурякову, и заявление Буряковой было удовлетворено.

Объективности ради, приведем заявление в комиссию по чистке, оставшееся без удовлетворения. Ефим Федорович Балабанов, 44 лет от роду, утверждал, что служил в Красной армии с апреля 1918 года, в ноябре 1918 года попал в плен к белым, находился на излечении в Ставрополе, бежал из лазарета и до августа 1919 года жил у родственников в Екатеринодаре.

В августе 1919 года он был мобилизован белыми и, прослужив у них три месяца, снова бежал, на этот раз домой. В апреле 1920 года был мобилизован в Красную армию, служил в карауле в станице Старощербиновской и в декабре того же года врачебной комиссией города Ейска был «по чистой уволен в отставку по болезни».

Районная комиссия не признала его доводы достаточными для того, чтобы считать его красным партизаном, и тогда Балабанов написал повторное свое заявление, на этот раз в собес, в котором выражал свое несогласие с «неверным постановлением» районной партизанской комиссии, решившей «не считать его ничем, как служившего в белой армии».

Балабанов продолжал настаивать на том, что в белогвардейский плен он попал, «ранный от белогвардейской пули», грозился представить на этот счет дополнительную справку, а если будет надо, то и саму пулю. Инспектор собеса разрешить этот конфликт, естественно, не мог, и заявление осталось без удовлетворения.

Как был Ефим Федорович «ничем», так и остался «ничем», несмотря на свое «героическое» прошлое.

 

*

 

Рассказывая о житейских перипетиях наших красных земляков, мы сильно отвлеклись от основной нашей темы и совсем позабыли и про белого, и про красного Павличенко. Не пора ли снова возвратиться к рассказам Исаака Бабеля?

Публиковавшиеся в течение ряда лет в московских, одесских и ленинградских периодических изданиях, они должны были быть дополнены со временем, по замыслу автора, новыми серьезными главами, которые бы восполняли допущенный им пробел.

Дело в том, что, как утверждала критика, Бабель не дал в своей книге образа комиссара, политработника, и вообще много чего положительного не дал о коннице Буденного. «Что видел у Буденного — то и дал, — вяло оправдывался Бабель. — Вижу, что чего-то не дал. Дам, если сумею, дальше».

Дневниковые записи, которые он вел по свежим следам событий, в экстремальных условиях боевой обстановки, легко ложились в рассказы, подкупая своей достоверностью. Особенно основанные на письмах.

Вот письмо на родину некоего мальчика из экспедиции Политотдела 1-й Конной армии, которое тот продиктовал корреспонденту в силу своей неграмотности. Оно не заслуживало забвения, и корреспондент переписал его в свой дневник, нисколько не приукрашивая, «в полном согласии с истиной». Так получился рассказ, который так и называется — «Письмо».

Большей правды о братоубийственной гражданской войне, чем та, что раскрывается в этом письме, придумать было трудно. Не случайно литературная критика 20-х годов отмечала, что в «Конармии» Бабеля, как, к примеру, в «Севастопольских рассказах» Толстого, главным героем, в конце концов, является «правда».

Правда крестьянской стихии, поднявшейся на помощь пролетарской революции. Правда коммунизма, пусть и «своеобразно понимаемого писателем».

Приведем хотя бы самое начало этого письма. Насладимся его чудным языком, его неповторимым стилем. Увидим войну без всяких прикрас, без малейшей героики.

«Любезная мама Евдокия Федоровна. Пришлите мне чего можете от вашей силы-возможности. Просю вас заколоть рябого кабанчика и сделать мне посылку в Политотдел товарища Буденного, получить Василию Курдюкову. Кажные сутки я ложусь отдыхать не евши и безо всякой одежды, так что мне дюже голодно и холодно.

Напишите мне за моего Степу, живой он или нет. Просю вас, досматривайте до него и напишите мне за него — засекается он еще или перестал, а также насчет чесотки в передних ногах, подковали его или нет? Просю вас, любезная мама Евдокия Федоровна, обмывайте ему беспременно передние ноги с мылом, которое я оставил за образами, а если папаша мыло истребили, так купите в Краснодаре, и бог вас не оставит».

Письмо это пишется с Польского фронта, где храбрый малый Курдюков «громит» белополяков. Могу вам описать, диктует он в своем письме, что страна здеся совсем бедная. Мужики со своими конями хоронятся от наших красных орлов по лесам. Пшеницы здесь, по всему видать, мало, и она ужасно мелкая, и мы с нее смеемся. Хозяева сеют рожь и то же самое овес. А еще они выращивают на жердях хмель, получается очень аккуратно, и из него варят самогон.

Но главная интрига письма, конечно, не в этом. Главная его «правда» заключается в том, что год назад, при наступлении красной бригады Павличенко на Ростов, в рядах «красных орлов» произошла «измена» и в руки белым попались два брата, Василий Тимофеевич и Федор Тимофеевич Курдюковы. И не просто в руки белым, а в руки своего же папаши, Курдюкова-старшего, который был у Деникина «за командира роты» и носил на груди медали, «как при старом режиме». Старшего брата белые пустили в расход, а Васька «убег от папаши и прибился до части товарища Павличенко».

Затем было пополнение бригады в городе Воронеже, который совсем не похож на город Екатеринодар, и в Воронеже меньшой Вася встретился со своим средним братом, Семеном Тимофеевичем, который «за его отчаянность весь полк желал иметь за командира и от товарища Буденного вышло такое приказание, и он получил двух коней, справную одежду, телегу для барахла отдельно и орден Красного Знамени».

Потом, диктовал Василий дальше, мы начали гнать генерала Деникина, «порезали их тыщи и загнали в Черное море», но только папаши нигде не было видать, и «Семен Тимофеевич их разыскивали по всех позициях, потому что они очень скучали за братом Федей».

Найти отца удалось аж в Майкопе, где «тыл не сочувствовал фронту» и было полно жидов, «как при старом режиме». Жиды не соглашались поначалу выдать Семену Тимофеевичу его отца, опасаясь самосуда с его стороны и заявив, что пришел приказ не рубать пленных. Мы сами, мол, будем судить вашего отца, и он свое сполна получит.

Только Семен Тимофеевич «свое взял», доказав, что «он есть командир полка и имеет от товарища Буденного все ордена Красного Знамени». И выстроил он во дворе своих бойцов, особливо своих станичников, и начал судить своего отца:

— Хорошо вам, папаша, в моих руках?

— Нет, — сказал папаша, — худо мне.

— А Феде, когда вы его резали, хорошо было в ваших руках?

— Нет,- сказал папаша, — худо было Феде.

— А думали вы, папаша, что и вам будет худо?

— Нет, — сказал папаша, — не думал я, что мне будет худо.

— А я так думаю, что если попадусь я к вашим, то не будет мне пощады. А теперь, папаша, мы будем вас кончать...

Комментировать эту ужасную сцену мне почему-то не хочется. Взамен комментария проведу апробацию типичной музейной фотографии старинной казачьей тематики, каких в музее немало.

На переднем плане на снимке изображен плечистый казак с окладистой бородой, со сверкающим взглядом бесцветных, бессмысленных глаз. Рядом с ним, в бамбуковом креслице, сидит его жена, крохотная женщина в выпущенной кофточке, с чахлыми светлыми и застенчивыми чертами лица. На заднем плане возвышаются два парня в казачьей форме, два брата, их сыновья. Чудовищно огромные, тупые, широколицые, лупоглазые, застывшие, будто бы на учении.

Все эпитеты, использованные мной сейчас при апробации типичного музейного снимка, взяты у писателя Бабеля.

*

Арестованных белых красные выпускали не только на расправу близких им родственников. За деньги можно было взять на поруки любого из родственников, даже самого высокого чина и звания.

По ходатайству состоятельных родственников, из той же Майкопской тюрьмы был выпущен на волю войсковой старшина Бабиев, который командовал офицерским взводом в отряде полковника Кузнецова, когда тот повел свой отряд в горы, и в числе 15 самых крепких духом офицеров пошел на штурм непреодолимого перевала и наверняка бы его преодолел, если бы не был тяжело ранен и не попал в руки большевиков.

В тюрьме на него показал знавший его по службе молодой казак, заявивший, что в горы их вели «старшие» и главным среди них был Бабиев. Его чуть не расстреляли. Через полгода, когда Бабиев уже командовал Корниловским полком, он встретил своего давешнего знакомого и не подал ему руки. «У тебя тогда, наверное, душа с гавном смешалась», — сказал он казаку. Это было его излюбленное определение трусости.

Короткому, но яркому, как метеорный след на черном небе ночи, удивительно богатому боевыми героическими и трагическими событиями жизненному пути генерала Николая Гаврииловича Бабиева посвящена книга Стрелянова (Калабухова) «Генерал-сотник», изданная уже в наше время в постперестроечной демократической России. Однако больше, чем книга, нас заинтересовал очерк о нем в Кубанском историческом и литературном Сборнике № 18 за май-июнь 1965 года, издававшемся под редакцией Атамана Кубанского казачества в зарубежье, генерала Вячеслава Григорьевича Науменко.

Написанный редактором и издателем журнала, другом и соратником Бабиева в период их совместной борьбы с большевизмом, очерк мог бы стать заурядным панегириком пусть и неординарному человеку, если бы не намеренно приземленный слог, который в совокупности с простотой изложения явил собой настоящий гимн герою.

Очерку в журнале был предпослан портрет молодого генерала. Бабиев был запечатлен сидящим на табурете вполоборота к объективу фотоаппарата. Какой бравый вид! Какая гордая осанка! Сколько щегольства и изыска в позе! Но самое удивительное в этом образе — его исключительная органичность. Есть поза, а есть позерство, но к позерству бравый генерал не имел ни малейшего отношения. Таким, как мне кажется, был и Иван Диомидович Павличенко.

Вообще-то мы не знаем, как выглядел в жизни генерал Павличенко, но, судя по тому, что службу свою Иван Диомидович начинал в конвое Наместника на Кавказе, он наверняка был красавцем и наверняка не походил на книжного красного генерала Павличенко, каким его нарисовал Исаак Бабель: резкий, порывистый, своевольный, «с мясистым омерзительным лицом», «с вывороченными наружу малиновыми губами».

Генерал-сотник Иван Диомидович Павличенко вполне мог быть под стать генералу-сотнику Николаю Гавриловичу Бабиеву, который, в свою очередь, был очень похож на своего отца, генерала Гавриила Федоровича Бабиева-старшего, в полку которого — в 1-м Лабинском генерала Засса полку — Николай Гавриилович служил сначала хорунжим, а затем и сотником. Не нами подмечено, что отвага и выправка передаются, как правило, по наследству.

Кстати, звание «генерал-сотник» — это совсем не нонсенс. Николай Гавриилович Бабиев продолжал называть себя сотником даже после своего повышения в генералы и очень гордился прежним своим званием. Думается, Иван Диомидович Павличенко тоже имел все основания гордиться своим прошлым, которое было хотя и простое, но родовитое.

В армии чрезвычайно важен пример командира, и в том, что вернувшийся с Кавказского фронта 1-й Черноморский полк под командой войскового старшины Бабиева не был распропагандирован большевистскими эмиссарами, оказавшись полностью боеспособным в окружении других деморализованных полков, мы видим прямую заслугу его командира.

Как не вспомнить в связи с этим и то, что 1-й Запорожский полк, несмотря на усилия комиссаров перекрасить его в красный цвет, практически полным составом влился в нужное время в конницу белого генерала Эрдели. И в этом была прямая заслуга сотника Павличенко.

Однако наш рассказ сейчас не о Павличенко, а о Бабиеве, а у него, в отличие от Павличенко, и вообще боевое родословие. Имея отцом генерала, он был просто обречен стать генералом.

И здесь мы видим все тот же пример, только уже не просто командирский, но еще и родительский.

*

Из аттестации Бабиева-старшего за 1911 год нам известно, что был он высоко дисциплинирован, хорошо знал строевую службу, отлично ездил верхом, вполне был достоин получить первоочередной полк. И в мае 1913 года он его получил — 1-й Екатеринодарский Кошевого атамана Чепеги полк — и командовал им до своей эмиграции в 1920 году на остров Лемнос.

Вместе с тем Бабиев-старший любил щегольство, любил бывать в обществе, был веселого нрава, производил благоприятное впечатление на окружающих.

Все это один к одному повторяет характеристику, которую давали сослуживцы Бабиеву-младшему. С одним лишь, пожалуй, добавлением: Николай Бабиев был бузудержно храбр и имел все мыслимые награды, которые мог только получить обер-офицер.

Когда в октябре 1917 года, последовательно произведенный сначала в есаулы, а затем и в войсковые старшины, он принял без очереди 1-й Черноморский полковника Бурсака 2-го полк, ему шел всего лишь 30-й год.

Молодой командир весь отдался полку, и только благодаря его влиянию, Черноморцы вернулись с Кавказского фронта в блестящем виде, не тронутые тлетворным влиянием революции.

А потом началась Гражданская война, и талант военачальника проявился в нем еще с большей силой. В сентябре 1918 года он был произведен в полковники со старшинством с сентября 1917 года и был назначен командиром Корниловского конного полка. Командуя полком, получил очередное свое ранение. Случилось это в бою под Урупской.

Пуля лишь слегка задела его и застряла в седле. Он отправил пулю своим родителям с просьбой взять ее в золотой ободок и выгравировать на ней слова: «Тринадцатая. 13.10.1918. Урупская». Увы, это была не последняя его пуля.

История требует только правды, и мы стараемся неукоснительно следовать этому требованию и все же не можем не говорить об этом человеке, не прибегая к эпитетам превосходной степени.

«Меня сделала война», — любил подчеркивать Бабиев. Генералом он сделался в тридцать два года и весьма стеснительно чувствовал себя в кругу своих соратников, старших по возрасту, но младших по чину.

Генерал Бабиев, вспоминали его сослуживцы, в седле был весьма импозантен, сидел глубоко и свободно, буквально властвуя над всеми. Даже в бою он не терял своего шика.

Черный бешмет, черная каракулевая папаха, кинжал и шашка в черных ножнах, рукоятки слоновой кости, в ноговицах и чувяках, с конем на длинном поводе — он так и просился на картину, только вот художника в боевой обстановке было не сыскать, да и не стал бы он никому позировать.

В разгар боя за Урупскую в его полку появился генерал Врангель. После доклада Бабиева генерал с неподдельным интересом стал рассматривать, как тот одет. «Полковник, где Вы заказывали свою черкеску? В боевой обстановке получить ее было бы странно». — «Еще в Тифлисе, Ваше Превосходительство!»- козырнув, ответил ему Бабиев. Врангель только что был приписан в казаки станицы Петропавловской и очень хотел одеваться по-кавказски.

Человек несомненного личного мужества, Бабиев имел в общей сложности девятнадцать ранений, первое из которых получил еще в Персидском походе, в 1912 году, а последнее, смертельное, 30 сентября 1920 года. Он погиб фатально, как и предвидел, когда требовал от своих подчиненных вступать в бой, словно идти на парад, будто бы это последние минуты твоей жизни.

Вот как об этом вспоминал генерал Науменко, определявший в том бою место нахождения батареи красных, которая одиночными выстрелами обстреливала местность у селения Шолохово.

Наблюдение он вел с ветряной мельницы. Прибывший к нему Командующий группой войск генерал Бабиев поднялся на наблюдательный пункт. Генерал Науменко доложил генералу Бабиеву о результатах своих наблюдений, а когда тот, спустившись с наблюдательного пункта, стал садиться на коня и занес уже правую ногу через седло, под конем раздался оглушительный взрыв.

Генерал был ранен в левую сторону груди и умер, не приходя в сознание. Конница, сообщалось в обнародованном в воинских частях приказе Врангеля, потеряла свое сердце.

 

*

На примере генерала Николая Гаврииловича Бабиева наглядно видно, за какие идеалы сражались белые, как далеки они были от идеалов красных. Это были идеалы казачьего народоправства, и в этом генерал Бабиев был ярым сторонником демократа-народоправца генерала Корнилова. Оставался верен им до смертного часа.

Мы не идеализируем положение на Кубани до 1917 года и все же должны подчеркнуть, что, благодаря высокоразвитым формам казачьего самоуправления, она благоденствовала даже в более тяжкие времена, к примеру, в период русско-японской войны, которая нисколько не нарушила размеренного ритма жизни казачьих станиц, а только усилила сплоченность общества, упрочила его социально-экономическое положение.. Если бы не ужасные потери на Манджурском фронте, ничто в наших местах не свидетельствовало о национальной трагедии.

Не нарушилось экономическое благоденствие и с началом новой, германской, войны. Характерный пример: в 1914 году в среднем на одного жителя станицы Староминской приходилось около 15 десятин юртовой земли, десятки казачьих семей имели собственные паровые молотилки, ветряные и водяные мельницы, практически все казачьи семьи располагали рабочим тяглом, причем почти половина семей имела по пять и более пар рабочих волов, а в среднем на одну семью приходилось не менее трех пар.

Вместе с тем, проблем, естественно, хватало. Господствующая в станицах система юртового общинного землепользования была в принципе прогрессивной, однако положение дел с ее внедрением было более чем тревожное, так как удобной для пользования земли катастрофически не хватало. Особенно в Староминском юрте.

Большая часть земли юрта находилась под выгонами, сенокосами и в залежах, и только малая часть земли распахивалась. Ежегодно площади так называемой общественной запашки земли расширялись, прежде всего, за счет неудобий, и все же неуправляемое увеличение притока в станицу иногороднего элемента создавало дисбаланс в пользу непахотных земель, и это не могло не приводить и, конечно же, приводило к ненужным конфликтам между казаками и иногородними.

Впрочем, трения эти носили мирный характер и к антагонизму не приводили. В делах станичного самоуправления принимали участие не только казаки, но и иногородние. Более того, в некоторых случаях иногородние обладали даже большими правами, чем казаки. К примеру, иногородние бесплатно обслуживались аптечными лекарствами, имели собственные школы по линии Министерства народного образования.

Наверное, именно поэтому, даже будучи свободными от власти Советов, казаки не расшаркивалась ни перед царем, ни, тем более, перед Временным правительством. Так, казачий сход станицы Староминской не поддержал просьбу Кубанского правительства о помощи свергнутому в результате октябрьского переворота Временному правительству. Вскользь мы об этом уже говорили, однако на этой странице нашей казачьей истории следовало бы остановиться особо.

И после февральской революции, и даже в первые дни после октябрьского переворота никто на Кубани о будущей трагедии всерьез не задумывался. Более того, революционные события в Петрограде лишь породили благостные надежды казаков на облегчение тягот военной службы и на справедливое решение земельного вопроса.

Решающее слово здесь должна была сказать собравшаяся в декабре 1917 года в Екатеринодаре Кубанская Краевая Рада. Мы о ней уже рассказывали, однако интересы дела заставляют нас повторно вернуться в декабрь 1917 года.

На Раду съехались не только представители станиц, но и делегаты войсковых частей, так что она была правомочна решать вопросы от имени всего населения края.

В повестку дня Рады встали вопросы создания нового политического порядка, перераспределения земельных фондов, примирения интересов иногородних и казаков.

По первому вопросу Собрание постановило возродить старинное народоправство, избрать краевое правительство во главе с атаманом.

По земельному вопросу было решено до минимума ограничить частное землевладение, создать фонд для малоземельных.

Труднее оказалось создать условия для конструктивного диалога с иногородними, которые подчинялись только партийным директивам и считаться с казачьими правилами и традициями не желали.

Рада завершила свою работу исполнением кубанского гимна «Ты, Кубань, ты наша Родина», впервые исполненного как гимн, однако целей своих не добилась. Прежде всего, не удалось добиться единения с иногородними. И это была настоящая трагедия, ибо нет в обществе большего зла, чем местнические подходы в отстаивании тех или иных интересов.

Параллельно с Радой в Екатеринодаре заседал съезд Советов рабочих, крестьянских и казачьих депутатов, который признал власть Советов, приведя, таким образом, к двоевластию. Может, и не было бы в этом большой беды, если бы принцип двоевластия касался только верховной власти и не распространялся на местах. Избежать этой напасти, к сожалению, не удалось.

Установление Советской власти на Кубани повсеместно носило спорадический характер, а это уже было признаком явного нездоровья общества. Реально принцип разделения властных полномочий может существовать только в условиях развитой демократии, и хотя казачье народоправство вроде бы являло собой пример такой демократии, до истинного плюрализма было еще так же далеко, как до Горбачевской перестройки 1985 года.

 

*

Наряду с действующей Кубанской Радой и действующим, конституционно избранным, Кубанским Правительством в Екатеринодаре были созданы «паритетная» Законодательная Рада из 46 казаков, 46 иногородних и 8 горцев и «паритетное» правительство из 5 казаков, 5 иногородних и одного горца. Внешне это выглядело даже демократично, если не принимать во внимание, что двоевластие — всегда шаг к контрфронтации. Так было и на этот раз. Но на этот раз контрфронтация обернулась братоубийственной гражданской войной.

В состав «паритетного» правительства было предложено войти бывшему Комиссару Временного правительства, депутату Государственной Думы Кондрату Лукичу Бардижу. Он от этого предложения категорически отказался, и были у него на то свои причины. Рассмотрим эти причины.

Фигура этого казачьего деятеля выглядит крайне противоречивой. Как крупный землевладелец, он представлял интересы помещичьего класса, защищал их в Государственной Думе всех ее созывов и был, таким образом, ярым противником принципов истинного казачьего народоправства.

После февральской революции Бардиж занимал пост Комиссара Временного правительства на Кубани, но сложил свои полномочия после того, как Казачье Народное Собрание приняло первую Конституцию Кубанского края. Тогда же он был избран представителем Кубани при Временном правительстве.

Долго занимать ему этот пост не пришлось: вскоре в Петрограде произошел большевистский переворот, и Временное правительство было низложено. Бардиж стал министром в правительстве Филимонова, членом Кубанской Казачьей Рады.

Положение в обществе было чрезвычайно сложное. Самым больным и трудноразрешимым вопросом были даже не земельные отношения, а отношения между казаками и иногородними. Единодушия в этом вопросе не было даже среди казаков.

Фронтовики были в оппозиции к консервативному тылу, а молодое поколение доверяло лозунгам новой власти и не разделяло опасений своих отцов, видевших в ней угрозу не только благосостоянию, но и вообще казачьему бытию.

Как видим, вопрос казачьего единения был вынесен в повестку дня декабрьской сессии Рады совсем не случайно. Призывные речи Войскового Атамана Филимонова воздействия на членов Рады не производили, и тогда слово взял Кондрат Лукич Бардиж.

Выступающий образно, понятно и красочно обрисовал картину будущего Кубани, если ею овладеют большевики. Они заберут хлеб и скот, осквернят веру и храмы, заставят изменить казачьи нравы и обычаи, запретят и обесславят само казачье имя.

Противостоять этому можно было только военной силой, и Бардиж призвал казаков к вооруженной борьбе. Рада наградила оратора бурными аплодисментами, но никаких конкретных решений на этот счет принято не было.

Одними речами, пусть даже пламенными, вопрос казачьего единения было не решить, и Бардиж взялся за дело, признанное им главным делом всей его жизни: создание казачьих вооруженных сил. Использовал для своих добровольцев старинный термин «Вольные Казаки».

Вскоре его отряд очистил от большевиков всю Кубанско-Черноморскую железную дорогу, но его дальнейшие планы были сорваны казачьими нейтралистами из станицы Староминской. Вот как об этом вспоминал председатель правления Староминского судо-сберегательного товарищества Алексей Матвевич Борисовский, на чьи свидетельства мы уже не раз ссылались и еще не раз сошлемся.

Итак, в станицу прибыли эмиссары Бардижа с просьбой пропустить его отряд на Дон, где он должен был воссоединиться с донскими партизанами. На железнодорожных путях стоял эшелон с вольными казаками, вооруженными пулеметами и пушками, однако это не испугало староминчан. По существу, речь шла о предоставлении войсковой казачьей силы для защиты свергнутого в Петрограде правительства, и станичный сход ответил на это отказом.

Бывший атаман станицы Анисим Вукулович Сердюк, имевший 12-летний стаж общественного служения, обратился к сходу с речью, в которой напомнил, как, будучи посланным от станицы в Петербург к представителю Кубанской области Бардижу, не был допущен даже на порог и вернулся в станицу, не выполнив поручения станичного общества.

А теперь, мол, мы им понадобились. «Поздно, господа хорошие, — закончил Сердюк свое выступление. — Идите туда, виткиля прийшли. Нам с вами не по дорози».

Станичный сход не поддержал просьбу эмиссаров Бардижа о помощи, а стоявшие в ней, недавно вернувшиеся с фронта, пластунский батальон и батарея потребовали удаления Вольных Казаков из района.

По станице прошел слух, что ее обстреляют из пушек, которыми был оснащен поезд отряда Бардижа. Население станицы взволновалось, но обстрела не последовало: Бардиж и его сподвижники не захотели выступать против своих же казаков.

План прорыва белых к Батайску провалился, установить связи с донскими партизанами не удалось, и отряд Бардижа стал распадаться.

 

*

Термин «нейтралисты» применительно к Староминским казакам официально закрепился в зарубежной казачьей истории, и мы приводим его по уже упоминавшемуся нами «Казачьему словарю-справочнику». Чем закончилось военное предприятие Бардижа, мы теперь знаем. Посмотрим, как оно закончилось лично для Бардижа.

Староминские нейтралисты не пропустили Вольных Казаков на Дон, и они повернули на юг, разбредясь по станицам. Незадолго перед падением Екатеринодара, Бардиж с двумя сыновьями и группой офицеров пошел через горы в Грузию. Он не был уверен в личной безопасности, так как выступал против назначения капитана Покровского командиром кубанских частей и ожидал от него мести. Однако опасность подстерегала его совсем с другой стороны.

В районе Туапсе Бардиж, оба его сына-офицера, Вианор и Николай, и оказавшиеся вместе с ними полковник Зозуля и член Кубанской Рады Макаренко были схвачены красными, в числе которых был наш земляк Филипп Поддубный.

«Революционный суд» приговорил отца и сыновей к расстрелу. Бардиж умолял покарать его одного, но ему показали сначала смерть сыновей, а потом прикончили и самого. Погиб он в день своего рождения. В этот день ему исполнилось пятьдесят лет.

Стоит ли удивляться, что станица Староминская практически безропотно признала Советскую власть? Александр Исаевич Солженицын утверждает, что большевиков безропотно признала вся Кубань, что именно кубанцы расстроили деникинский тыл. На счет всей Кубани писатель, наверное, все же не прав, а вот староминчане в покорности склонили перед большевиками свои головы, выступив в тылу против белых. И были тому свои причины.

...В 1996 году на базе Ейского историко-краеведческого музея прошла научно-практическая конференция, посвященная анализу сложных общественно-политических процессов, происходивших на Кубани в 1917-1920 годах. К этому времени я уже имел практические наработки по теме гражданской войны и поэтому напросился участвовать в конференции в качестве одного из докладчиков.

Содержание доклада раскрывало его название — «Национал-радикализм первых совдеповских вожаков: новое белое пятно или старая фигура умолчания?». Какой части антитезы отдавался в докладе приоритет, было ясно с беглого взгляда.

Для доклада мной использовались воспоминания непосредственного участника тех далеких уже событий, бывшего председателя Староминского судо-сберегательного товарищества Алексея Матвеевича Борисовского. Однако больше того, что мне удалось почерпнуть из его воспоминаний, я о сотнике Павличенко тогда не знал. И вообще меня интересовали тогда совсем другие политические фигуры.

Осуществляя разыскания по теме гражданской войны, я то и дело сталкивался с внешне очень разными и одновременно одинаково трагическими судьбами первого комиссара станицы Якова Ивановича Фоменко и одного из последних станичных атаманов Емельяна Ивановича Уса. Родилась идея восстановить эти и другие, забытые или почти забытые, доброй и недоброй памяти, имена. Добрую память должна была олицетворять здоровая часть Староминского казачества. Недобрую память — то, что в народе называют болотом.

Оба, и Фоменко, и Ус, были уроженцами одной и той же станицы, однако под воздействием объективных обстоятельств общественные роли их были постоянно различными.

До империалистической войны Яков Фоменко был в станице полицейским урядником, а в империалистическую — фронтовым корреспондентом одной из кубанских частей. Грамотный и честолюбивый, он умел повести за собой людей. Не случайно именно ему казаки доверили возглавить первый станичный Совет.

Еще будучи полицейским урядником, он не заладил с атаманом станицы Емельяном Усом, выходцем из писарей станичного правления, своим одногодком. У атамана были большие, чем у Фоменко, успехи по службе, как общественные, так и личные. Он был грамотнее Фоменко, так как окончил 4-х классное городское училище, дававшее право на чинопроизводство, что помогало ему в получении чинов.

Емельян Иванович был женат на иногородней женщине, Наталье Андреевне Подушкиной, и это сказывалось на его мягком отношении к иногородним жителям. Авторитет атамана был одинаково высок и в казачьей среде, и среди городовиков.

Однако с приходом новой власти сферы общественного влияния Фоменко и Уса в корне переменились: бывший полицейский урядник стал красным правителем станицы, а бывший атаман — рядовым членом правления ссудо-сберегательного товарищества.

Питая давнюю неприязнь к своему сопернику, председатель станичного Совета, назначенный вскоре по совместительству еще и военкомом, сосредоточил в своих руках неограниченную власть и, пользуясь ею, решил свести свои счеты с Усом — изгнать его из членов судо-сберегательного товарищества. Забегая вперед, отмечу, что в итоге это привело к разгону всего кредитного кооператива.

 

*

Председателем правления судо-сберегательного товарищества был Алексей Матвеевич Борисовский, и, благодаря его воспоминаниям, мы, что называется, из первых рук знаем, что представлял собой этот кредитный кооператив, какой общественный вес имел в станице.

Организовано товарищество было в 1897 году, просуществовало более двадцати лет, и именно на его базе, уже в советское время, в районе возникло отделение Государственного Банка СССР.

Учредителями ссудо-сберегательного товарищества были городовики — священник Зорин, псаломщик Петров, станичный врач Рабинович. Товарищество ставило своей задачей оказание помощи нуждающимся в развитии и укреплении своих крестьянских хозяйств и с этой задачей успешно справлялось.

Членами товарищества были, в основном, бедняки и середняки. Зажиточные казаки состояли в нем меценатами. Кредитами они не пользовались, а были почетными кооператорами, чем очень гордились перед остальными богачами. Паевой взнос составлял 100 рублей, по тому времени это были большие деньги, и членство богатых казаков было кооператорам на руку.

Товарищество не только выдавало кредиты, но и привлекало от населения вклады. С укреплением финансово-экономического положения товарищества кредит постоянно удешевлялся. Так, с 1913 года товарищество взимало по выданным ссудам 7, а платило по вкладам 6 процентов годовых. Таким образом, его расходы укладывались в 1 процент остатка по ссудам.

Кредитная кооперация помогала казакам и иногородним в развитии хозяйств, а Государственному Банку — в улучшении денежного оборота в государстве, так как до этого свободные деньги казаков хранились в кубышках. Базой мощного развития кооперации были естественные природные условия — удобное географическое расположение Кубанской области, благоприятный климат, богатые почвы, большие земельные наделы у казаков.

Товарищество вело свою работу рентабельно, к распределению прибыли подходило с учетом общественных нужд станицы. К примеру, распределяя прибыль за 1919 год, третью часть ее — 10 тысяч рублей — направило на оказание помощи населению в борьбе с эпидемией, 5 тысяч — на помощь семьям умерших членов товарищества, 2 тысячи — на пополнение книжного фонда народной библиотеки. Менее половины прибыли было отчислено в собственный капитал.

Кредитно-финансовый кооператив имел в станице большой авторитет, но это не остановило Фоменко в попытках открытого давления на кооператив с целью разделаться с бывшим атаманом станицы. Так как реального веса тот уже не имел, будучи всего-навсего рядовым членом правления кредитно-финансового кооператива, Фоменко направил свой гнев против кооператива.

Тем самым он грубо нарушил постановление Совета Народных Комиссаров от 21 января 1918 года, пунктом шесть которого запрещалось вторгаться в работу кредитной кооперации. Этим решением СНК кредитная кооперация признавалась неприкосновенной.

Изгнать из членов правления кооператива пайщика, избранного на собрании уполномоченных тайным голосованием, было верхом беззакония, и все же Фоменко проводит на Совете решение от 1 апреля 1918 года, которым обязывает правление пойти на этот шаг, не объясняя мотивы такого решения.

Правление своим ответом от 3 апреля уведомило комиссара станицы, что Ус был избран в члены правления закрытой баллотировкой, а посему оно не вправе лишать его полученных им прав. И тут появляется решение Совета за номером 22, которое мы просто обязаны процитировать полностью:

«Заслушав постановление ссудо-сберегательного товарищества от 3 апреля 1918 года за № 27 о неподчинении Постановлению Совета от 1 апреля 1918 года за № 20, п.16, каковым Совет требовал удалить из состава правления товарищества пайщика Е.И.Уса, Совет постановляет немедленно удалить весь настоящий состав правления и совета товарищества.

Избранному Советом комиссару В.И.Кибалко совместно с назначенным Советом Управляющим Староминским Народным Банком Александром Николаевичем Таран, бухгалтером Камышановым и кассиром Вакуленко принять по описи все имущество, товары, дела, книги, документы и наличные деньги товарищества, наложив печать на арестованное имущество и выставив караулы от революционного батальона для наблюдения».

Подпись: «Комиссар станицы Староминской Яков Фоменко».

*

 

Упраздняя ссудо-сберегательное товарищество, Фоменко не мог не знать, что творил произвол, так как имел на руках телеграфное распоряжение областного Военно-Революционного комитета, которым предлагалось принять меры против разгромов потребительских и кредитных товариществ.

«Поступки несознательных лиц, — говорилось в телеграмме, — вносят развал и дезорганизацию в хозяйственную жизнь. Разъясняйте и предавайте виновных революционному суду».

Чем же можно объяснить столь рисковый поступок комиссара? По мнению Борисовского, «этот риск оправдывался политической задачей, которую проводил Фоменко, будучи казаком-националистом, мечтавшим о самостоятельном Кубанском государстве казачьего войска».

У нас нет документальных подтверждений этого тезиса, но мы можем судить о практических действиях этого человека, и здесь не будет никакой подмены тезиса, ибо, как говорил Ленин, идеи человека проверяются его практикой.

После разгрома советской властью белоказаков те разбрелись по домам, а офицеры стали рассасываться по станицам, естественно, без признаков воинского звания, врастать в казачью массу с целью переждать неудачу.

Так, в Староминской появились белые офицеры Таран, Вакуленко, Камышанов. Таран был из своих же казаков, другом Фоменко, его собутыльником. Два других — из казаков других станиц.

Вот этих-то офицеров и устроил Фоменко на руководящую работу в товарищество, назвав этот кооператив «народным банком». Как только на Юге России стала организовываться Белая гвардия, эти офицеры тут же бросили так называемый «народный банк» и возвратились в свои войсковые части, чтобы еще раз попытать свои силы в борьбе с большевизмом.

Добровольческая Армия Деникина постепенно вытеснила красных, и на Кубани снова утвердилась власть белых. Таким образом, Фоменко объективно способствовал возврату прежних порядков.

Если Кубанская Рада добивалась самостоятельного государства Кубанского казачьего войска, то красные, на манер Фоменко, стремились к той же цели другими средствами, и тут между ними различия не было.

Это их усилиями на Северном Кавказе в 1918 году действовало сразу три советских республики — Кубанская, Кубано-Черноморская и Северо-Кавказская.

Обращает на себя внимание, что в декретах Центральной власти, изданных в 1918 году, официально эти названия не упоминались.

Напротив, в постановлении ВЦИК «О принудительном наборе в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию» от 29 мая 1918 года читаем: Донской и Кубанской областям в недельный срок разработать план призыва в РККА.

Как видим, Москвой использовались прежние, принятые в стране названия. Однако горячие головы на местах, стремясь к самостийности, форсировали события. Они ничего не изобретали, а только внедряли в жизнь давно провозглашенные и не раз дискредитировавшие себя лозунги.

 

*

И вновь возвратимся к перипетиям борьбы комиссара станицы Фоменко с бывшим станичным атаманом Усом. Предсказать ее финал было совсем не сложно. Сложнее было разгадать ее истинные мотивы.

На наш взгляд, борьба Фоменко с Усом явилась лишь поводом для захвата Советом ссудо-сберегательного товарищества, как само товарищество, превращавшееся Советом в «народный банк», было всего лишь маскировкой для господ-белоофицеров. И в первом, и во втором случае председателем Совета Фоменко двигал исключительно личный интерес.

С захватом кооператива возня вокруг него, увы, не закончилась, однако с окончательным приходом в станицу Советской власти для Староминского товарищества открылись новые горизонты.

Кредитные операции были приостановлены, зато при товариществе была организована мастерская по ремонту сельхозмашин, а также прокатный пункт, имевший почвообрабатывающие, очистительные, протравочные, уборочные машины, посевную и уборочную технику.

Металл, смазочные материалы, топливо и запчасти староминчане получали от Ейского совнархоза. Ему же посылался отчет о работе мастерской, а Ейскому земотделу — отчет о работе прокатного пункта.

Мастерская и прокатный пункт обслуживали хлеборобов, не деля их на членов и не членов товарищества, и отдельские власти были довольны. Но вот потребовалось расширить сеть прокатных пунктов, и станичные власти решили выполнить это указание отдельских властей за счет все того же товарищества.

По инициативе Фоменко было вынесено решение Совета отобрать у товарищества и прокатный пункт, и мастерскую по ремонту машин, и сами машины.

Так бы оно, наверное, и вышло, если бы Ейские власти не воспрепятствовали этой агрессии и не обязали Староминский Совет организовать самостоятельный пункт проката сельхозмашин при местном земотделе и ремонтную мастерскую — при мастерской местного совнархоза.

А вскоре товарищество приобрело еще одну, новую для себя функцию — главного помощника Уполпродарма — исполнителя работы по приему, хранению, переработке и отправке на фронт реквизированного для нужд армии продовольствия. Отныне этот орешек был Фоменко уже не по зубам.

В ноябре 1920 года Староминское кредитное товарищество было переименовано в сельскохозяйственное товарищество, и рок в лице председателя станичного Совета Фоменко окончательно отступил.

Нужно сказать, что Фоменко сильно злоупотреблял спиртным, допивался до белой горячки и в один из очередных припадков покончил жизнь самоубийством.

Объективности ради, мы не делаем акцента на моральной стороне этого инцидента, а просто констатируем факт. Как утверждают прямые родственники Фоменко, в частности его дочь Красковская, он покончил с собой, боясь репрессий со стороны НКВД. Может, и так.

До своего выхода на пенсию Наталья Яковлевна Красковская преподавала в школе литературу и один год даже учительствовала в Староминской средней школе номер 1 (тогда она была еще не номерная). Пришелся этот год на окончание мною школы, и не верить своей учительнице я не имею права.

 

*

 

А что же другое действующее лицо этой истории — бывший станичный атаман Емельян Иванович Ус?

В августе 1994 года в районном музее побывала внучка Емельяна Ивановича — Юлия Яковлевна Осикова, учительница-пенсионерка из поселка Ахтырский Абинского района, и передала в дар музею последние письма своего деда, в частности, письмо от 1 февраля 1953 года к жене Наталье Андреевне и дочери Соне, отправленное им из лагеря, где он до звонка отбывал свой срок, определенный ему в 25 лет лишения свободы. Написано письмо было за четыре года до его смерти. И за десять лет до его полной реабилитации за отсутствием состава преступления.

Где только не сидел бывший атаман Староминской — в Соловках и на Колыме, в лагерях Урала и Казахстана. Во время войны призывался в армию, потерял на фронте ногу. Будучи амнистированным, служил священником в Пятигорске, затем был снова посажен.

Один из его сыновей стал видным партийным работником, а отец всю свою жизнь просидел в лагерях и, что особенно примечательно, не сломался ни душой, ни физически.

Письма его изобилуют семейно-бытовыми подробностями, но местами весьма интересны. Из них можно почерпнуть сведения о его самочувствии, настроении.

Так, он пишет: «...Если Богу будет угодно — встретимся. Ноги у меня нет, но это не важно, я почти здоров, хотя лета мои порядочные, я рождения августа 1889 года. Одно плохо, сердце стало болеть, это меня беспокоит. А вот зрение улучшилось, пишу и читаю без очков...»

И все же мы не взялись бы за столь пространное изложение этой истории, увлеченные исключительно фактической стороной ее почти детективной фабулы, если бы не держали про себя установку на перепроверку своих идеологических ценностей, правильности соотношения личного с вечным, субъективного с объективным.

Известно, что в ходе музейных экскурсий воспринимаются и оцениваются не только факты, но и трактовка их экскурсоводом. Творчество музейного работника, говоря словами Станиславского, выражается в словесном действии, в умении донести до слушателя текст.

Между тем, как нередко еще случается, текст, которым мы аппелируем, бывает ущербным, сознательно искаженным в угоду распространенному в данный момент общему мнению.

И рождаются нашей бурной фантазией образы чистых несгибаемых революционеров, хотя, как утверждал Пушкин, все люди пестрые, а значит, один и тот же человек может быть и остроумным до смелости, и хитромудрым до подлости. А это, согласимся, совсем не одно и то же.

Давно уже наступила пора перестать делиться на «красных» и «белых», выставлять первых исключительно легендарными личностями, героями гражданской войны, а о белых говорить только как о носителях режима террора. Можно подумать, что Советская власть утверждалась не штыками, а исключительно агитацией, то есть мирными средствами.

На примере Сорокина и Покровского, а особенно на примере белого и красного генералов Павличенко, наглядно видно, что в природе никогда не существовало казаков только белой кости или не красных кровей. Просто были обманутые демагогами из интеллигенции люди, втянутые в братоубийственную войну за абсолютную власть меньшинства над абсолютным большинством — народом.

И когда кто-то говорит об уроках гражданской войны, мы должны помнить, что уроки возникают только при осмыслении допущенных ошибок. А для этого требуется как минимум всеобщее покаяние.

 

*

 

Выше мы уже говорили, как много взял Исаак Бабель в биографию красного генерала Павличенко из биографии белого генерала Павличенко. Собирая материалы для своих рассказов, он не мог не знать о легендах, связанных с этой легендарной личностью. Как не мог не знать и о прошлой жизни легендарного командарма красных войск Семена Михайловича Буденного.

Есть личности, которые, даже лично тебе не знакомые, кажутся известными тебе чуть ли ни целую вечность. Такой личностью лично для меня всегда был Буденный.

Впервые я узнал о нем еще в начальных классах, когда на уроках пения самозабвенно распевал о непобедимой и легендарной конной армии маршала Буденного, рисованный портрет которого я до этого видел в обыкновенном отрывном календаре. Даже день рождения его запомнил: 25 апреля 1893 года.

Всю свою жизнь думал, что настенные отрывные календари — это изобретение Советской власти, пока уже перед самым своим выходом на пенсию не принял районный музей и не обнаружил в его фондах календари дореволюционного издания. Точь-в-точь как и сегодняшние, только портреты в них были, естественно, совсем иные.

Но больше, чем дореволюционные издания, меня поражают запомнившиеся с детства календари довоенной и послевоенной поры — с портретами лиц из ближайшего сталинского окружения. Неспешно перелистывая их, я каждый раз словно бы воочию проживаю чьи-то жизни.

Вот широко известные в прошлом и мало кому известные сегодня советские военачальники, судьбы которых безжалостно перемолол Молох сталинских репрессий, да так что и памяти о них не осталось.

А вот военачальники совсем иной породы: не потопляемые, как крейсера, а всю свою жизнь, при разных генсеках, вечно остававшиеся на плаву, живучие красные командиры. К примеру, «красный Мюрат» Буденный.

В образе Буденного меня всегда поражали его драгунские усы. Может, именно этой деталью он и был интересен.

Длиннющие, как у боевого генерала прошлого, наказного атамана Черноморского казачьего войска в 1844-1855 годах Григория Антоновича Рашпиля, усы выдавали в нем одновременно и простое происхождение, и несомненный воинский талант, и просто природный шик. Точно так же, как и у Рашпиля.

Рашпиль, начав свою службу рядовым казаком, за десять лет завершил свою офицерскую карьеру, став полковником, а еще через десять лет стал генералом.

Буденный тоже начинал свой боевой путь с рядового кавалериста. В 1904 году, во время русско-японской войны, он проходил действительную военную службу в Приморском драгунском полку на Дальнем Востоке.

Окончив в 1907 году полковую школу, был произведен в младшие унтер-офицеры и откомандирован в город Хабаровск на должность старшего конюшенного при штабе Приамурского военного округа.

В 1908 году в звании старшего унтер-офицера он был уволен в запас, но с началом Великой войны снова был мобилизован, на этот раз в Кавказский запасной кавалерийский дивизион, стоявший в Армавире, военно-административном центре Лабинского отдела Кубанского казачьего войска, где в учебной команде дивизиона он занимался обучением молодых драгун.

Летом 1915 года в составе маршевого эскадрона Буденный прибыл на Кавказский фронт, где был назначен в 5-й эскадрон 18-го драгунского Северского полка.

В 1916 году в составе корпуса генерала Баратова он участвовал в Экспедиционном походе в Персию. Служил взводным 2-го взвода в конном отряде полковника Гревса. Принимал участие в боевых действиях на Керманшахском направлении.

После февраля 1917 года от своего эскадрона был избран в полковой комитет, где, по свидетельству служивших с ним офицеров, неизменно стоял за дисциплину в армии.

Когда из-за недовольства офицерами в прибывшем из тыла пополнении начались беспорядки, от полкового комитета по этому делу выступил Буденный. Потрясая кулаком, он сказал сильную, но короткую речь, закончив ее словами: «Дураки, если думаете, что можете обойтись без начальства!»

О боевых делах бывшего драгуна Семена Буденного на стороне красных мы говорить не будем: об этом можно прочитать в той же «Конармии» Исаака Бабеля. Скажем лишь, что по окончании гражданской войны Буденный становится генерал-инспектором Красной Кавалерии, а вскоре и маршалом.

Во время Великой Отечественной войны он воевал в уже знакомых для него местах, причем, находясь в тенетах старых заблуждений на счет роли кавалерии в новой войне, в немалой степени был виновен в стратегических просчетах и ошибках военного командования на Северо-Кавказском театре боевых действий.

Впрочем, это трагедия не одного лишь Буденного, но всех красных военспецов, включая генералиссимуса, людей с узкими лбами и длиннющими, как у тараканов, усами.

А вот в прошлых войнах, включая гражданскую, роль конницы была исключительно велика.

 

 

*

 

В Персидском походе казачьего корпуса генерала Баратова особо показали себя партизаны, как называли казаков, основной обязанностью которых было добывание языков. Для ночных поисков в каждой дивизии формировалось по одной партизанской сотне (эскадрону), для чего из каждого полка выделялся один взвод (по 16 рядов) из самых лучших и смелых драгун под командой соответствующего этому делу офицера.

Партизаны представляли собой наиболее мобильную и, пожалуй, наиболее смелую и дерзкую часть казачьих войск. В партизанах во время Персидского похода воевал тогда еще младший офицер 1-го Запорожского полка Иван Диомидович Павличенко.

Из других прославившихся своей доблестью в Персии партизан назовем добровольца-охотника еще в период русско-японской войны и командира партизанской сотни в Персидском походе Василия Григорьевича Воскресенского, командира Георгиевской сотни в легендарном рейде казаков-уманцев для связи с англичанами в Месопотамии, георгиевского кавалера Василия Даниловича Гамалия, войскового старшину, командира специального конного отряда Андрея Григорьевича Шкуро. О каждом из них расскажем подробнее.

О хорунжем Павличенко красноречиво говорит хотя бы такой эпизод: 9-10 сентября 1916 года он в составе конного взвода участвовал в упорном, продолжительном бою с турками при выходе из Хамаданского ущелья, где проявил личное геройство, отмеченное высокой наградой. Вот как это было.

Противник, заняв укрепленные окопами позиции на высотах, запиравших выход из ущелья, косил спешенные цепи казаков ружейным, пулеметным и даже артиллерийским огнем. Партизанский взвод хорунжего Павличенко, атакуя противника, выскочил в конном строю на гору, нагнал хвост убегающих сувари и захватил нескольких турецких кавалеристов в плен.

За этот бой хорунжий Павличенко был награжден именным оружием.

В донесении об этом бое сотник Дейнега отмечал: «Мдадшие офицеры сотни работали сверхдоблестно. В их действиях были видны казачья удаль и презрение к опасности. Я могу назвать немало случаев проявления храбрости нижними чинами».

Несомненно в числе многих сотник Дейнега имел в виду и хорунжего Павличенко.

О Воскресенском и Гамалие лучше всего судить по образной характеристике, данной обоим их непосредственным командиром войсковым старшиной Бичераховым: «Хватка у обоих была мертвая». Но если Гамалий был могуч и кряжист как вековой дуб, так что никакой силой было его не согнуть, то Воскресенский, напротив, был гибок как цепкая тропическая лиана, которую опять же ни за что было не сломать.

Не случайно один еще при жизни прогремел своим рейдом на все союзные армии.

Другой, уже в эмиграции, под именем де Базиля, стал выдающимся организатором русского балета в зарубежье.

В своем последнем приказе по корпусу (июнь 1918 года) генерал Баратов, говоря о выдающихся успехах и несомненной пользе работы партизан, особенно выделял конный отряд войскового старшины Шкуро, который «численностью в две сотни заменял собой целый шестисотенный полк».

Кубанский партизанский конный отряд Шкуро постоянно испытывал недостаточную численность, но восполнял ее своей доблестью и отвагой.

В одной из сотен отряда особого назначения войскового старшины Шкуро младшим урядником служил Кочубей, будущий комдив красной Таманской армии, повешенный белыми в 1919 году в Святом Кресте. А готовил партизан, как уже упоминалось выше, боевой драгун Семен Михайлович Буденный, в ходе Персидского похода получивший орден Святого Георгия.

Мы не знаем, пересекались ли в Персидском походе боевые пути Павличенко и Буденного, а вот пути хорунжего Павличенко и войскового старшины Шкуро не раз пересекались, хотя чаще бывали параллельными один другому, пока окончательно не слились на фронтах гражданской войны.

В декабре 1917 года, когда русская армия практически полностью разложилась и была уже не способна сдерживать натиск внешнего врага, Персидский фронт еще стойко держался, показывая пример доблестного отношения к воинскому долгу.

Однако 19 января 1918 года поступил приказ Главнокомандующего Кавказским фронтом, которым исключалась какая бы то ни было потребность в какой бы то ни было оперативной войсковой группе в Персии и предписывалось вывести корпус на Родину, не оставив врагу ни одного патрона.

Корпус с честью исполнил эту последнюю свою задачу. Но в России офицеров корпуса ждала своя Голгофа.

К началу 1918 года с фронтов Великой войны вернулись все строевые части Кубанского и Терского казачьих войск за исключением трех казачьих дивизий Кубанского казачьего войска, двух партизанских отрядов, в том числе отряда Шкуро, нескольких конных батарей и отдельных сотен.

В состав еще остававшейся к этому времени за границей 1-й Кавказской казачьей дивизии входил, в частности, 1-й Запорожский конный полк. Судьба этих частей оказалась по возвращении на родину особенно плачевной.

Из Персии эти части двинулись походным порядком. Дошли до порта Энзели, что на юге Каспийского моря, погрузились на пароходы. В Петровске выгрузились и эшелонами по железной дороге направились на Кубань.

Было это в первых числах марта 1918 года, когда вся Кубань была уже во власти красных.

Все основные железнодорожные узлы — Армавир, Кавказская, Тихорецкая — были заняты красными гарнизонами во главе с военно-революционными трибуналами, которые арестовывали офицеров и препровождали их в тюрьму, а эшелоны отправляли дальше, для расформирования по своим станицам.

Так, на станции Армавир силами распропагандированных пехотных солдат был арестован командир 1-го Запорожского полка, полковник Кравченко. Пулеметной команде полка во главе с сотником Павличенко удалось освободить командира, и эшелон благополучно двинулся на Староминскую.

К несчастью, участь многих других офицеров была куда трагичнее.

На станции Ладожской были порублены красными подъесаулы Кобцев и Щербаков, прапорщик Карагичев, хорунжий Некрасов (все из 1-го Кубанского полка).

На той же станции Ладожская летом 1918 года основную группу офицеров корпуса при пересылке их для суда из Армавира в Екатеринодар задержал 154-й пехотный Дербентский красный полк. Было расстреляно, зарублено и поднято на штыки 68 старших офицеров во главе с генерал-лейтенантом Раддацем.

Вместе с ним погибли генерал-майор Перепеловский, полковник Суржиков, войсковые старшины Беляевский, Доморацкий, Давыдов, хорунжие Бычков и Соболев.

Имена и чины остальных офицеров для истории не были зафиксированы.

 

 

*

 

В Староминской началась новая яркая страница военной карьеры сотника 1-го Запорожского полка Ивана Диомидовича Павличенко.

В Староминскую его полк прибыл в январе 1918 года, когда в станице в первый раз устанавливалась Советская власть, на вершину которой всходил амбициозный красный комиссар, вчерашний полицейский урядник, а ныне прапорщик, Яков Иванович Фоменко, не за жизнь, а на смерть схватившийся со вчерашним станичным атаманом Емельяном Ивановичем Усом.

Именно с противостояния красному комиссару Якову Фоменко началось осознанное служение белому движению сотника 1-го Запорожского полка Ивана Диомидовича Павличенко.

Идею белого движения он отстаивал на полях боев гражданской войны, где мы видим его под Уманской и Выселками, под Екатеринодаром и Урупской, и даже в Чечне. Не изменил он этой идее и за рубежом, оставаясь ярым сторонником единой и неделимой России.

 

Емельян Иванович Ус в белом движении не участвовал, однако всей своей жизнью также подтвердил свое право числиться в борцах против красных.

Атаман Ус является одним из действующих лиц повести Федора Кубанского (Федора Ивановича Горба) «На привольных степях кубанских», где первый раз мы встречаемся с ним в эпизоде освобождения из Ейской тюрьмы несправедливо осужденного казака станицы Староминской Андрея Кияшко. Освободил он его под свое атаманское честное слово, и, по всему было видно, слово атамана было крепким.

Однако свой рассказ об атамане Емельяне Ивановиче Усе мы строим не по книге Федора Кубанского (Федора Ивановича Горба), а на основе совсем иных источников. Тем не менее, мы столько раз ссылались на книгу писателя-земляка, что пора уже рассказать и об ее авторе. Тем более что в фондах нашего районного музея хранятся многочисленные письма его из Америки. А с некоторых пор и его фотографии, и его книги.

Прежде всего, приведем его письма, которые, как известно, могут поведать о человеке куда больше, чем сведения из его анкеты. В анкетах — точность, в письмах — человеческая душа.

Вот письмо из города Патерсон, штат Нью-Джерси, США, к сыну Павлу от 14 марта 1960 года:

«Здравствуй, дорогой сыночек Павлуша! Привет тебе из далекой Америки. За долгое и скучное время я поимел счастье получить от тебя, наконец, долгожданную весточку и узнал, что ты жив и здоров, работаешь и живешь в сравнительном благополучии. Ты пишешь, что не о чем тебе писать. Как это не о чем? Да если я за день не напишу три-четыре письма, я просто спать не буду.

Меня, к примеру, интересует, сколько ты зарабатываешь? Что у тебя за квартира? Чем занимаешься в свободное время? Ходишь ли в кино, читаешь, учишься, или с друзьями водку пьешь? Помогаешь ли матери? Есть ли у тебя сбережения на сберегательной книжке? Есть ли девушка, с которой ты хотел бы связать свою жизнь? Думаешь ли когда жениться? Почему до сих пор работаешь плотником, а не учишься на каких-либо курсах, чтобы повысить квалификацию?

Вот сколько я задал тебе вопросов, на которые хотел бы получить от тебя ответы. А ты пишешь, не о чем писать. Читал ли ты мою книгу «На привольных степях кубанских»? Я ее выслал в позапрошлом году, и в станице все ее читают. Я — ее автор и одновременно издатель. В этом году издаю уже пятую свою книгу...»

Несколько писем адресовано сестре Клаве и племяннице Рае, и я приведу из них только самые характерные места без всякого комментирования.

В письме к племяннице от 27 июня 1986 года сообщается об отправке авиапочтой научно-фантастического романа «Год 1999-й». «Книга без всякой «политики», обыкновенная научная фантастика о будущем мире на Земле. Автор «Федор Кубанский» (Горб). Прошло уже три месяца, а книги ты так и не получила. Это уже третий раз, когда ты не можешь получить книги своего дяди».

Ранее, в другом своем письме к племяннице, от 14 августа 1884 года, Федор Иванович сообщал, что не получил от нее обещанные фотографии. Письмо пришло пустое. Даже и не письмо, а лицевая сторона конверта с адресом и надписью «Фото».

Еще раньше, в письме от 18 июля 1961 года, дядя писал племяннице, что купил в местной церкви для только что народившегося внука золотой крестик и очень огорчился, узнав, что «в СССР нельзя отправлять ничего религиозного».

Из России, напротив, можно было вывозить в Америку все, что душе угодно, даже вяленную таранку. Когда в Патерсон, к своему брату Ивану Волику, приезжала его сестра, староминчанка Полина Шелест, привезя с собой сушенной рыбы и раков, вся староминская диаспора, включая родную сестру Федора Ивановича, Клавдию Ивановну Савину, а еще специально приехавших из Канады двух его друзей-станичников, объедалась деликатесами с родной Кубани.

Письма Федора Ивановича на родину полны светлой грусти от осознания того, что с родиной ему вряд ли удастся свидеться. Как хотелось бы отведать кубанского борща с курицей и обязательной начинкой из теста, пива с раками и таранкой. «Рада б Галя за пана, та бисив пан нэ бэрэ».

В письме к сестре Клаве от 18 июня 1987 года Горб сообщал некоторые подробности о своей жене Зине, «бывшей певчей церковного хора и дочери священника, отца Прокофия». Судьба свела их еще в оккупированной немцами Латвии, и во многом под влиянием своей супруги Федор Иванович пришел к церковному служению Богу.

«Десятки раз, и в СССР, и на фронте, и за границей, какая-то Невидимая Рука спасала меня от неминуемой смерти, и я на всю свою жизнь уверовал в милосердие Божие».

Вначале он служил в Русском Православном соборе в Пенсильвании. Это за 400 миль от Патерсона, и пастор Горб каждый день ездил на службу на своем автомобиле. Гонял со скоростью до ста километров в час. Полиция часто штрафовала его за быструю езду. Но я ведь из казачьей породы, оправдывался пастор перед полицейскими, притом кубанской.

Из письма, адресованного дочке Оле и датированного 2 февраля 1988 года, я процитирую только самый его конец: «Даю тебе свое отцовское благословение, и да сохранит тебя Бог в добром здравии, покое и благополучии на многие лета! Твой бедный отец, на чужбине сущий, 80-летний Федор Горб».

Через два месяца Федор Иванович почиет в Бозе, закончив свой крестный путь на этой грешной земле.

 

*

Родился Федор Иванович Горб 10 января 1908 года в станице Староминской в семье хлебороба Ивана Ильича Горба и его жены Анны Яковлевны.

Окончив станичное двухклассное училище, Федор начал помогать отцу в хозяйстве, но при коллективизации в 1929 году был выслан с раскулаченной семьей в Свердловскую область. Только через два года, после многих хлопот и ухищрений, ему удалось возвратиться на Кубань и добиться восстановления в гражданских правах. Увы, не надолго.

Поступив рабочим на железную дорогу, он продолжал свое учение, сначала в вечерней школе, а потом в Ростовском гидрометеорологическом техникуме. По окончании техникума получил место на Белореченской метеорологической станции. Во времена «ежовщины» предусмотрительно перевелся в город Куба (Азербайджан), однако, не совершив никакого преступления, был арестован и сослан в Ухто-Ижевский лагерь. Был осужден на три года принудительных работ.

В 1942 году его мобилизовали и отправили на Волховский фронт. Через месяц он оказался в плену, но как казак, да еще репрессированный, он был освобожден. Попробовал описать для печати голод 1933 года и сталинские лагеря смерти. Статья удалась и была помещена в рижской газете «Северное слово» под заглавием «Не забудем! Не простим!»

Окрыленный успехом, автор начал много печаться в русских эмигрантских изданиях, подписываясь псевдонимом «Федор Печорин».

После войны он издал в Зальцбурге первую свою повесть — «В горах Дагестана» и переехал в США. Работая на фабрике, выпустил в свет ряд книг под псевдонимом «Федор Кубанский» (Theodor Kubanskv): повесть «На привольных степях кубанских» (1955 год), три повести в одной книге под названием «Черный ураган» (1957 год), сборники рассказов «На память» на русском языке (1958 год) и «Не забудем! Не простим!» на английском (1959 год), повести «Орлы земли родной» (1960 год) и «Степи привольные, кровью залитые» (1962 год).

Та же подпись — Федор Кубанский — регулярно появлялась в эмигрантских газетах и журналах «Новое Русское Слово», «Россия», «Новая Заря», «Общеказачий журнал», «Сеятель», «Наша Страна», «Нива», «Свет», «Казак», «Казачье единство», «Православный вестник».

В 1963 году Федор Иванович Горб, не прекращая писательское дело, был рукоположен в сан иерея Американской Православной Церкви, получив в приход Свято-Владимирский храм в станице Новая Кубань штата Нью-Джерси. Умер он в США в 1988 году. Похоронен в сутане священника на кладбище своего же прихода.

С первой своей женой он развелся еще перед войной. Имел от первого брака троих детей. В настоящее время в Староминской проживает его дочка Ольга Федоровна, передавшая в дар музею фотографии своего отца и несколько его писем на Родину, с которой он никогда не порывал духовных связей и по которой всегда тосковал.

В музейных фондах имеется рукописный экземпляр стихотворения, написанного им к дню своего пятидесятилетия и опубликованного 27 января 1958 года без названия в тамошней русской газете.

Стихотворение довольно большое по размеру и очень искреннее, и я приведу его здесь целиком, столько в нем боли и ностальгии.

Пятьдесят! Неужель пятьдесят?
Как стремительно годы летят!
Ах, давно ль я был Федька-малыш?
Где родная кубанская тишь?
Где ты, яркое детство мое?
Счастье? Вольность? Казачье житье?
Все разнес, разметал ураган!
Кровь сочится из множества ран...
За ударом — страшнее удар.
Годы ссылки, как черный кошмар.
В чем забвение многим и мне?
Счастья нет на чужой стороне!
Как безрадостны братья-друзья!
В каждом сердце — тоска, как змея.
Выпьем с горя, а выпив, споем,
Вспоминая родительский дом.
Что нам делать в изгнании тут?
И невольные слезы текут...
Пятьдесят!.. Сколько времени ждать?
Неужели нам здесь умирать?
О, Господь, пожалей, пощади,
Подскажи, что нас ждет впереди?
Дай нам счастье увидеть рассвет!
Шлем родимой Кубани привет!

Как эмигрант второй волны, он не перенес тех страданий и тягот, которые выпали на долю старшего поколения соотечественников, оказавшихся в эмиграции в результате гражданской войны, но чувства, которые он испытывал от разрыва с Кубанью, были не менее глубокими, чем у них. А может, даже в чем- то и ярче, и глубже.

Как писатель, он видел свою сверхзадачу в том, чтобы описывать быт и нравы казачьей среды, рассказывать о традициях отцов и дедов, об обычаях и укладе общественной и семейной жизни, которая на Кубани во многом отличалась не только от жизни в других местах России, но выделялась и среди других казачьих войск.

В книге «На привольных степях кубанских» быт и нравы казачьей среды были описаны на примере Староминской за последнее мирное десятилетие перед первой мировой войной. Как не похожа эта мирная жизнь хлеборобов на ту, что чуть более века тому назад вели неукротимые запорожцы с днепровского острова Хортицы, заселившие впоследствии земли благословенной Кубани!

«Лыцари» Запорожской Сечи знали только саблю и пищаль, ведя беспрерывные военные походы, демонстрируя жертвенную храбрость во имя казачьего братства. Присутствия женщин в Сечи запорожцы остерегались больше бусурман, карая вечевым законом, вплоть до смертной казни, каждого, кто опозорил себя связью с женщиной.

Все это ушло безвозвратно в прошлое и осталось только в пересказах стариков, как романтическое воспоминание о том, чего уже никогда не будет.

Еще больше перемен произойдет в казачьей среде спустя считанные годы после революции. Канут в Лету порядки широкого демократического правления, когда станичной жизнью управлял станичный сбор во главе с атаманом, двумя его помощниками и доверенными (гласными), которых выбирала станица. Это и было на деле то, что сегодня мы называем самоуправлением.

 

*

Об одном из таких станичных сборов рассказал писатель-бытописатель Федор Иванович Горб, и я не могу его здесь не привести. Думаю, нарисованная Горбом картина была, в общем-то, типичная.

 

Итак, в обширном дворе нового станичного правления (ныне в этом, весьма представительном, здании бывшей атаманской управы размещаются детская музыкальная школа и районный народный музей), вблизи длинной кирпичной общественной конюшни (ныне это здание детско-юношеской спортивной школы), собрались седобородые и совсем еще молодые казаки.

Несмотря на середину февраля, а зима в Староминской в 1914 году выдалась очень теплая, сход решили провести прямо на улице.

За поставленными в ряд столами расселись помощники атамана — Якименко и Гавриш, почетные судьи и писари правления — Бирюк и Горб. В числе доверенных лиц — Семен Пасенко, Клим Шека, Дрофа, Мазняк, Галась, Волошко, Сербат, Цыгыкало, Калий, Слынько, Огиенко, Лях, Таран, Гагай, Петренко, Сушко, Пятак и другие. Общим счетом больше тридцати человек. Остальные казаки расположились на досках, положенных на кирпичины.

Слово взял атаман Емельян Иванович Ус. Он доложил, что постройка Кубанско-Черноморской железной дороги через Староминскую на Екатеринодар закончилась, и, поскольку рядом с железнодорожным мостом через Сосыку оказался построенный в облегчение прокладки железной дороги деревянный мост для гужевого транспорта, не лишний для станицы, но совершенно не нужный железнодорожному начальству, предложил взять его в общественную собственность.

Правда, дорога к нему потребует отсыпки землей, и в немалом количестве, так что понадобится помощь общества подводами. Но эти затраты не затраты по сравнению с выгодами, которые он сулит: сотни казаков гоняют на ту сторону Сосыки свою скотину на пашу, да и для поездки в Канеловскую на мельницу Ивченка мост оказывается очень удобным.

Предложение атамана проходит без особых возражений, и Ус переходит ко второму вопросу. На имеющиеся в общественной казне средства предлагает построить две новые школы: одну на подселке второго квартала, на краю станицы возле станции Черноморка, другую на хуторе Восточный Сосык.

По поводу школ разворачиваются бурные дебаты, мол, сколько их уже понастроили, даже гимназию имеем, и все мало. Не лучше ли деревянные тротуары проложить, чтобы люди не утопали в непролазной грязи?

Спор разрешил высокий стройный казак лет тридцати пяти, Мина Андреевич Фоменко. Выйдя в круг, он предложил воистину соломоново решение. Раз казна позволяет, школы, конечно, надо строить, притом в первую очередь. Но и за тротуары пора уже браться, чтобы были они не только на главных станичных улицах.

Предложение Мины Андреевича Фоменко принимается подавляющим большинством голосов.

Пошептавшись о чем-то со своими помощниками, атаман вынес на обсуждение общества еще один, совсем уж скандальный, вопрос: казначей Михаил Кибер слишком часто стал заглядывать в духан, допустил недостачу общественных денег в сумме 473 рубля 50 копеек. Недостачу он каким-то образом возместил, однако держать такого казака на должности, конечно же, не годится.

Атаман предложил сместить Кибера и выбрать другого казначея. После бурного обсуждения ряда кандидатур остановили свой выбор на брате Мины Андреевича Фоменко, Владимире Андреевиче Фоменко. Надежный будет для кассы человек: и не пьет, и не сквалыжничает. За него проголосовали 784 человека.

«Принимай общественную кассу, Владимир Андреевич!» — объявил Емельян Иванович Ус. На круг вышел статный высокий казак, чтобы поблагодарить станичников за оказанную ему честь.

С серьезным смуглым лицом, с большими рыжеватыми усами, в новом коричневом бешмете, каким рисует его Федор Кубанский, он как две капли воды похож на банковского работника, изображенного на групповом портрете советских служащих 20-х годов, что имеется в нашем музее.

Правда, здесь он не в бешмете, а в строгом, наглухо застегнутом френче. Да и какие могли быть тогда бешметы, если даже на упоминание слова «казак» было наложено строжайшее табу?

Молох сталинских репрессий не щадил никого. А уж о казаках и говорить не приходится.

 

 

*

 

Мы провели тщательные разыскания по всем приведенным в описанном эпизоде станичникам, начав, естественно, с тех из них, фамилии которых и сегодня у всех на слуху.

Потомков Цыгикало, Ляха и Калия обнаружили в числе активистов колхозного строительства, в членах правления колхоза «Ленинский шлях».

Потомков Мазняка — в зачинателях известной в нашем районе семейной учительской династии.

Дальним потомком бывшего доверенного станичного общества Галася является нынешний первый заместитель главы района Алексей Валентинович Галась.

Казначей общественной кассы, выросший в советское время до должности заместителя председателя Староминского отделения Госбанка СССР, Владимир Андреевич Фоменко, был в 30-е годы репрессирован и погиб в ссылке.

Такая же участь постигла бывшего станичного атамана Емельяна Ивановича Уса, с той лишь разницей, что в ссылку он попал на десять лет раньше, чем Фоменко, в лагерях уцелел, пробыв в них от звонка до звонка ровно 25 лет и умерев спустя три года после своего освобождения и за десять лет до полной своей реабилитации.

Бывший казначеем до Владимира Андреевича Фоменко казак Михаил Кибер погиб в гражданскую войну на стороне красных.

Подхорунжий Семен Пасенко и урядник Клим Шека погибли, воюя на стороне белых.

Георгиевский кавалер Кондрат Гагай отправил на Великую войну своего сына, Дмитрия, который служил в 1-м Запорожском полку вместе с другом детства Петром Петренко. Оба воевали в составе Добровольческой армии под командой Ивана Диомидовича Павличенко, однако после революции их пути разошлись.

Петр Антонович Петренко сразу же по установлению в станице Советской власти был избран членом Совета 4-го квартала. Впоследствии стал активистом колхозного строительства, родоначальником известной в станице трудовой династии хлеборобов колхоза «Красное знамя», председателем которого вот уже более 15 лет является заслуженный работник сельского хозяйства Российской Федерации Сергей Петрович Петренко.

Дмитрий Кондратьевич Гагай в активистах не значился. Возможно, потому, что его крестным был друг отца Трофим Григорьевич Гавриш, крепкий казак, из раскулаченных, мой двоюродный прадед. Дмитрий женился на дочери доверенного станичного общества Елисея Сушко, Марфе Сушко, и был примерным семьянином. Воспитал вместе с супругой шестерых детей.

Большего богатства они не нажили, так как были у них одни только дочки, а значит, хозяйство было малоземельным. Однако кто сказал, что дети — не главное наше богатство?

Елисей Сушко тоже был многодетный, но у него было, кроме трех дочерей, шесть сыновей, и всех шестерых он отдал на Великую войну, все шестеро запечатлены на одной фотокарточке, которую прямые родственники Елисея относят к 1916 году. Старший сын, Петр, к началу Гражданской был уже полным георгиевским кавалером. В составе Добровольческой армии он служил вместе со своим младшим братом Павлом. Брат вернулся с войны живым, а о Петре осталась одна легенда.

В 19-м году со стороны Шкуринской в станицу пришел окровавленный конь Петра, но пришел без всадника. Мать, оплакав Петра, бережно упрятала фотографию сына на дно сундука. На фотографии он был запечатлен на своем боевом коне при четырех Георгиях на груди.

Позднее, уже перед второй мировой войной, соседка, углядев спрятанную от лишних глаз фотографию, признала в верховом казаке живущего в Шкуринской Петра Елисеевича Сушко. Скрывающегося, якобы, под другой фамилией. А потом началась война, и след его совсем затерялся.

Среди доверенных станичного общества мы видим Трофима Пятака, эмигрировавшего в 20-м году сначала в Грецию, а затем в Америку. Умер он в 1974 году в США, где сейчас проживает его потомок в четвертом поколении, американец по паспорту, православный по вере и русский по воспитанию и фамилии, владелец небольшого свечного заводика в Лос-Анджелесе Константин Пятак, внучатый племянник староминской казачки Лидии Михайловны Пятак.

Вернее, если уж быть абсолютно точным, внучатый племянник ее покойного мужа.

Лет пять тому назад Константин Пятак приезжал на родину своего предка в Староминскую, искал здесь свои родовые корни.

Приезжал он не один, а со своим другом, Павлом Макаренко, прадед которого Петр Леонтьевич Макаренко, член Кубанской Законодательной Рады, эмигрировал за границу даже раньше, чем Трофим Пятак.

Константин родового гнезда так и не нашел, а Павел разузнал, что прадед был родом из соседственной нам Старощербиновской. Правда, дом прадеда тоже не сохранился, зато на бывшем его подворье чудом уцелел погреб кирпичной кладки.

 

Сопровождавшие гостей из Лос-Анджелеса в их поездке по краю староминские казаки рассказывали, как, не стыдясь своих слез, плакал растроганный Макаренко-младший, слушая информацию старожилов Старощербиновской о своем предке. Внимал рассказам старожилов и исступленно гладил шершавые кирпичи прадедова погреба.

Тоска по исторической родине дает о себе знать и в четвертом колене.

 

 

*

 

На описанном в повести Федора Кубанского (Федора Ивановича Горба) сходе станичного общества решался вопрос о строительстве школы на подселке второго квартала, южной околице станицы, называвшейся в народе Черноморкой.

Сегодня это микрорайон Староминской средней общеобразовательной школы номер 9. До 80-х годов она размещалась в здании, на фронтоне которого была выложена кирпичом фамилия человека, которому мы обязаны появлением в станице еще одной школы: Ус Емельян Иванович.

Правда, на том же фронтоне был указан год ее строительства, от которого, собственно, она и ведет свое родословие: 1913-й, тогда как описанный в повести сход станичного общества проходил в феврале 1914 года. Думалось, это ошибка писателя. Оказалось, ошибались мы.

Став школой-восьмилеткой, она переместилась в построенное уже в советское время здание нынешнего дома детского творчества, что располагается по улице Орджоникидзе, а в начале 80-х, став средней, перешла в теперешнее свое, панельное, здание.

Будучи восьмилетней и размещаясь, в общем-то, тесном для школы ее статуса здании, она имела свой филиал на улице Кубанской. Здание это сохранилось до наших дней, хотя и доживает, по-видимому, последний срок. Положения не спасает даже то, что в нем размещается чья-то столярная мастерская и вроде бы есть все условия, чтобы поддерживать здание в надлежащем состоянии.

Увы, еще дореволюционной постройки, оно на глазах ветшает: бурьян растет даже по кирпичному фронтону четырехскатной, крытой железом крыши. Как видно, здания так же не вечны, как и люди.

Живет при столярной мастерской (во всяком случае, жил еще десять лет тому назад) какой-то чудак. Когда я заявился к нему по поводу истории дома, в котором он проживал, хозяин пригласил меня отведать густого, как деготь, чифиря. Я вежливо отказался и начал потихоньку осматриваться.

Свой осмотр начал со стола, который столом можно было назвать только с большой натяжкой. Скорее это был верстак, на котором стояли закопченный чайник и давно немытые чашки. Лежбище, или койка, где он спал, было сплошь завалено томами «Библиотеки всемирной литературы». Давным-давно не раскрывавшимися, потому что на книгах, как и вообще на всех предметах в этом доме, лежал толстый слой опилок и пыли.

Спустя несколько лет я узнал, что странного моего знакомого не стало. Он ушел из жизни, да так скоро, что я даже не успел толком с ним познакомиться. А вот услышанную от него историю запомнил.

В 60-е годы, когда в здании размещался филиал тогда еще не средней, а восьмилетней, школы и здание имело еще более или менее приличный вид, в Староминскую приехал бывший хозяин этого дома. Походил вокруг дома, погладил шершавой ладонью теплые кирпичи высокого цоколя и тихо, про себя, произнес:

«И какой же я был тогда кулак? Не кулак я был, а дурак. Это сейчас меня с моими сыновьями впору раскулачивать. У каждого сына — по отдельному дому и по своей машине. А тогда мы одной семьей жили с сыновьями, невестками и многочисленными внуками. Под одной крышей сразу десять человек. А вы говорите: кулак».

С кем разговаривал старик, было не понять, очевидно, с самим собой, хотя общался с бывшими своими соседями. А приезжал в Староминскую раскулаченный в 20-е годы земляк-станичник Петренко. Сильный был когда-то хозяин, авторитетный казак: в книге Федора Кубанского упоминается в числе выборных Староминского казачьего общества.

Вот и школу, что размещалась в бывшем его доме, долго еще называли в народе школой Петренко. Это сейчас название это забылось, но в 60-е его еще помнили.

В 60-е годы многочисленное семейство Петренко проживало в Иркутской области. Далеко от Лены до нашей Сосыки, но потянуло старика на его родовое гнездовье. Сейчас уже никого не тянет: повымерли раскулаченные когда-то земляки. Только в названиях принадлежавших им до революции домов осталась о них память.

Если еще осталась.

 

*

Есть в этом кусту, на юго-восточном краю станицы, еще одна именная школа, так называемая Гноевая школа, как до сих пор называют в народе среднюю школу номер 3. Мало комплектная, со слабой материальной базой, она, тем не менее, имеет свои традиции. И свою историю.

Гноевой ее назвали не по фамилии бывшего владельца здания: оно изначально строилось для нужд народного образования, а по куче гноя, который со всей округи свозился в этот конец станицы, бывший ее окраиной. Это о постройке этой школы говорилось на станичном сходе, описанном на страницах повести Федора Кубанского.

Для 14-го года длинное кирпичное здание в четыре окна по фасаду и по десять с каждой из боковых сторон было очень даже вместительным, но сейчас положения не спасает даже построенный лет десять тому назад новый корпус.

Кстати, старый корпус в начале 90-х чуть было не приватизировали. Затея эта наделала в станице много шума. Во все времена, а тем более при смене эпох, находятся рисковые головы, способные на сумасбродные поступки.

Купить здание школы пытался местный шалопай, дальний потомок упоминаемого в повести Федора Кубанского писаря правления станичного общества Ильи Горба и прямой потомок служившего после революции помощником председателя станичного ревкома Никифора Горба, и тоже Никифор Горб.

Приватизация школы закончилась для ее инициатора несколькими годами тюрьмы, из которой он вышел известным в станице «вором в законе». Однако был же в этом его шаге хоть какой-то резон? Наверное, был. Здание школы — это живая история, и для человека, интересующегося казачьей историей, оно представляет особый интерес.

Казачьей историей Никифор Горб, он же просто Ника, увлекся еще до тюрьмы. После тюрьмы он проторил дорогу в районный музей, сдав в него около пятидесяти старинных фотографий казачьей тематики. Сегодня музейная фототека дореволюционного периода насчитывает более 150 фото на паспарту. А начало ей положил своим дарением Ника, Никифор Николаевич Горб.

От него мы получили первые сведения о полковниках-земляках Дрофе и Галушко, о книгах писателя-земляка Федора Кубанского (Федора Ивановича Горба), две из которых — «На привольных степях кубанских» и «На память» — посвящены непосредственно станице Староминской и ее людям.

Одна дореволюционному периоду их бытования. Другая — событиям репрессивных тридцатых годов.

Зная мой интерес к средней школе номер 2 (до революции ее называли школой Шамрая), в которой я учился после войны с четвертого по седьмой классы и при которой, еще до войны, проживала вся моя семья, он подарил мне фото супругов Алексея Алексеевича Шамрая, попечителя станичного двухклассного училища, или прогимназии, статус которой имела до революции эта школа, и Анны Афанасьевны Шамрай (в девичестве Горб), своей родной тетки.

Что же до Гноевой, то лично для меня эта школа дорога, прежде всего, тем, что в ней учился мой отец (тогда это была школа первой ступени). А еще на мусорной свалке в этом районе, по которой школа и получила свое название, был найден хранящийся в нашем районном музее образ Пресвятой Богородицы «В родах помощница».

Доска иконы хорошо сохранилась, хотя верх ее сильно обуглен: икону нашли дымящейся на огне. На обороте иконы можно прочитать написанную черной тушью четким каллиграфическим почерком надпись: «Предсмертное благословенiе дочери Ольге. Михаил Нгивальскiй. 9 iюля 1910 года».

Было ли это благословение предсмертным для дочери, сказать затрудняемся, а вот отец благословлял свою дочь отнюдь не со смертного одра. Подтверждение этому мы нашли в списках офицерам 5-го Пластунского батальона, в котором служили многие земляки-староминчане, в том числе отец будущего Героя Советского Союза Александра Андреевича Артюха, урядник Андрей Артюх.

В районном музее имеется прекрасно сохранившееся фото на паспарту, на котором 3-м слева во 2-м ряду изображен урядник Андрей Артюх. Фото относится к 1915 году и сделано в Тифлисе, где дислоцировался 5-й Пластунский батальон. В числе сослуживцев Андрея Артюха значится заурядь-хорунжий Михаил Нгивальский. Это значит, что из жизни он ушел не в 1910 году, а позже. Во всяком случае после 1915 года. Установить точнее пока не удалось.

 

 

*

 

И еще о судьбе нескольких названных в повести Федора Кубанского лиц. Бывшие доверенные станичного общества Огиенко и Таран были раскулачены и сосланы, и след их теряется где-то в Казахстане.

Еще один доверенный станичного общества, Афанасий Дрофа, крестный отец полковника Марка Сергеевича Дрофы, воевал против красных в плавнях вместе со своим крестным сыном и погиб раньше своего крестника.

Столь же трагичной была судьба помощников тогдашнего станичного атамана, Якименко и Гавриша, которые были расстреляны красными в числе 80-х заложников в 1920 году. Семьи их были раскулачены, а дома реквизированы и отданы под нужды Советской власти.

Дом Якименко сохранился до наших дней, а дома Гавриша давным-давно уже нет. Снесли его полвека тому назад. Располагался дом на углу улиц Новоминской и Буденовской, ныне Краснознаменной. Это было мое родовое подворье.

Доказать свое утверждение я, естественно, ничем не могу, разве только чудом обнаружив на бывшем нашем подворье немецкую противотанковую гранату, с войны ржавеющую в его земле и, возможно, еще не до конца съеденную коррозией.

Чудом, впрочем, была бы не сама находка, да и вряд ли хоть что-то могло остаться от гранаты, вырванной когда-то прабабушкой из рук ее пятилетнего правнука и выброшенной в располагавшийся посреди двора огороженный камышовой лиской нужник. Чудом было то, что я остался тогда живой. Однако обо все по порядку.

О своем прадеде, Иване Петровиче Гаврише, погибшем от рук красных в числе других 80-х заложников в 1920 году, я уже упоминал. Его жену, мою прабабушку, Евдокию Афанасьевну Гавриш, ожидала та же участь, что и мужа, но за несколько дней перед расстрелом ее помиловали.

Какое-то время она проживала еще в своем доме, круглом, кирпичном, о четырех комнатах, с крышей под железом, с верандой со двора и с красным крыльцом с кованью с улицы, с детской комнатой, светелкой, имевшей арочный вход в нее, почему ее называли комнатой под сводами, с лепниной по потолку в просторной прихожей, служившей залой, с печью-голландкой в зале и с русской печью на кухне.

Однако в конце 20-х годов дом у нее отобрали и отдали под клуб колхоза имени Сталина. По прихоти судьбы именно в этом клубе довелось впервые встретиться будущим моим родителям.

Так уж получилось, что с приходом в станицу немцев, бывший друг отца, заменивший его на посту директора неполной средней школы номер 2 после ухода того в РККА и оказавшийся на деле обыкновенным немецким прихвостнем, вышвырнул семью красного политрука из служебной квартиры при школе-семилетке. Выпер нас буквально на улицу, и жившая с нами бабуся вселилась вместе со своей внучкой и двумя малолетними правнуками в бывший свой дом.

Где я нашел немецкую гранату, я уже не помню, но помню, как, сидя под крыльцом, упорно выковыривал из нее взрыватель, пока бабуся не увидела меня за этим занятием и не выхватила из моих рук смертоносную игрушку.

Из бабусиного дома нас тоже выперли, на этот раз уже с приходом «наших», а мою маму, осмелившуюся поселиться с двумя малолетними сыновьями, трех и пяти лет от роду, в доме раскулаченной бабушки, выгнали из комсомола.

Это, впрочем, не помешало ей устроиться на работу заведующей сектором партийного учета райкома партии, а позднее и начальницей паспортного стола в отделе милиции.

Под что использовался по реквизации дом Якименко, нам не известно. Что размещалось после революции в несохранившемся доме Гавриша, я узнал от своего отца.

Отец рассказывал, как проводил в колхозном клубе уроки ликбеза и как умудренные жизнью казаки, учась расписываться, с удивлением рассматривали на стенах портреты всеобщего любимца партии Бухарина и молодого, известного только им одним, учителя-активиста.

Дом Гавриша до наших дней не дожил. В бывшем доме Якименко еще недавно размещалась паспортно-визовая служба РОВД, а сейчас это один из корпусов районного отдела милиции.

Интересная деталь: на всю округу после революции не было платных полицейских кадров, за исключением одного полицейского урядника, а порядка в станице было несравненно больше, чем сегодня.

 

Общественный порядок при атаманской форме правления обеспечивали сами станичники, назначавшиеся в порядке общественной повинности на тыжневую службу — «одынарку». Несли ее бесплатно, поочередно охраняя общественное спокойствие, общественную кассу и общественное (казенное) имущество. Служили одну неделю в году.

И был в станице надлежащий порядок: за весь 1914 год за нарушение общественного спокойствия было взято под стражу всего три человека.

 

А ведь люди были такие же, что и сегодня, со своими достоинствами и своими пороками, и даже пили, наверное, не меньше, чем в наши дни. Просто был иной семейный и вообще житейский уклад, прочно сохранялись традиции и бытовая культура.

Люди были скромны и трудолюбивы, высоконравственны и целомудренны. За тот же 1914 год, как свидетельствуют печатные источники, только одна станичница стала матерью до замужества. И это тоже было результатом высокой бытовой культуры.

Именно этого — уважения к нравам старшего поколения, к вековым родовым казачьим корням — нам здорово сейчас не хватает. Отсюда — многие наши беды.

 

*

Но главная наша беда — это, конечно же, наша пролетарская революция. Задумывавшаяся в планетарном масштабе, она, по счастью, была осуществлена только в отдельно взятой стране, но принесла ей неисчислимые беды. К несчастью, этой страной оказалась Россия.

Мы не станем касаться этой неохватной темы и только вскользь расскажем, как оно все начиналось. Возможно, кому-то наши доводы покажутся абсолютно неубедительными, но мы и не собираемся никого ни в чем убеждать.

«Я понял ложь всех революций на свете», — сказал, ступив на родную землю после длительного своего изгнания, Александр Исаевич Солженицын, и мы с легким сердцем и чистой душой подписываемся под его словами. Хотя и понимаем, что его аргумент нисколько нашей правоты не доказывает.

Тешу себя надеждой, что аргументом в пользу этой тезы в какой-то мере может быть еще одно письмо хорунжего Власова в детскую газету «Криница», и тоже не опубликованное по причине слабости доказательной базы. Тем не менее, как свидетельство бескомпромиссной позиции автора в «еврейском вопросе», жестких оценок им роли мировой закулисы в насаждении идей мировой революции, письмо представляет определенный познавательный интерес.

Вообще-то своим письмом Владимир Данилович адресовался отнюдь не в газету, а к ее издателю, однако я точно знаю, что он очень хотел увидеть письмо опубликованным, и не его вина, что этого не случилось. Приведу письмо полностью, сохраняя неповторимый авторский стиль.

«Вы, свет-батюшка, в юдофобстве меня не вините: пусть евреи сами выставляют свои контраргументы. А то чуть что, тут же показываете мне желтую карточку. Только мы ведь не в футбол с вами играем. И это не наши, а их проблемы — доказывать перед миром свою правоту.

Что же до сути моего письма, то оно совсем не про евреев, а про богатый и знатный старинный казачий род Лизогубов, располагавших десятками тысяч десятин тучных полтавских черноземов, а также прикупленными в Подолии и в киевских пределах маётками и сотнями тысяч голов скота, который сгонялся по осени в Балтийские порты, где продавался прямо вместе с погонычами.

А пашаница, а просо, а гречиха, а мед, а пенька... А искусницы-вышивальщицы, а кожевники-меходелы — кто их считал? Триста лет копили, хранили и умножали Лизогубы свои доходы. Да и умны были — тоже не отнять. Сколько гетманских голов скатилось с плеч, а войсковые писари Лизогубы жили, твердо памятуя: не лезь в гетманы, им кости крошат. Кстати, родная бабушка Гоголя была Лизогубова.

К концу 19-го века единственным наследником Лизогубов остался Митя, Митрий, Димитрий Лизогуб. Пришло время отдавать его в науку, и попечители определили Митеньку в Петербургский университет. Купили ему дом на Миллионной. Парадный выезд в свет. Родная полтавская обслуга. Капитал в 300.000 золотом в год. В этом самом университете и увлекли его кудрявые «мальчики», да так вошли ему в душу, что Митенька твердо уверовал: богатым быть грешно и даже преступно.

Очень скоро в его доме на сверкающей Миллионной поселилась орда польских, милетских и еще бог знает каких лохматых, пархатых, засратых жидов. Полтавчане из загаженных залов тут же сбежали. Как-то сами собой куда-то девались кареты и кони.

Сам же Митя переселился из мраморных залов с золочеными лестницами в меблированные комнаты на Сенной по 5 рублей в месяц за койку, не имея в кармане даже алтына на конку.

Учение, между тем, продолжалось. Чему учился Митя нам неизвестно, но политическую экономию Карла Маркса он штудировал основательно, пока с головой не окунулся в политику, задавшись целью переделать весь мир, для чего его предстояло сначала разрушить.

Не знаем, как оно получилось, но многомиллионное состояние Лизогубов пышно расцвело на оружейном рынке Европы.

На Митины капиталы приобреталось оружие. На его деньги закупались издательства и газеты, легионы Пешковых-Горьких, все отбросы бандитских кланов засылались в Россию для ее погибели.

А кудрявые «мальчики» покупали себе за его деньги герцогские титулы, строили виллы и дворцы от Мадрида до еврейских базаров Бухары. Обогащались Одесса, Мариуполь, Финляндские порты. И все благодаря Митиным миллионам.

Стараниями Лафруса и таких же, как он, других пархатых была проиграна русско-японская война, на флоте царило полное разложение.

Дело дошло до того, что на боевом корабле боевого Черноморского флота был поднят кровавый красный флаг и какой-то лейтенантишка Шмидт объявил, что командует всем Черноморским флотом. Такого история российского флота еще не знала.

К сожалению, в царской России к 1905 году было все, как в Германии в 1933 году или в Советской России в начале 20-х, где Шикльгрубер и Ленин были полуевреями, а Троцкий и Геббельс — полными евреями. Все было подготовлено к тому, чтобы, как советовал Ленину Троцкий, посадить на славянские плечи еврейские головы.

В 1905 году этот эксперимент не прошел: Петкуль Шмундт, как военный, был расстрелян, а Дмитрий Лизогуб повешен в Одессе по суду на простой базарной веревке.

К несчастью, эксперимент удался в 1917 году, и во многом благодаря финансовым вливаниям в революцию со стороны мировой закулисы.

Больше всех в этом деле постаралась Германия, которая находилась на грани поражения в Великой войне и не жалела никаких затрат, чтобы вывести Россию из войны. Немцы с пониманием относились к лозунгу большевиков «Превратить войну империалистическую в войну гражданскую» и делали все возможное, чтобы он из декларации сделался явью.

Сначала Германия передала на нужды русской революции 100 миллионов марок. Получил их для Ленина его сподвижник Парвус, он же Гельфанд (обратим внимание на эти много значимые фамилии).

Вскоре на спецсчет партии большевиков в Кронштадте было переведено еще 3 миллиона 150 тысяч германских марок. А в феврале 1917 года в специальных пломбированных вагонах из Швейцарии в Петроград прибыло сразу 224 реэмигранта во главе с Лениным. Их доставку осуществил немецкий генерал Людендорф.

И случился бескровный переворот, который надолго замедлил естественный ход событий в отдельно взятой стране России и принес ей столько бед, сколько не знала ни одна страна в мире ни в один из периодов своей истории.

И все это благодаря от природы коварным Петкулям Шмундтам и от природы доверчивым Митриям Лизогубам. Удивителен сегодняшний их рейтинг: об одном знают все, о другом — единицы.

Уже в наше время, в середине 90-х годов, самостийная Украина забеспокоилась о сорока бочонках полновесных царских империалов, вложенных на хранение в Лондонский банк. Однако мудрые Лизогубы так составили бумаги, что изъять этот вклад может только прямой наследник Дмитрия Лизогуба.

Мите заниматься наследником было недосуг, а кудрявые «мальчики» создать ему подставу как-то недошурупили. Видимо, вечно оставаться лондонскому вкладу невостребованным...»

На этом письмо хорунжего Власова не заканчивается, однако дальше оно идет уже совсем не по теме, и мы поставим здесь вместо многоточия точку.

Многоточие предполагает дальнейшее развитие темы, а тему революции нам развивать совсем не с руки.

 

*

А вот письмо хорунжего Власова о пребывании на Кубани в 1919-1920 годах Великой Княгини Ольги Александровны Романовой-Куликовской касается непосредственно гражданской войны, и я считаю возможным его обнародовать.

Писалось оно для газеты «Криница» и было использовано мною в статье «Тайна старой копани», опубликованной под рубрикой «Версии» в номере газеты за ноябрь 1999 года. К сожалению, оригинал его не сохранился, и восстанавливать письмо приходится по газетной публикации, в которой, помимо письма Власова, использовались также материалы газеты «Русский вестник» с воспоминаниями свекрови Великой Княгини Ольги Александровны, Ольги Николаевны Куликовской.

Ея Императорское Высочество Великая Княгиня Ольга Александровна была единственным в семье «багрянородным» ребенком, то есть родившимся уже от царствующего Императора — Помазанника Божьего. Ее братья, Великий Князь Николай Александрович, будущий Император, Великий Князь Георгий Александрович, умерший молодым, Великий Князь Михаил Александрович и сестра, Великая Княгиня Ксения Александровна, были старше ее и родились, когда их отец, Александр Третий, еще не вступил на престол.

Ольга Александровна была замужем за полковником Николаем Александровичем Куликовским, полным тезкой ее брата, Государя Императора. В Киеве, где их мать, вдовствующая Императрица Мария Федоровна, опекала воинские госпитали, Ольга Александровна работала сестрой милосердия. Она с детства пристрастилась к этой работе, регулярно навещая созданную ею в своем имении в Ольгино деревенскую больницу, учась у местного доктора и помогая ему.

Впоследствии Великая Княгиня лично шефствовала более чем над ста благотворительными учреждениями и организациями — детскими домами, больницами, богадельнями, женскими курсами, оказывала помощь неимущим художникам. Балы и приемы ее никогда не интересовали, ее душа была открыта страждущим, и она охотно помогала каждому нуждающемуся, насколько ей хватало сил и средств.

В Киеве их застала февральская революция, и Мария Федоровна приняла решение всей семьей переехать в Крым. Вместе с нею в Крым переехали Ольга Александровна c мужем и Ксения Александровна с супругом, Великим Князем Александром Михайловичем, и детьми. В августе 1917 года, уже в Крыму, у четы Куликовских родился первенец — сын Тихон. Еще проживая в своем имении в Воронежской губернии, Ольга Александровна дала обет назвать первого сына Тихоном, в честь Cвятителя Тихона Задонского, почитавшегося здесь местным святым. Ольга Александровна была набожной и свято соблюдала все религиозные нормы и правила.

В Крыму их всех арестовали и препроводили в тюрьму. Конец мог быть плачевным, но после заключения большевиками Брест-Литовского «мира» в Крым вошли немцы, и императорскую фамилию освободили. Мать-Императрица, с детства питавшая жгучую ненависть к немцам за свою родину, Данию, а теперь и к Вильгельму — за Россию, холодно обошлась со своими освободителями, отказавшись принять немецкого генерала, пожелавшего явиться к ней, чтобы выразить свое почтение. А потом в Крым вступили белые, и на рейде встала английская эскадра. Это король Георг Пятый прислал за своей российской тетей военный корабль «Мальбрук», названный в честь легендарного Мальбрука, предка Уинстона Черчилля.

Условием своего отъезда Мать-Императрица поставила непременное согласие англичан забрать вместе с нею всех, кто пожелает покинуть Россию. Англичане приняли это условие, однако Куликовские не пожелали покинуть Родину. Тогда им еще казалось, что есть надежда на лучшее, и они переселились на Дон, где их ожидало глубокое разочарование. Генерал Краснов, избранный атаманом Всевеликого Войска Донского, провозгласил отделение Дона от России и, поступившись идеями монархизма, объявил о создании независимой Донской республики. В этих условиях Великая Княгиня не могла оставаться сторонницей Краснова и приняла решение двигаться на Кубань.

Собственно рассказ Владимира Даниловича касается только этого факта. Куликовских, утверждает автор, сопровождали нянька Тихона и прикрепленный к ним казак Яков Ящик, служивший в свое время в Конвое Его Императорского Величества. Двигались они на бричке, запряженной лошадьми, в неблизкую станицу Новоминскую, где проживала родня Ящика. Путь лежал через Староминскую, расположенную в двадцати пяти километрах от Новоминской. На северной окраине Староминской попросились на ночлег в хату казака Вовка, но их не впустили.

Вовк, как утверждает Владимир Данилович, был крестным отцом Цесаревича Алексея (в мемуарной литературе он фигурирует как бородатый казак-нянька), и его расстреляли в Екатеринбурге еще до расправы с семьей Государя. Задержали на вокзале по прибытии Николая Второго с женой и детьми, отделили от свиты и пустили в расход между стоявшими на запасных путях товарняками. В семействе Вовка, видимо, знали об этой ужасной расправе и, испугавшись последствий, отказали путникам в гостеприимстве.

Великая Княгиня была на сносях, беременная будущим сыном Гурием, и сильно устала. Заночевали, несмотря на морозную ночь (дело было ранней весной), прямо в степи, под открытым небом. На утро хватились, а лошадей нигде нет: то ли цыгане их увели, то ли свои же казаки. Делать было нечего — решили идти в Новоминскую пешим ходом.

Будучи на последнем месяце беременности, Ольга Александровна попросила облегчить путешествие, для чего поклажу оставили в бричке, а ценности из приданного сбросили в старую копань. Взяли с собой самое необходимое.

В Новоминской Ольга Александровна не скрывала своего происхождения, и все звали ее не иначе, как Романовой. Вскоре Куликовский отбыл в ставку Деникина, а к Великой Княгине были приставлены сотник Малама из Уманской (тот самый Малама, бают старые казаки, что привезет впоследствии останки генерала Улагая, чтобы придать их земле на Русском кладбище в Париже) и три брата-казака из Павловской. В Новоминской она прожила все лето 1919 года, прибыв сюда еще весной и тогда же родив сына Гурия, так что память ее подводила, когда в своем письме, написанном в 1959 году, она утверждала, что жила на Кубани в 1918-1920 годах. Когда красные подступили к Новоминской, она предприняла последнее свое путешествие по России, прибыв с детьми в Ростов, где ее приютил датский консул Шютте, сообщивший ей, что ее мать находится уже в Дании.

После крушения Белого движения она эвакуировалась с детьми на Принкино около Константинополя, а из Турции, через Сербию и Вену, добралась до Дании. Здесь Куликовские безвыездно проживали до 1948 года, пока их не начала доставать советская разведка. Дело в том, что Ольга Александровна охотно помогала казакам, которым удалось спастись от выдачи их Советам, и Советский Союз предъявил датскому правительству ноту, где Великая Княгиня обвинялась как помогающая «врагам народа» бежать от «праведного» отмщения. Пришлось спасаться уже самой, и Ольга Александровна перебралась в Канаду, где прожила до глубокой старости.

О судьбе Тихона и Гурия нам известно немногое, а вот внук Ольги Александровны, Степан Гурьевич Куликовский, и поныне проживает в Канаде. Лет пять тому назад он приезжал в Краснодар, где встречался с атаманом ККВ генералом Громовым. Тогда-то Владимиру Даниловичу и удалось побеседовать с Куликовским. Степан Гурьевич подтвердил, что слышал о бытующей в их роду легенде о спрятанных где-то на Кубани фамильных ценностях. Возможно, и в Староминской.

Сам же Власов слышал эту историю от своих земляков, в частности от Никифора Николаевича Горба. Он много лет проработал шофером и, как все опытные водители, немало встречал на своем веку бывалых людей. Ника был в их числе. Однако где располагалась старая копань, не знал даже Ника.

Предположительно — на месте, где сейчас размещается свинарник колхоза имени Чапаева.

 

*

 

Всего за недолгое время моей переписки с Владимиром Даниловичем мной было получено от него более сотни писем, которые, будучи сведены в цельный мемориальный архив, вошли в раздел документов эпистолярного жанра музейного научно-вспомогательного фонда. И не только письма, но и пространные комментарии Власова к журнальным и газетным публикациям на интересующие его темы.

Вытащенные на свет, «эти выброшенные кем-то знания» (слова Владимира Даниловича Власова) по крупицам прибавляли к истине, которая, говоря его же словами, и есть тот «единственный Свет в беспросветности нашей ночи». Почитайте их и Вы, обращался он в одном из своих писем ко мне, своему адресату, так как Вас в Ваших ВПШ этому, думаю, не учили.

Что правда — то правда: не учили. И про беспросветность ночи сказано было правильно: когда это писалось, свет в нашей станице выключался с завидной последовательностью, даже в уборку. А поэтому проследуем за владельцем книжных раритетов в его безымянную кладовку, непонятно из каких источников регулярно пополнявшуюся интересующими Владимира Даниловича публикациями.

В общем-то, круг интересующих его тем был совсем невелик. Прежде всего его интересовало все, что касается жизни Николая Второго и бесконечного спора о Сионе, спора, которому уже 2,5 тысячи лет. Ну, и вообще всяких там загадок истории.

Самой кладовки в доме хорунжего Власова было не обнаружить. Только разве это имеет хоть какое-то значение, если журнальные публикации сейчас перед нами. По зернышку, по крохотке — все к Доброму Имени Человека. По крохотке, по зернышку — все для утверждения Истины.

Вот письмо хорунжего от 6 июля 2000 года. Приближались дни Николая Александровича, и Власов предлагал ряд публикаций из периодики в доказательство того, что Государь знал «и концы, и начала». И причины, вызывающие справедливые возмущения народных масс, и последствия таких возмущений, предрекающие неизбежный конец всяких там Морозовых, Рябушинских, Нейманов.

Власов приводил письменные свидетельства (источник их установить не удалось) о колоссальных масштабах военного производства в России военной поры — 200 процентов роста производства вооружений в 1916 году по отношению к 1913 году. И при этом армия бедствовала. Причина такого положения была в отношении российского общества к монархии. Победоносная война была нужна обществу как воздух, но нужна под флагом буржуазной республики, а не монархии. Именно сознательное расшатывание монархического режима привело к тому, что власть в итоге была вначале парализована, а потом и вовсе свергнута.

К концу 1916 года промышленность России выпускала в 40 раз больше снарядов, чем в начале войны. Об истинных объемах заскладированного оружия можно только догадываться, но его с лихвой хватило на всю гражданскую войну: нельзя же всерьез полагать, что потребности красных в вооружении в 1918-1920 годах покрывались за счет развалившейся экономики. Вот откуда — тысячи тонн взрывчатых веществ, хранившихся в начале Великой Отечественной войны в штольнях под Инкерманом. Только пошли они совсем не на оборону Севастополя.

Письмо Власова от 23 августа 2000 года. Вся страна переживает гибель атомного подводного крейсера «Курск», и Власов не может не откликнуться на это событие собственной версией случившегося. Он просит внести в список загадочным образом взорванных в разное время русских военных кораблей нового мученика — подводную лодку 141 «Курск», приводит ее технические характеристики и обращает внимание на такую странность в гибели «Курска», как отсутствие на поверхности моря воздушного пузыря, который неизбежно должен был образоваться в результате мгновенного раскупоривания сразу трех отсеков.

Власов пишет, что трагедия «Курска» могла быть намного ужаснее, обернувшись одновременным взрывом двух атомных реакторов, но этого не случилось, потому что командир «Курска» принял очень серьезное и в данном случае единственно верное решение — уйти с заданного для учебной торпедной атаки горизонта на всплытие. Останься он на прежнем горизонте, и взрыв в международных водах сразу двух Чернобылей мог бы обернуться не просто катастрофой, но и непредсказуемым по своим последствиям международным скандалом.

В письме приводятся многозначительные ссылки на трагическую судьбу подорвавшегося на мине близ острова Ханко в декабре 1941 года пассажирского турбоэлектрохода «Иосиф Сталин» и не менее трагическую историю дизельной ракетной подводной лодки типа «Гольф» под командованием капитана 1-го ранга Кобзаря, погибшей в марте 1968 года. В совокупности они выстраивались в зловещий ряд «вопиющей» закономерности, и совсем не случайным выглядел предпосланный письму стихотворный эпиграф из Григория Сковороды про «повну суму ума», чтобы «голова ны зийшла з ума».

Возможно, в чем-то он и ошибался, однако его пометы на полях журнальных и газетных статей выдавали в нем вдумчивого читателя. Так, в журнале «Родина» он обнаружил путаницу в иллюстрациях ряда символов государственной власти времен последних лет правления Николая Второго, а к заметкам Николая Второго, написанным 17-27 апреля 1917 года и посвященным подвигам Русского солдата в девятнадцатом столетии, где говорилось, в частности, об уроках Аустерлица, когда Александр I принимал выгодные австрийцам и пруссакам и вредные для русских решения, приписал неожиданное резюме: «Для того ведь евреи и создали Наполеона».

И далее: «Целью создателей Наполеона было выбить этнических франков, и эта цель была ими достигнута. С подобной же целью через 100 с лишним лет будет создан Гитлер, и хотя это обернется для евреев холокостом, нельзя не удивиться хитромудрой политике еврейской закулисы, «выбившей» руками самих немцев воинственный дух самой могущественной нации самой милитаризированной в мире страны».

Власова интересовала не только судьба страстотерпца Николая Второго, но и вообще подоплека жизни русских царей. В статье «Смерть в конторке» из неустановленного нами источника Власов обратил внимание на то, что Петр Великий любил жить в тесных, низких помещениях, своеобразных душных логовищах, которые, однако, были ему уютны. В такой коморке он и преставился. Чтобы вынести гроб из тесного помещения, к окну его Зимнего дома (ныне это подвал Эрмитажного театра) на лицевой стороне Невы были приделаны большое крыльцо и лестница со спуском до самого берега. На полях публикации читаем сделанную рукой Власова ремарку: «Это ж надо, русский царь проживал в берлоге, тогда как жиды роскошествовали в его дворце.

В одном из современных периодических изданий его заинтересовала посвященная Николаю Первому иллюстрация из старинного журнала, рядом с которой в юмористической форме раскрывалось отношение художника к евреям вообще и к еврейскому обряду обрезания — в частности. Власов, тем не менее, никакого юмора в факте помещения иллюстрации на странице, посвященной одному из самых сильных русских самодержцев, не увидел. Реакция последовала незамедлительно: «Уже тогда мечтали о царях без яиц».

Побольше бы было таких казаков в возрождающемся Кубанском казачестве!

 

 

*

 

Мы намеренно отвлеклись от темы гражданской войны, чтобы хотя бы вскользь остановиться на проблеме современного возрождения казачества. К 210-й годовщине образования Кубанского казачьего войска, в Староминском районном музее была открыта постоянно действующая портретная галерея Кошевых, Наказных и Войсковых казачьих атаманов за все годы существования Кубанского казачества. Двадцать три портрета. Какие красивые, какие одухотворенные лица у наших боевых атаманов!

Последним в череде атаманов мы видим Кубанского атамана в зарубежье, генерал-майора генерального штаба Вячеслава Григорьевича Науменко, на публикации которого из издававшегося им Кубанского исторического и литературного Сборника мы неоднократно ссылались. Но главное, за что ему всегда будут благодарны кубанцы, — это спасение и сохранение регалий Кубанского казачьего войска.

Посетившая в 2002 году проживающих в США супругов Сухенко староминская казачка Лидия Михайловна Пятак побывала во время своей гостевой поездки в городе Ховелле, где в специально созданном Музее Кубанского казачества сохраняются опаленные огнем гражданской войны боевые регалии Кубанского казачьего войска.

В числе сбереженных реликвий — войсковые георгиевские знамена за отличия в русско-турецкую войну 1877-1878 годов и георгиевское знамя за Кавказскую войну, пожалованное войску сразу же по ее окончании, георгиевские знамена за храбрость и примерную службу в войну против французов и англичан в Крымскую кампанию 1854-1856 годов и простые знамена «За веру и верность» и «Благодать оному», малые куренные разноцветные знамена, а также многочисленные войсковые клейноды — серебряные трубы и литавры, медные булавы и насеки.

Прежде всего, естественно, нас интересуют регалии Менского (Минского) куреня. Вот матерчатый рапир зеленого цвета с вышитой на нем серебряными нитями надписью: «Сей рапир изготовлен атаманом Менского куреня полковником Антоном Великим в 17.. году». Две последние цифры в надписи на рапире выщерблены турецкой картечью.

К сожалению, в числе войсковых регалий в Музее Кубанского казачества в Ховелле отсутствует сохраненная после разгрома Запорожских казаков в 1775 году и переданная Черноморским казакам после воссоздания в 1788 году казачьего войска большая атаманская булава, испокон веку знаменовавшая собой верховенство атаманской казачьей власти, без которой и власть уже не власть, а просто одно название.

Музейные работники Ховелла к факту ее отсутствия никакого отношения, естественно, не имеют, и свидетельствует он исключительно лишь о том, какие сложные и даже драматические кадровые коллизии происходили на Кубани в 1920 году. И здесь мы снова будем вынуждены вернуться в Год Последнего Рубикона. 27 мая 1920 года, издав приказ за номером 80, Войсковой Атаман Букретов, совсем недавно заменивший на этом посту Войскового Атамана Успенского, ссылаясь «на болезнь», отказался от занимаемой им должности и на основании пункта 51 Кубанской конституции передал свои полномочия председателю Кубанского правительства профессору Иванису. Одновременно с документом о своем отречении он передал Иванису атаманскую булаву.

Происходило это в городе Тифлисе, откуда Иванис вместе с некоторыми членами Кубанского правительства выехал в Крым, увозя с собой символ атаманской власти — атаманскую булаву, представлявшую собой огромную историческую и материальную ценность.

Булава была сделана из чередующихся золотых и серебряных «скибок», олицетворявших собой идею казачьего демократизма и духовного единения. Золото и серебро были вылиты в привлекательной, но строгой форме.

Деревянная часть булавы была выточена из красного дерева и от времени сильно отполирована. И то сказать, исторические сведения о ней, хотя и идут со времени Кошевого атамана Серко, своими корнями уходят в седую древность.

«...Эта историческая булава, — писал в 1962 году в своем историческом романе «Степи привольные, кровью залитые» наш земляк-староминчанин, писатель-эмигрант Федор Кубанский (Федор Иванович Горб), — была символом власти кошевых атаманов Запорожской Сечи. Ее давность теряется в столетиях истории, однако достоверно известно, что ей более пятисот лет и ее держал в своих руках гетман Богдан Хмельницкий».

Атаманская булава оказалась в руках Иваниса, но сам Иванис атаманом так и не стал. В ноябре 1920 года около восемнадцати тысяч кубанских казаков в составе Русской Армии генерала Врангеля были эвакуированы из Крыма и большей частью размещены на контролировавшемся французами греческом острове Лемнос. Через месяц по инициативе собравшихся на Лемносе депутатов Кубанской Войсковой Рады состоялись выборы Кубанского войскового атамана, каковым стал казак станицы Петровской, генерал-майор генерального штаба Вячеслав Григорьевич Науменко. Он оставался на этом посту около сорока лет.

По разным причинам не все казаки в зарубежье признали выборы атамана законными. В числе непризнавших законность выборов был бывший председатель Кубанского правительства, профессор Иванис, отказавшийся передать булаву Науменко и многие десятилетия хранивший ее у себя. Его давно уже нет в живых, и никто не знает, где и у кого находится сейчас атаманская булава. А без атаманской булавы вроде бы нет и атаманской власти.

 

 

*

 

А еще в Староминском музее обращает на себя внимание тематический стенд «Наши в Америке», специально оформленный к приезду в Староминскую в 2005 году казака из зарубежья Николая Поликарповича Сухенко. В экспозиции — десятки фотографий казачьих могил на чужбине. Привезла фотографии из своей поездки в Штаты Лидия Михайловна Пятак. И вот — ответный визит принимавшей ее в Америке стороны.

На встрече в музее гостю из Америки бы задан почти что сакраментальный вопрос: «Хотели бы Вы умереть на Родине?»

Николай Поликарпович даже прослезился: «Конечно, хотел бы, хотя и знаю, что это вряд ли осуществимо. На Свято-Владимирском кладбище станицы Новая Кубань в штате Нью-Джерси покоится прах моего отца, Поликарпа Тимофеевича Сухенко, а с недавних пор и прах моего сына Тимофея. Куда ж я уеду от родных мне могил?»

На встрече с гостем присутствовала большая группа казаков Староминского казачьего общества. Шел заинтересованный разговор о путях возрождения казачества на Кубани. Молодые казаки из станицы Канеловской, в числе которых был совсем еще юный Ваня Скороход, с интересом рассматривали материалы стенда. И когда на одной из фотографий Ваня разглядел могилу своего прадеда, Ивана Алексеевича Скорохода, пришел черед до слез растрогаться хозяевам.

То были слезы скорби и радости, и плакал не один только Ваня. Прискорбно было сознавать, что на одном только кладбище в одном только штате Нью-Джерси покоятся под ухоженными могильными плитами десятки умерших на чужбине земляков. Приятно было видеть, что память о них жива, что имя предка навек запечатлелось в сердце сегодняшнего из его потомков.

А ребята, продолжая ознакомление с музейной экспозицией, делали для себя все новые открытия.

Вот могила писателя-земляка Федора Кубанского (Федора Ивановича Горба), рукоположенного в конце своего жизненного пути в сан настоятеля Свято-Владимирского храма. На памятнике в виде каменного православного креста четко прочитываются как фамилия, так и псевдоним нашего земляка.

Столь же отчетливо выглядят надписи на надгробиях казаков станицы Староминской войскового старшины Петра Емельяновича Фоменко и георгиевского кавалера 4-х степеней Георгия Николаевича Бондаря, супругов Дины и Алексея Рудиков и Ирины и Антона Гарькавых, казака станицы Елизаветинской, входившей когда-то в состав Староминской волости, сотника Стефана Ивановича Школяра, многих других эмигрантов с Кубани.

По давней русской традиции кладбище станицы Новая Кубань в штате Нью-Джерси расположено при храме местного прихода. Именно это кладбище посетила, будучи в Штатах, Лидия Михайловна Пятак. И именно на нем сделала для музея по нашему заказу многочисленные фотографии казачьих могил.

Мы не знали, на каком из кладбищ покоится прах Вячеслава Григорьевича Науменко, но рассчитывали на удачу и не обманулись в своих ожиданиях. Лидия Михайловна нашла могилу атамана Кубанского казачьего войска за рубежом, генерал-майора Вячеслава Григорьевича Науменко и его дражайшей супруги, верной спутницы жизни в России и в зарубежье Нины Михайловны Науменко, и на могильную плиту надгробия возложила алые как кровь гвоздики.

 

Могилу казака станицы Плоской Ейского отдела Поликарпа Тимофеевича Сухенко, двоюродного брата воевавшего в наших местах и погибшего в окрестных плавнях полковника Алексея Христофоровича Сухенко, Лидия Михайловна посетила вместе с их сыном и внучатым племянником, нынешним нашим гостем, Николаем Поликарповичем Сухенко.

В память об обоих братьях, и геройски погибшем на Кубани, и мирно почившем в дальнем зарубежье, возложила на могильную плиту Поликарпа Тимофеевича букет огнеликих канн. Пусть обоим земля будет пухом.

Помимо индивидуальных захоронений, на кладбище Свято-Владимирского прихода много памятников общей славы почести. Памятник добровольцам из Русской Армии генерала Врангеля был открыт на деньги, пожертвованные казаками-кубанцами из станицы Новая Кубань. Памятник русским кадетам, погибшим во время смуты и гражданской войны, был поставлен в 1994 году на пожертвования всех кадетов Америки. И это только на одном кладбище одного только американского штата.

Сполна заплатила Советской власти Кубань казачьими бедовыми головами. Сколько их пало в огне Гражданской войны. Сколько было сослано в Сибирь и Казахстан. Сослано вместе с семьями и без них. Для работы на шахтах и в рудниках, на лесоповалах и лесосплавах. На строительстве заводов-гигантов, этих зримых памятников эфемерному коммунизму.

И были среди них свои герои, и были страдатели за свою идею. И все они, и герои, и страдатели за идею, лежат сейчас в сырой земле за пределами родной Кубани-нэньки. Все стали жертвами ложной коммунистической идеи.

Вечная всем память!

Эдуард Широкобородов,
Кубань, Староминская, май-июль 2006 года.