Биография Фото Проза Поэзия

Помяни нас, Господи, на Царствии Твоем…

К вопросу о возможных перезахоронениях и санитарных нормах рекультивации бывших кладбищ

В настоящее время в станице Староминской насчитывается два гражданских кладбища. Одно по улице Трудовой (в простонародье: кладбище колхоза имени Чапаева, или просто Чапаевское). Другое по улице Островского (в простонародье: кладбище в районе Сельхозтехники, или колхоза «Кавказ», или просто Кавказское). На Чапаевском уже практически никого не хоронят, вернее, хоронят только за счет уплотнения могил. На Кавказском еще производятся захоронения, однако свободные площади кладбища катастрофически быстро тают, и в скором времени неизбежно встанет вопрос о его закрытии и открытии нового.

Кавказскому кладбищу предшествовало кладбище в районе станичного стадиона, закрытое в 1935 году. Санитарные нормы рекультивации старого кладбища давно уже минули (они составляют 30 лет), и размещение на этом месте стадиона вполне оправдано. А вот с открытием его в начале 50-х годов минувшего столетия местные власти явно поспешили. Вот откуда в народе устойчиво муссируется идея о богохульности размещения стадиона на месте бывшего кладбища, о необходимости его переноса на новое место.

Следует сказать, что на этом кладбище похоронены предки большинства живущих еще староминчан, в том числе мой дед по отцу, Широкобородов Иоанн Семенович, и моя бабушка по отцу, Широкобородова Агафья Григорьевна, крестьяне села Голощаповки Больше-Жировской волости Курской губернии, не говоря уже о том, что здесь же была погребена умершая в младенческом возрасте их дочь, моя тетка, София, 1909 года рождения. И все же исторически это не первое наше кладбище. Первое располагалось на подкурганной территории по улице Целых (бывшей Курганной)и простиралось до нынешней улицы Красная. Открытое сразу же по возникновению Минского куреня, оно просуществовало до середины девятнадцатого века и, оказавшись в самом центре станичной застройки, было закрыто в силу недостаточности кладбищенской территории.

Помимо этого, существовали также кладбища при церквах, на которых хоронили преимущественно лиц духовного звания. Во всяком случае, именно такое кладбище находилось при Христо-Рождественской церкви, располагавшейся на месте нынешнего мемориального комплекса в парке имени 30-летия Победы. Вот как описывает его наш земляк, писатель-эмигрант Федор Кубанский (Федор Иванович Горб)в своей книге «На привольных степях кубанских», изданной в городе Патерсон, штат Нью-Джерси, США, в 1955 году.

…В десять часов утра из Христо-Рождественской церкви выходили оба священника, отец Иоанн Кувиченский и отец Менандр Исконицкий, и направлялись на кладбище. С ними шли псаломщики, диакон, несколько певчих-любителей. Церковный хор в полном составе в кладбищенских панихидах, как правило, не участвовал. Священники же со своим причтом, разделившись на две группы, обходили поставленные у могил столики и совершали краткие панихиды, перечитывая лежащие на столиках грамматки — «помянники» с именами, записанными за упокой.

Народ толпой валил на кладбище — кто-то прямо из дома, кто-то уже с базара. До кладбищенских ворот вели себя шумно, но, придя на свои гробки, сосредоточенно смолкали. А там, где уже шли поминания, с молитвенным благоговением слушали песнопения батюшек. Панихида была короткой, потому что желающих помянуть своих близких было много.

После панихид наступал черед плакальщиц. Некоторые из женщин голосили, упав на могилы, другие плакали втихомолку. Потом все садились прямо на траву или на постланную ряднушку и ели принесенные для поминок сладкие яства, запивая их хлебным квасом или вином. К поминальному столу приглашали не только знакомых, но и случайно оказавшихся здесь людей, и даже нищих, которых в этот день собиралось на кладбище особенно много.

Нищие, а порой и просто бедные жители из иногородных, набирали в этот день по несколько мешков разных сдобных булочек, пампушек, пирогов и яиц. Каждая семья, идя на кладбище, обязательно несла с собой узелок со съестным, чтобы раздать все съедобное нищим. Надаривалось порой столько, что нанимали подводу, чтобы довести продукты домой.

После обеда, примерно в два-три часа пополудни, кладбище начинало пустеть. Большинство расходилось по домам, но некоторые казаки из молодых шли в трактир, чтобы закончить поминки выпивкой. Впрочем, и здесь до смерти не упивались. Двери трактира были раскрыты на распашку, и даже на улице была слышна дружная хоровая песня: Повнii чары всiм налывайтэ, Щоб через вiнця лылося, Щоб наша доля нас нэ цуралась, Щоб кращэ в свiтi жылося…

Радоница, или, по-кубанскому, Проводы, знаменовала собой окончание Пасхальных святок: с этого дня хлеборобы оставляли родную станицу и выезжали в степь на свои паевые наделы. Иногда на «царыну» выезжала вся семья, и только по воскресеньям, и то не всегда, кто-нибудь наведывался домой. Таким образом, гульки (гулянки)прекращались до самого Покрова. Вот почему родители не препятствовали молодежи гулять после Проводов хоть до утра.

В другом месте повести Кубанского (Горба)речь снова идет про «провiды», а в скобках уточняется — Радоница. Церковный праздник поминовения усопших, Радоница, по всей крещенной России отмечается спустя восемь дней после Пасхи, и только на Кубани почему-то через семь дней, в первый понедельник после пасхальной недели. Но главное даже не в этом: праздник отмечается с воистину языческим размахом, когда на кладбище организуется «щирая» выездная торговля спиртным. И это при том, что каждый приходит на «провiды» с двумя, а то и больше, бутылками.

Слово Радоница идет от однокоренного слова «радость». Именно это чувство переполняет в этот день людей — чувство радости за чудесное воскресение Спасителя. Проводы означают то, что означают: порадоваться чудесному воскресению Спасителя на землю слетаются также души ушедших в разное время из жизни ваших родных и близких, и ваша задача достойно проводить их снова на небо. И здесь мы снова обратимся к свидетельству писателя.

Описанное в повести Горба празднование Радоницы пришлось на грозный 1914 год — первый год Великой войны. Разразившаяся в Европе, война быстро переметнулась на российские просторы и, хотя поначалу нимало не изменила привычного течения жизни в кубанских станицах, перерастя в братоубийственную Гражданскую войну, полностью изменила весь казачий уклад. Да что там уклад, если начавшаяся вскоре революция перекрасит в кровавый цвет всю Кубань и страну, и встанет весь мир на дыбы от небывалых доселе катаклизмов.

Пока же ничто не предвещает надвигающейся катастрофы, и, кажется, вся станица, от мала до велика, присутствует на гробках трех зеленых, ухоженных кладбищ. Трех — по числу православных храмов в станице: Христо-Рождественской, самой старой, деревянной церкви, 1810 года постройки, Свято-Покровской, тоже деревянной, построенной в 1886 году и тогда же освященной при ее открытии, и церкви Святого Пантелеймона, каменной церкви-красавицы, освященной в 1910 году.

Правда, в другом месте повести говорится не только о церковных кладбищах, но и «большом старом кладбище, расположенном рядом с базарной площадью». Ну, конечно же, это кладбище, что располагалось на месте нашего нынешнего станичного стадиона, и, значит, в начале века оно уже существовало. Переместимся мысленно на это кладбище, и мы увидим, как одетые в новенькие одежды дети заходят в кладбищенские ворота вместе со своими родителями, помогая им нести тяжелые узелки с крашенными пасхальными яйцами. Как пройдя ворота и придя на гробки, они тут же убегают от старших, присоединяясь к другим незнакомым детям, и, порхая как мотыльки, бегают и резвятся среди украшенных цветами могил, кустов бузины и шумящих листвой деревьев.

Мы увидим, как много на кладбище парубков и девчат. Парубки — в блестящих лакированных чоботах, с напуском на голенища широких «прунелевых» или «диоганалевых» штанов, в белоснежных или кремового цвета расшитых узорами рубашках, в высоких, до четырех с половиой вершков, черных или сивых смушковых шапках. Девчата — в модных в ту пору гетрах, в лайковых туфлях, которые, впрочем, едва виднеются из-под длинных и не в меру широких «спидниц». Напущенные на спидницы белые, вышитые шелком кофточки, разноцветные платки и косынки на головах, вплетенные в косы красные, синие или голубые ленты создают атмосферу праздничности, кажутся неспешно движущимся, перемещающимся от гробка к гробку потоком живых цветов.

И только замужние женщины и их мужья, как и вообще люди степенного возраста, никуда не спешат, все время оставаясь у деревянных и железных крестов с написанными на них знакомыми и дорогими именами. На аккуратно прибранных могилках лежат крашенные яйца и всякие поминальные закуски в мисках. Кое-где виднеются редкие бутылки с наливкой. Царство Небесное всем помершим родным, и нам всего наилучшего. Как похоже все это и одновременно совсем не похоже на нынешнюю нашу традицию, отмечая поминовение усопших в специально отведенный для этого нерабочий день, осуществлять воистину языческое по форме умилостивление их обильной трапезой, не мерянным возлиянием вина и водки. Таким разливанным морем, что некоторые, напиваясь, даже засыпают между могилками.

Как видим, любые кладбища не вечны, даже церковные, и сегодня даже старожилы станицы не подозревают о существовавших когда-топри церковных причтах церковных захоронениях. В 30-е годы прошлого века староминские храмы сравняли с землей, в том числе храм Рождества Христова, украшавший Минский курень практически все годы его бытования. Вместе с храмами сровняли с землей и кладбищенские могилы.

Располагалась Христо-Рождественская церковь на месте нынешнего мемориального комплекса в честь погибших в Великую Отечественную войну земляков в парке имени 30-летия Победы. В 1975 году при строительстве мемориального комплекса часть могил церковного кладбища оказалась раскопанной. Роя траншею под кабель для запитки электроэнергией строящихся одновременно с комплексом детских аттракционов, строители наткнулись на ряд полусгнивших гробов. Дерево сгнило, а ризы, в которых в гробах лежали покойники, хорошо сохранились. По одеяниям и нательным крестам определили: священники.

Вызвали на площадку местное партийное начальство, а оно, ничтоже сумяшеся, посоветовало проложить в траншее кабель, зарыть траншею и обо всем забыть. Так и сделали, и остались захоронения безымянными. Между тем, нам известны имена хотя и не всех, но многих священнослужителей Христо-Рождественской церкви, чей прах, возможно, был потревожен во время описанного события.

От писателя Горба нам известно, что старшим священником Христо-Рождественской церкви в 1905-1914 годах был отец Иоанн Кувиченский. К сожалению, всех священнослужителей храма за время его действия в Староминской мы назвать не сможем, а вот самых первых священнослужителей, и даже членов их семей, благодаря ревизской сказке за 1816 год, назовем по-фамильно. Старые архивы не чета сегодняшним и, при наличии доступа к ним, многое могут рассказать своим исследователям.

Это была седьмая по счету со времени заселения Минского куреня (1794 год)ревизия населения Черномории. Согласно ревизской сказке, при бывшей по 6-й ревизии одноприходной, а ныне, в 1816 году, трехприходной Рождества Христова церкви в селении Минском значились священник Трофим Кибалкин, 35-ти лет от роду, а при нем жена его Пелагея Степановна, 27-ми лет, и дочери Мириамна, 9-ти лет, и Епистимия, 4-х лет, второй священник Самуил Скидан, 32-х лет от роду, происходивший из дьячков селения Каневского, произведенный в священники после ревизии 1814 года, а при нем его жена Васса Ивановна, 25-ти лет от роду, сын Григорий, 4-х лет, и дочь Мария, 3-х лет, а также пономарь Влас Кулик, 26-ти лет, принятый в пономари из казаков в 1812 году.

Как видим, в ревизской сказке 1816 года значились ныне уже не существующие должности церковнослужителей — дьячки и пономари. Дьячками до 1868 года назывались псаломщики. После 1868 года псаломщики заменили церковных дьячков, но в обиходе это название сохранилось. То же самое касалось пономарей. Пономари зажигали в церкви свечи и лампады, звонили в колокола, прислуживали при богослужении. В девятнадцатом веке их должности были устранены. А в простонародье остались.

Показательно, что изменения происходили даже в такой традиционной сфере общественной жизни, как религия, но нас сейчас интересуют не изменения в церковных обрядах, а осуществлявшие их живые люди. Легкой ли была служба священнослужителей? Если бы она была легкой, они не уходили бы из жизни, не дожив и до пятидесяти лет. Предыдущая, шестая, ревизия проводилась в 1814 году, и всего лишь за два года после нее, согласно ревизской сказке 1816 года, в церквах Черномории сменилось более половины священников. Все — в возрасте от сорока до пятидесяти лет. Все — по причине смерти или гибели от пули горца.

Время сравнивает могилы с землей, и, по сути, вся земля становится со временем общим нашим некрополем. Процесс этот закономерен, а поэтому всякие спекуляции вокруг ненароком вскрываемых древних могил кажутся нам неуместными. Строился, к примеру, по улице Красной известный в станице человек — бывший директор Староминской птицефабрики, он же председатель Староминского районного Совета, Владимир Константинович Чистяков, и когда дом практически был уже готов, наткнулся при рытье котлована под гараж на гробы старого кладбища. Что было делать в подобном случае? Заморозить строительство дома, а то и вообще прекратить строительство? Наверное, логики в этом было мало, и Чистяков, достроив дом, живет в нем счастливо и радостно. Одно лишь огорчает — лишился он поста генерального директора птицефабрики. А вместе с постом директора и должности руководителя депутатского корпуса.

Прокладывали строители лет двадцать тому назад теплотрассу к складам Староминского райпо. Не знаем, была ли необходимость в этой теплотрассе, ведь само райпо питалось теплом от коммунальной котельной, только и здесь не обошлось без ЧП. Трасса пролегала вдоль улицы Щорса по самой границе стадиона, и строители, ведя ее, неожиданно наткнулись на ряд истлевших гробов. Присыпали гробы и пошли себе дальше. Кто их за это осудит, если со времени закрытия главного станичного кладбища прошло уже столько лет?

Никакого знака в этом факте никто не уразумел. Возможно, и не было здесь никакого знака, однако действовать в такой ситуации надо было не келейно, а максимально открыто и гласно, тогда бы и не возникало сегодня никаких вопросов. Вот так же скрытно от лишних глаз повели себя строители при вскрытии массового захоронения жертв голодомора 1933 года. Случилось это в начале 60-х годов, когда в центре станицы было решено построить районный дом культуры, разместив его напротив нынешнего памятника-танка (тогда его, естественно, еще не было). Место казалось удачным: рядом стадион, торговый центр, правление оборонного общества.

Кто мог подумать, что трупы умерших во время голодомора хоронили без гробов в единых ямах вне кладбища? Вот и попали строители на одну из таких зловещих ям. Вырыли котлован, заложили в него фундаментные блоки и вдруг наткнулись на груду человеческих костей. Поспешили в райком партии за советом, что делать. Там проблему решили быстро: приказали засыпать котлован землей и заровнять площадку асфальтом. Может, и правильно решили, поскольку разрытый могильник грозил обернуться массовым мором. Прошлись строители тяжелым железным катком по трепетному человеческому сердцу и даже следа от былого захоронения не оставили. Уйдут из жизни последние свидетели того страшного события, и никто не будет толком знать, какую тайну хранит под собой асфальт.

Сейчас на этом месте располагается платная автостоянка, а по дорожке, ведущей на стадион, стоит памятный знак с надписью о том, что на его месте будет воздвигнута часовня. Каждый староминчанин знает, что на фронтах Великой Отечественной войны погибло в общей сложности шесть тысяч земляков, но мало кто знает, что более семи тысяч жизней унес один только голодный 1933 год. Это в их память было решено воздвигнуть в станице часовню. Однако памятный знак заложили еще в 1994 году, а часовни как не было, так и нет. До чего же дырявой бывает порой наша человеческая память!

А теперь вопрос на засыпку: как же нам по христианскому обычаю перезахоронять ненароком потревоженный прах? Ведь есть же здесь хоть какие-то церковные правила? Прежде чем отвечать на этот вопрос, обратимся к существующей практике перезахоронения. Было в нашей станице сразу после войны две братские могилы с прахом погибших при ее освобождении воинов, а также мирных граждан, замученных во время оккупации станицы немцами в застенках располагавшегося в станице фашистского гестапо. В одной могиле были похоронены один подполковник, два капитана, пять лейтенантов, в другой — солдаты и сержанты Красной Армии, а также жертвы из числа мирного населения, общей численностью 168 человек. Где сейчас те могилы, никто не знает. Возводили мемориальный комплекс, и, поскольку могилы не подпадали под границы строящегося комплекса, было принято решение сравнять их с землей. Даже имен погибших не сохранилось — не достало для этого ни ума, ни сердца.

Помимо братских могил, было в нынешнем парке имени 30-летия Победы несколько индивидуальных захоронений. Об одном из них нам напомнила своим письмом Галина Владимировна Фоменко (в девичестве Багно), проживающая в городе Ростове-на-Дону (24-я линия, д.7, кв.64). В своем письме она интересовалась судьбой воинского захоронения, в которое якобы был перенесен прах ее отца, Багно Владимира Андреевича, в чем ее уверили местные власти. Дело было давнее: кем кому и что обещалось, установить было невозможно, и мы взяли на себя нелегкий труд ответить по существу письма заявительнице.

Из письма тогдашнего директора районного народного музея Эдуарда Андреевича Широкобородова Галине Владимировне Фоменко (копия: военному комиссару Староминского района полковнику Богуцкому):

«Уважаемая Галина Владимировна! Вынуждены Вас огорчить: никаких перезахоронений, о которых Вы пишите, в станице не производилось, а братские могилы военной поры и индивидуальные захоронения более позднего времени, увы, не сохранились. Вот и могилы Вашего отца, гвардии майора Багно Владимира Андреевича, давно уже нет и в помине. В целях увековечения его памяти предлагаем Вашему вниманию текст, подготовленный нами для очередного тома краевой Книги Памяти «Фронтовики», который будет включать в себя сведения о земляках, вернувшихся с фронтов Великой Отечественной войны живымы и ушедших из жизни уже в мирное время. Вот его содержание:

«БАГНО Владимир Андреевич, 1897 г.р. Русский. Гв.майор. Служил с июня 1941 года по май 1945 года командиром роты в частях 7-й гвардейской армии. Был участником обороны Сталинграда, освобождал Польшу, Венгрию. Награжден орденами Красного Знамени, Отечественной войны первой степени, медалями «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией». После войны работал первым секретарем Староминского РК КПСС. Умер в 1946 году. Похоронен на Красной площади в ст-це Староминской (ныне парк имени 30-летия Победы)».

Время не пощадило могилы Вашего отца, однако что проку кивать на время. То была глухая пора беспамятства, когда забота о конкретном человеке подменялась трескучими сентенциями о любви ко всему человечеству. Было придумано кем-то зарывать в землю прах Неизвестного солдата, и все бы ничего, да только конкретные списки погибших предавались при этом забвению. Поднимались в небо высоченные стелы, зажигались по случаю очередного «круглого» юбилея победы все новые газовые горелки, и хотя огонь в них порой потухал, называли его почему-то Вечным, а вот память о погребенных оказывалась не долговечной.

Впрочем, наверное, я не прав: во многих из нас всегда жива благодарная память о бугорках солдатских могил — этих горестных вешках на тяжком пути к победе. Много их на наших российских просторах, именных и безымянных военных могил. По большому счету, единой могилой погибшим стала вся наша земля.

Хорошо сказал об этом известный советский поэт Сергей Орлов: «Его зарыли в шар земной, а был он лишь солдат...» Или — из другого его фронтового стихотворения: «Прокатилась по синему небу над черной землей и упала на столбик сосновый звезда из фанеры». Звезда как символ бренности человеческой жизни, земной шар как единый некрополь для всех погибших — эти образы навеки запечатлелись в наших сердцах, и, думая о них, мы постоянно ощущаем высокий нравственный смысл совершенного нашими отцами подвига.

Отчего же тогда так мучительны для нас угрызения совести? Причем совсем не за свои прегрешения? Почему так бесконечно тяжел груз не до конца исполненного сыновнего долга?

С уважением, директор Староминского районного народного историко-краеведческого музея Э.А.Широкобородов».

И — сегодняшний постскриптум к нашему письму. Несмотря на то, что Владимир Андреевич Багно ушел из жизни уже в мирное время, в порядке исключения предполагается увековечить память о нем в мраморе строящейся на мемориальном комплексе каменной Книги Памяти. Так, во всяком случае, пообещал заявительнице тогдашний глава администрации района Владимир Васильевич Середенко. Сегодня он уже не во власти, но его ответ заявительнице о положительном решении вопроса увековечения памяти ее отца имеется в архиве. Исходящий № 25 от 22 февраля 2006 года.

И еще о существующей практике перезахоронений. О ней нам рассказала наша землячка, проживающая нынче в городе Кореновске, Антонина Дмитриевна Воронцова. Стоит на углу улиц Пушкина и Коммунистической (бывшей Сталина)в станице Староминской старый шилеванный дом. Недавно его обложили кирпичом, и дом помолодел, преобразился. Соседи до сих пор называют его Воронцовским, хотя никого уже из некогда большой семьи Воронцовых в станице не осталось. И вообще на Кубани из Воронцовых осталась одна только Антонина Дмитриевна.

Было у Дмитрия Яковлевича, 1901 года рождения, и Пелагеи Васильевны, 1902 года рождения, пять дочек — Анна, Мария, Антонина, Надежда и Любовь. Старшая родилась в 1924 году, младшая за месяц до призыва отца в армию. В сентябре 1941 года отца забрали на фронт, а 17 декабря 1942 года рядовой 36-го гвардейского стрелкового полка Дмитрий Яковлевич Воронцов погиб на дальних подступах к Сталинграду. Известие о его гибели подкосило и без того не ахти какое крепкое здоровье Пелагеи Васильевны, и вся забота о семье легла на плечи старших из дочерей, в том числе одиннадцатилетней Тони.

Несмотря на свое малолетство, Тоня слыла передовой колхозницей. В работе была безотказной, и однажды ее премировали стельной коровой. Именно после этого она пошла работать дояркой, а до этого пахала и сеяла на быках и лошадях, потом на тракторе. Бывало, сама вступала в ярмо, впрягалась в шлейки. И с поля, и с фермы домой возвращалась последней. И когда в очередной ее приезд в Староминскую за подтверждением своего трудового стажа председатель колхоза «Нива Кубани» Владимир Иванович Белозор принял ее за чужую, она имела все основания сказать ему: «Это не я работала в Вашем колхозе. Это Вы сейчас председательствуете в моем».

Справка о работе в колхозе имени Сталина (ныне СПК «Нива Кубани»)понадобилась ей для оформления своей пенсии. Однако мы беседовали с нею в музее, и разговор наш был совсем не о справке. Антонина Дмитриевна подробно рассказывала о своих мытарствах в связи с затеянной ею процедурой перезахоронения праха погибшего отца, Воронцова Дмитрия Яковлевича, похороненного в настоящей глухомани, каковой она считает Боковский район Ростовской области: «Боковский, он потому так называется, что повернут боком и к людям, и к Богу».

Долго она искала место захоронения своего отца: Боковский район оказался самым отдаленным районом Ростовской области, расположенным на самой границе с Волгоградской областью. Отец был похоронен в братской могиле в числе 365 погибших однополчан. Стоит в выжженной солнцем степи памятник с пьедесталом, облитым черным битумом с целью предотвращения разрушения цоколя. Ни цветочка, ни кусточка вокруг, и этот битум, как запекшаяся кровь, на бетоне. Стыдно за страну, что так бедна, что так безразлична к своим сынам, к воинам первого призыва.

В краевой Книге Памяти Дмитрий Яковлевич Воронцов значится погибшим 17 февраля 1942 года. Согласно представленной Антониной Дмитриевной музею справке Центрального Архива Министерства обороны (ЦАМО)он погиб десятью месяцами позже, 17 декабря 1942 года. Именно в это время 36-й гвардейский стрелковый полк оказался в эпицентре событий на Сталинградском театре боевых действий. Находился полк на оборонительном обводе восточнее Дона — в направлении главного наступления немцев на Сталинград. Но основные потери понес не в результате наступления немцев на Сталинград, а в ходе нашего контрнаступления. Вот как это было.

Немцы рвались к Сталинграду, соединения немецкого танкового корпуса вышли в район станицы Боковской, до Сталинграда оставалось всего 170 километров, однако Ставка Верховного командования исходила в своих действиях из ошибочного предположения о том, что немцы не станут брать Сталинград, предпочтя прорыву к Волге новый поворот на Москву. Здесь наше командование сильно заблуждалось. В результате ряда военных просчетов группировка наших войск потерпела поражение, и немцы заняли большую излучину Дона. Было это еще в начале августа 1942 года. А к октябрю 42-го, в ходе кровопролитных боев в полосе до 500 километров, наши войска и вообще были вынуждены отступить на глубину до 150 километров.

Несмотря на большие пространственные успехи немцев (взятие Ростова, Краснодара, выход к Новороссийску), их наступательные возможности были исчерпаны, и только на Сталинградском направлении они упорно шли на восток — прямо к своей погибели. Сталинград мужественно оборонялся, в результате чего наиболее выдвинутые немецкие части оказались сильно потрепанными. Под угрозой окружения оказалась 7-я армия под командованием фельдмаршала Паулюса. Наше командование замыслило операцию по ее полному окружению и разгрому, что могло привести к достижению решающего перелома в войне. Большое искусство было проявлено в скрытном выдвижении наших войск на направлениях главных ударов. Одним из таких контрударов планировался на станицу Боковскую.

Ранним утром 19 ноября залпом сотен реактивных установок — «катюш» и нескольких тысяч орудий и минометов началась артподготовка, возвестившая начало долгожданного контрнаступления наших войск. 23 ноября, на пятый день операции, танковые и моторизованные корпуса Юго-Западногои Сталинградского фронтов соединились в районе Калача, и армия Паулюса оказалась в окружении. Спасти положение могли деблокадные действия фельдмаршала Манштейна, направившего в этот район танковую армию генерала Гота. Особенно ожесточенные бои развернулись в районе станицы Боковской, на рубеже реки Машкова, что разделяет нынешнюю Волгоградскую и Ростовскую области. Бои были решающими, беспощадными и смертельными для обеих сторон. Танки Гота рвались, чтобы спасти армию Паулюса. Наши части стояли насмерть, защищая каждую пядь родной земли.

Попытка деблокады провалилась, немцы с большими потерями были отброшены на исходные позиции, но и наши потери оказались огромные. За время Сталинградского стратегического наступления наших войск, с 19 ноября 1942 года по 2 февраля 1943 года, когда завершилось Сталинградское сражение, безвозвратные потери наших войск составили 154.885 человек. За один только хутор Дулевский Боковского района Ростовской области погибло 365 человек. В числе погибших был наш земляк Дмитрий Яковлевич Воронцов.

Собственно, ни о каком перезахоронении праха отца вначале не было и думки. Получив вторичное подтверждение из ЦАМО о том, что отец похоронен на хуторе Дулевский, и, поднакопив деньжат на дорогу, Антонина Дмитриевна решила съездить на могилу отца, раскрыться ему в своих дочерних чувствах. Никакой могилы она не обнаружила, нету земли в округе, один только голый песок. За пятьдесят лет никто здесь ни цветочка не посадил. Свои цветы она возложила на краешек облитого битумом пьедестала. Два солдата на пьедестале держат в руках каменную гирлянду. Рядом с гирляндой примостила она красные как кровь гвоздики.

Бывал ли тут кто до нее? Была, говорят, одна женщина из Москвы. Сын ее, летчик, был сбит и похоронен в этой земле, но похоронен отдельно от братской могилы однополчан 36-го гвардейского. Забрала женщина прах своего сына в Москву и там его перезахоронила. Тут и Антонине Дмитриевне пришла в голову мысль: что если и мне отца перезахоронить? Упокоить его рядом с могилами его супруги, Пелагеи Васильевны, других Воронцовых, в том числе внучки Дмитрия Яковлевича, юной художницы Ирины Олеговны Александровой, трагически ушедшей из жизни в двадцать лет. Не захотелось дочери, чтобы прах отца находился в дальних пределах. Захотелось перенести его на его родину, на свою отчину. Родина потому и зовется родиной, что происходит от корня «род». Отчизна, отчина потому и зовется так, что это — земля отцов.

Договорилась Антонина Дмитриевна с одной учительницей из местных выслать ей земли, взять шесть буров с общей братской могилы и переправить землю на Кубань посылкой. Пока урну с землей переправляли в Кореновск, Антонина Дмитриевна изготовила крест, ограду, нашла место для перезахоронения. Сделала фото в Краснодаре. Сделала скромный обелиск. На обелиске — скромную надпись о том, где и когда отец погиб и где похоронен. Он и еще 364 воина.

Перезахоронение производилось с подобающими такому случаю почестями. Было два человека от военкомата и четыре от похоронного бюро. Все — как положено — с копанием ямы, с установкой креста. До того, как урну опустили в землю, было печатание ее в монастырской церкви. Все кладбищенские работники присутствовали при этом. От соцзащиты было выделено разовое пособие, которое ушло на поминки в узком кругу — с родственниками, соседями и друзьями.

«Я ведь не сразу решилась на это перезахоронение. Сначала у Бога просила благословения, потом у батюшки разрешения, и он мне его дал. Портрет нашего батюшки вы можете увидеть на обороте иконы, которую я вам высылаю. Я дарю ее музею от себя, и от батюшки с матушкой, от даров Господа нашего Иисуса Христа. В монастырской часовне я отпеваю теперь отца по субботам. Молюсь за него и за его сослуживцев, вообще за всех близких мне людей».

Это — из письма Антонины Дмитриевны Воронцовой, которое я получил от нее в ответ на свои сомнения. Слушая ее рассказ в музее, я пытался осмыслить нравственную сторону вопроса: богоугодное ли это дело — перезахоронение праха, пусть и близкого тебе, человека? Вспоминались стихи молодого еще в ту пору, когда они писались, яркого и самобытного казахского русскоязычного поэта Олжаса Сулейменова, в которых угрюмый и застенчивый старик-казах решается проехать полстраны с голодным внуком, чтоб средь тысяч могил разыскать могилу своего сына. Что ему до того, что земля, в которой тот похоронен, кажется его внуку почти такою, “как наша”. Ну, может быть, только более мокрой. Мокрой от бесконечных злых дождей. Мокрой от горьких слез, которыми выплаканы глаза матерей, потерявших на войне своих сынов.

Деду очень не хочется, чтобы его сын лежал в чужой земле, и он решительно берется за заступ, чтобы раскопать могилу. Дилемма в стихотворении разрешается самым неожиданным образом: старика обступают русские женщины, и одна из них, что побойчее других, говорит старику: “Здесь восемнадцать человек похоронены”. Разве им, что лежат в единой братской могиле, не все равно, где упокоились их души? Так нужно ли без надобности тревожить прах мертвецов?

Мои сомнения развеялись, когда, спустя всего лишь месяц после встречи с Антониной Дмитриевной от нее пришла объемная бандероль из Кореновска, а в ней куча фотографий и репродукций, в том числе красочная открытка с общим видом часовни Кореновского Свято-Успенского женского монастыря в честь образа Пресвятой Богородицы Смоленской с приделом Святого праведного Лазаря (четверодневного), воскрешенного Иисусом Христом. А еще — литографическим способом исполненная иконка Пресвятой Богородицы Смоленской с портретом местного батюшки на обороте. К предметам своего дарения Антонина Дмитриевна приложила небольшое письмецо, в котором снова возвращалась к теме перезахоронения.

«…Не надо нам фильмы про ужасы войны показывать, она у нас навечно на сердце выжжена. Вы лучше покажите любовь матери России к погибшим своим сынам. Они эту любовь заслужили. Заслужили всей своей жизнью, всем своим достоинством. Более полувека ждут они от нас красоты на своих могилах. Ждут нашего внимания, а дождались смолой обмазанного обелиска. С обгоревшими сердцами лежат они в темноте кромешной, а мы их еще и мазутом сверху. Мазутом — по их молодым сердцам. Когда я все это увидела, мне выть хотелось от боли, кричать во весь голос: что же мы, люди, так слепы? Надеюсь, вы теперь меня понимаете, почему я решилась на это перезахоронение».

Часовня Кореновского Свято-Успенского женского монастыря расположена на старом монашеском кладбище, и в ней совершаются очные погребения усопших. Вот и прах раба Божия убиенного воина Димитрия был отпет в этой часовне, и отныне он находится под защитой Бога и Церкви. Так богоугодное ли это дело — копаться в чужих могилах? Все здесь зависит от целей, а также от средств для разрешения этих целей. Прах отца Антонины Дмитриевны остался там, где ему и надлежит находиться: в донской земле, а на Кореновском кладбище покоится частица этого праха. Кто может осудить дочку за ее желание обрести свой душевный покой рядом с прахом самого близкого ей на этой земле человека?

Мы рассказали о процедуре планового перезахоронения праха, но ведь случаются и непреднамеренные вскрытия давних могил, и на этот случай также имеются свои церковные установления. Перезахоронения потревоженного ненароком праха должны производиться по возможности церковью, с соблюдением христианских обрядов и правил. Здесь я сошлюсь на заметку в газете «Московскiй листокъ» за номером 249 от 7 сентября 1895 года, недавно поступившей в наш музей и включенной нами в состав основного музейного фонда. Заметка — по нашей теме.

Опубликованная в разделе «Московская жизнь» под заголовком «Разрытое кладбище», она касается события, произошедшего двумя днями раньше, 5 сентября 1895 года, когда при вскрытии земли для кладки фундамента под вновь строящееся здание в частном владении на Рождественке землекопы вырыли на глубине не более двух аршин на меже, отделяющей частное владение от владения церкви св. Николая Чудотворца, что на Звонарях, много человеческих костей и два человеческих черепа. Найденные кости были тут же уложены в особый ящик и по христианскому обычаю преданы земле на одном из московских кладбищ.

Разрытое землекопами старинное кладбище, уточняется в заметке, существовало при названной церкви и было закрыто еще в семнадцатом веке.

Как видим, давность времени здесь ничего не значит, и к человеческому праху надо относиться с трепетным чувством и обязательным уважением, когда бы вы его не обнаружили. «Я пил из черепа отца», — читаю я в стихотворении нашего земляка-кубанца, безусловно, крупного и, безусловно, очень одаренного поэта Юрия Кузнецова, и, хотя понимаю, что это всего лишь прием эпатажа, эстетически я принять его метафору не могу. А ведь стихи эти тоже по нашей теме: «Вставали солнце и луна И чокались со мной. И повторял я имена, Забытые землей».

Сколько имен, возможно, близких нам людей нами непростительно забыто? Сколько тайн хранят закрытые в прошлом кладбища, сколько их еще откроется в будущем? Самые большие тайны мы имеем на нашем станичном мемориале. Лет десять тому назад получили мы официальный запрос от военного комиссара Центрального района города Волгограда, в котором для возможного увековечения памяти по месту гибели сообщались сведения на внесенного в Книгу Памяти по городу Волгограду младшего лейтенанта, начальника телеграфной связи Алешина Михаила Ивановича. Уроженец города Сталинграда, он призывался на фронт Сталинградским горвоенкоматом. Служил в 27-ом гвардейском артдивизионе 4-го Кубанского гвардейского казачьего кавалерийского корпуса. Погиб 28 июля 1942 года.

По данным Центрального Архива Министерства обороны (опись 18001, дело 1481, лист 3), похоронили Михаила Ивановича Алешина в станице Староминской. Погибнуть он мог, конечно, и на подступах к Староминской, но похоронен был наверняка на нашей Красной площади. Нам предлагалось уточнить место его захоронения согласно новому административно-территориальному делению края и сообщить об этом в Волгоград.

Формально отписаться мы не могли и, чтобы ответить на этот запрос, обратились к хронологии боевых действий 4-го Кубанского казачьего кавалерийского корпуса на этапе его оборонительных боев на территории Староминского района летом 1942 года. В результате открыли для себя много интересного, в частности, установили точное место гибели младшего лейтенанта Алешина. Впрочем, обо всем по порядку.

4-й гвардейский Кубанский казачий кавалерийский корпус (до присуждения ему звания гвардейского он именовался 17-м казачьим кавалерийским корпусом)был одним из лучших добровольческих соединений Советских Вооруженных Сил. Его рождение было связано с массовыми просьбами и обращениями в партийные и советские органы казаков непризывного возраста — участников борьбы за власть Советов в годы гражданской войны — о привлечении их к защите Советской Родины от немецко-фашистских захватчиков. Этого требовала, в частности, сложная военная обстановка, сложившаяся осенью 1941 года на юге советско-германского фронта, угроза вторжения гитлеровских войск на Северный Кавказ.

22 октября 1941 года бюро крайкома ВКП(б)приняло постановление о формировании трех кубанских казачьих дивизий. Под руководством районных партийных организаций в кубанских станицах начали формироваться казачьи подразделения без ограничения призывного возраста. Каждый район, в том числе Староминский, создавал свою казачью сотню. В короткий срок колхозы обеспечили казачьи сотни обмундированием, отборным конским составом, продовольствием и холодным оружием. Из добровольцев были сформированы 12-я и 13-я Кубанские кавалерийские дивизии. После соответствующей боевой и политической подготовки эти кубанские формирования, а также 15-я и 116-я Донские кавдивизии были сведены в 17-й казачий кавалерийский корпус. Было это в марте 1942 года.

В конце июля 1942 года корпус вступил в боевые действия на Северном Кавказе. Первый удар гитлеровцев приняли на себя 23-й полк 12-й Кубанской кавдивизии полковника И.В.Тутаринова и 15-я Донская кавдивизия полковника С.И.Горшкова. Это произошло 27-29 июля в низовьях реки Кагальник. Оседлав шоссейную дорогу Азов-Староминская, казаки 23-го кавполка в течение трех дней вели упорные бои с гитлеровскими войсками, сорвав их попытку с ходу форсировать Кагальник в районе Пешково. Именно здесь погиб похороненный в нашей станице младший лейтенант, начальник телеграфной связи 27 артдивизиона 4-го Кубанского кавкорпуса Михаил Иванович Алешин. Погиб в ходе боя за стратегически важную шоссейную дорогу, связывавшую город Азов со станицей Староминской. Азов к этому времени был уже взят, и труп сталинградца доставили в близлежащую Староминскую.

Об обстоятельствах его гибели мы, к сожалению, ничего не знаем, но прискорбнее того сознавать, что место захоронения погибшего нам тоже неизвестно, и восстановить его сегодня практически невозможно. Дело в том, что захоронения погибших воинов производились на Красной площади станицы, где нынче расположен парк имени 30-летия Победы, но, как уже отмечалось выше, при строительстве в нем мемориального комплекса с Вечным огнем (1975 год)братские могилы были срыты и от них ничего не осталось. Не стало могил — не осталось и памяти о погибших. Хорошо еще, что об одном из них нам напомнил военком из города Волгограда.

То было время невиданной помпезности и фарисейства, когда продажные писаки от журналистики, перебиваясь между делом коньяком и икоркой, штамповали от имени генсека Брежнева на его подмосковной правительственной даче «выдающиеся» творения мемуарного жанра, тут же удостаивавшиеся Ленинской премии, а сам генсек, не боясь ни людского гнева, ни суда Всевышнего, присваивал себе все мыслимые и немыслимые звания и награды, получив помимо четырех золотых звезд и ордена Победы с бриллиантами именное казачье оружие — золотую саблю с такой дорогой инкрустацией, что место ей было только в Оружейной палате. То было время, когда во имя эфемерной любви ко всему человечеству предавались забвению заботы о конкретных людях, искоренялась индивидуальная историческая память и насаждалась практика насильственного воспитания из нас Иванов, не помнящих родства.

Как сообщал в 1946 году Краснодарскому крайвоенкомату военный комиссар Староминского района майор Акинжили, были на Красной площади в Староминской две братские могилы. В одной могиле были похоронены военачальники, лица офицерского звания, в другой — рядовые великой войны. В списке первых мог быть и Михаил Иванович Алешин. Но случилась пора беспамятства, и мы позабыли тропы к братским могилам. Даже сведения о своих защитниках черпаем из случайных источников.

Стоит на хуторе Ейском Канеловского сельского округа скромный обелиск в честь 28-ми советских воинов, погибших за этот крошечный кубанский хуторок. Застыл на постаменте солдат со знаменем в одной руке и с автоматом — в другой. Памятник как памятник, да только зарос солдат бурьяном в человеческий рост. Стоит на фоне руин, что остались от былого сельского клуба. За это ли «прекрасное» будущее сложил он свою бедовую голову?

Зияют стены недавнего клуба пустыми глазницами окон. Зияет над стенами небо, глядясь в разрушенный потолок. Но это ведь не окна клуба незрячи, это не зрячи наши сердца. Это ведь не дыры в потолке зияют, это глядится в пустынное небо наша дырявая память. Сколько эпитетов придумали люди к слову память? Вечная память, говорим мы в пожелание того, чтобы об умершем помнили как можно дольше. Это — слова из молитвы. А еще есть трепетная память сердца — живая, светлая, благодарная, незабвенная. И хотя нередко наша память бывает и дырявой, и короткой, сейчас мне на память приходят только слова патетики. Впрочем, патетики с примесью грусти.

От слова память происходит слово памятник. Вспомним, однако, когда мы в последний раз приходили к памятникам на родительские могилы? Когда в последний раз возлагали цветы к памятнику воину-освободителю? В каком году в последний раз принимали участие в работе по благоустройству охранных зон и вообще кладбищенских территорий? А ведь это нужно совсем не мертвым. Это нужно живым, особенно детям. Приведем в порядок памятники и памятные знаки в честь погибших земляков — и станем сильнее духом и чище сердцем, будем с еще большей гордостью за свою страну верить в ее великое будущее.

...Прежде чем отправить свой ответ в Волгоград, я побывал на Кагальнике в окрестностях села Пешково, где погиб сталинградец Михаил Иванович Алешин. Широко разливается в этих местах Кагальник, но это бывает только по весне, а я приехал сюда летом, когда пойма реки оказалась совершенно высохшей. На многие километры оголилась ровная как блин земля, и только по самым берегам реки зеленели густые заросли камыша, пунцовела чащоба расцветшего сиреневым цветом керлика.

Не в них ли, этих зарослях, застыла сейчас сторожевая засада русских? Прозвучит условленный клич, и выйдут из зарослей воины в островерхих шлемах. Каждый со щитом в одной руке и с оружием в другой. Кто с мечом, кто с пикой, кто с палицей. В последней, смертельной схватке сойдутся с ненавистными половцами.

Битву на Калке мы тогда проиграем, а до победного Куликова поля будет еще ох как далеко. Обиднее, однако, даже не это: забудется место былой сечи, а это уже и вовсе прискорбно. Некоторые наши историки склоняются к тому, что Калка — это нынешний Кагальник. Вы знаете, очень даже возможно. Вглядевшись в выбитую домашней скотиной сухую пойму реки, прямо-таки воочию видишь место былого сражения.

Э.А.Широкобородов,
научный сотрудник музея.
Август 2008 года.