Биография Фото Проза Поэзия

Отчий дом

Часть 1-я

Долгое время наша семья не имела собственного угла. Скиталась по ведомственным квартирам, съезжала с них, не успевая толком обжить, но никогда не улучшала при этом жилищные условия. Впрочем, однажды случилось из этого правила исключение. Но об этом я расскажу в другом месте.

Родился я в хатке по нынешней улице Рабочей, в непосредственной близости от многоквартирного дома, где сейчас живу. Хатка была крохотная, саманная, крытая камышом под калачик. В хатке с тех пор сменилось множество хозяев, и саму ее тоже не узнать: перекрытая шифером и обложенная кирпичом, она приобрела вполне современный вид. Только сволока на потолке выдают ее старинное происхождение.

На сволоке в дальней комнате, бывшей когда-то залом, можно видеть крюк, на котором подвешивалась детская люлька — «колыска». Люльки я не помню, но помню мамин голос, выводящий немудренные детские стишки про свалившегося с мостика упрямого черного козлика. Он ни за что не хотел уступать дорогу белому братцу и в результате утонул в речке. А может, это белый козлик не пропустил тогда черного брата. Кто рассудит по прошествии стольких лет? Мне было жалко обоих.

Более яркие детские воспоминания связаны у меня с квартирой, которую родители получили в школе, где отец работал директором. Все свои заботы мама переключила на родившегося вслед за мной младшего брата, и все же я не был обделен вниманием и сполна пользовался своими привилегиями. Собственно, привилегиями пользовался не я, а ученики, которые без конца таскали меня на отцовы уроки. Заметив на задней парте своего двухлетнего сына, учитель истории не бывал очень строгим к тем, кто не знал, к примеру, исхода Трафальгарского сражения.

Как сегодня помню сопровождавшие меня на каждом шагу сладкие запахи. Конец 30-х годов был ознаменован появившимися в свободной продаже конфетами, и школьники старших классов щедро баловали меня карамельками. Сквозь толщу лет мне четко видится висящий высоко под потолком небольшой буфет со сладостями. Под стеклом, на две полочки. Мама утверждает, что никакого буфета у них не было, но я то знаю, что был, и был всегда с конфетами, и мне до него было не дотянуться.

Каждый вечер в гости к родителям приходили друзья-учителя, и каждый раз с шоколадками. Я по-честному отрабатывал их подарки. Взгромоздясь на табурет, вдохновенно читал про поросят, пренадлежавших какой-то Анне-Ванне. Захаживавшие к ней пионеры просили Анну-Вану показать им поросят, но она не подпускала к ним ребят и советовала приходить завтра, когда поросята выспятся. «Уходите со двора, лучше не просите, поросятам спать пора, завтра приходите», — говорил я нараспев голосом Анны-Ваны и потешно грозил при этом пальцем.. Гости смеялись и одаривали меня шоколадками.

В преддверии новогодних праздников в учительской, что располагалась рядом с нашей квартирой, взрослые открывали большие фанерные ящики с халвой и раскладывали ее по подарочным кулькам, предназначавшимся всем без исключения ученикам, включая переростков. В выпускном, седьмом, классе учились тогда, случалось, восемнадцатилетние парни и девчата, и даже такие, что обзавелись уже семьями. Стоит ли говорить, что мне с братом халвы перепадало сверх всякой меры?

Хорошо помню первое в своей жизни звуковое кино, что каждый вечер показывали на белой, как снег, простыне, натянутой в одном из классов в соседнем, самом просторном, учебном корпусе. Каждый вечер крутили одно и то же — марши физкультурников на Красной площади. Можно себе представить, сколько задора и силы было в физкультурниках, раз не надоедало бессчетное число раз смотреть на шагающих в строгих колоннах белозубых парней и девчат в белых блузах под белыми спортивными флагами?

Через десять лет мне доведется учиться в этой самой школе, и коллективный снимок учащихся выпускного седьмого класса будет сделан на фоне броского лозунга по шилевке фасада этого корпуса. Лозунг гласил: «Мы не можем ждать милостей от природы. Взять их у нее — наша задача». И подпись: Иван Мичурин.

Много позже, когда я буду работать в станице музейщиком, мне попадется на глаза несколько снимков учащихся Староминского двухклассного училища дореволюционой поры, так называемой школы Шамрая, и все они будут сделаны на фоне того же шилеванного фасада. Естественно, без лозунга из Мичурина.

На одной из старых дореволюционных фотографий можно видеть молебен учащихся двухклассного училища. Проходит он возле знакомого нам шилеванного здания. На заднем плане — жилой дом Шамрая.

Собственно, шилеванными были все три учебных корпуса и только одно здание было кирпичное — жилой дом попечителя и первого директора училища Алексея Алексеевича Шамрая. Был он из казаков, но память о себе оставил на ниве просвещения. Построенные им в 1900 году учебные корпуса двухклассного училища были первыми из типовых строений, которые в начале двадцатого века стали возводиться для нужд народного образования силами рядовых казаков.

В 1905 году казак Шавлач построит кирпичное здание еще одного училища, в котором через десять лет разместится первая в станице народная гимназия. Это здание до наших дней не доживет, а вот шамраевские постройки доживут. Кирпичный дом (после войны в нем будут оборудованы школьные мастерские для уроков труда) простоит более ста лет и будет снесен только в 2003 году.

В конце 50-х будет снесен учебный корпус, где до войны у нас была служебная квартира. Несколько раньше прикажет долго жить круглое шилеванное здание бывшей церковно-приходской школы, действовавшей при Свято-Покровской церкви и также построенной Шамраем в комплексе с другими корпусами школы своего имени. Самый просторный шилеванный корпус, где до войны крутили звуковое кино, действует и сегодня. В нем — три классных комнаты и пристройка для школьной столовой. Ему уже 105 лет.

Некоторые наши историки говорят о «самобеднейшем» состоянии кубанских казаков, чем, мол, и вызывались революционные настроения в их среде. Такие утверждения, конечно же, не про нас, хотя сословная дифференциация населения ощущалась и в Староминской. Естественным образом это отражалось на различиях в жилых и хозяйственных постройках. Богатые казаки строили многокомнатные саманные, а с начала века и каменные, дома, в то время как большинство казаков имело хаты в одну или две комнаты с сенцами.

Хотя саман был основным материалом с первых лет заселения станицы, совсем уж бедные казаки строили себе турлучные хаты, представлявшие собой каркас из деревянных столбов (сох), пространство между которыми заполнялось камышом, обмазанным с двух сторон глиной. Верхние концы сох соединялись в основу. Поверх основы клали одну или две потолочные балки — сволоки, поперек которых пропускались тонкие жерди — сволочки, засыпавшиеся слоем камыша. Потолок (стеля), как и стены хаты, обмазывался толстым слоем глины, смешанной с соломой. Ею же заливались полы.

Поскольку хаты, как правило, не имели фундаментов, полы — доливка (отсюда пошло выражение «поставить до долу» — «поставить на пол»)— возвышались над поверхностью земли на 20-30 сантиметров. Хаты имели чердаки с лазом из сеней, называемые, так же как и на Украине, горищами. В хатах ставились глинобитные печи (грубы), по своему типу переходные от беструбной курной печи (именно от курной печи пошло название «курень») к белой печи с трубой.

За хатой или сбоку от нее располагались все дворовые службы, а дальше начинался огород. Земля под дворы занималась так, чтобы сосед не стеснял соседа, и в станице было немало пустырей, зараставших бурьяном и колючками. Усадьбы густо засаживались фруктовыми деревьями и акациями, и хаты буквально утопали в зелени.

Вот как об этом писал в своей книге «Плавни» Борис Крамаренко: «Камышовые крыши казачьих хат еле проглядывают среди буйного цветения садов. Спряталась среди них станица Староминская, и если бы не золоченые кресты на синих куполах белой церкви, можно было бы принять всю станицу за огромный фруктовый сад...»

Речь в повести Крамаренко идет о старейшей в станице Христо-Рождественской церкви, располагавшейся на месте нынешнего мемориального комплекса в парке имени 30-летия Победы. Однако в станице была не одна, а три церкви. Все три можно видеть на картине художника-земляка Виталия Поликарповича Демиденко. Белыми пятнышками проглядывают они сквозь густую зелень садов. Возле Христо-Рождественской белеет здание атаманского правления, где размещается сейчас наш музей.

Построили Христо-Рождественскую церковь еще в 1810 году, когда и станицы-то еще не было, а был Минский курень. Была она деревянная. Располагала 109 гектарами причтовой земли. В составе причта было два священника, один диакон и два псаломщика (с 1893 года). Старшим священником в 1905-1914 годах был отец Иоанн Кувиченский.

В 1886 году была воздвигнута еще одна деревянная церковь, Свято-Покровская, с приделом во имя святого Николая Чудотворца. В 1909 году была построена каменная церковь-красавица — Пантелеймоновская. Все три церкви были разрушены в 30-е годы, и если от Свято-Покровской и Пантелеймоновской остались хотя бы фотографии, то от Христо-Рождественской вообще ничего не осталось, кроме нечаянно раскопанных во время строительства мемориального комплекса в 1975 году полуистлевших гробов священнослужителей, которых во все времена хоронили на церковных кладбищах.

Порушили церкви, и долгое время в нашей станице вообще не было храмов. Во время оккупации станицы немцами разрешили было править службу в доме бывшего священника Кудрявцева, рядом с которым стояла хатка, где мне суждено было родиться. Но изгнали немцев из станицы, и службу  в доме Кудрявцева тут же прекратили.

Небольшая хатка, где прошли первые годы моей жизни, дожила до наших дней и, благодаря усилиям нынешних ее хозяев, имеет сегодня очень даже приличный вид. А вот добротный шилеванный дом священника, который до последнего времени в станице называли не иначе, как домом Кудрявцева, хотя мало кто мог объяснить, кем он был, этот самый Кудрявцев, в 1995 году был снесен. Ничто не вечно под луной, даже то, что, кажется, олицетворяет собой вечность: людская память.

В 20-м году священника Кудрявцева пустили в расход. Расстреляли его за связь с белобандитами, как называли тогда действовавшие окрест отряды вооруженного сопротивления советской власти, и дом остался без хозяина. Не одного его взяли, а в числе 83-х заложников, среди которых находились мой прадед по материнской линии, Иван Петрович Гавриш, его жена, моя прабабушка, Евдокия Афанасьевна Гавриш, их зять, мой дед, Антон Зиновьевич Великий. А также бывший в 1905-1908 годах атаманом станицы Сергей Климович Дмитренко.

Прабабушку, на руках у которой была восьмилетняя дочка Ганна и пятилетний сын Олексий, поразмыслив, отпустили. Деда Антона тоже отпустили, поскольку разобрались, что его никак нельзя было отнести к зажиточным казакам, так как он имел шесть дочек и не имел ни одного сына и, значит, владел весьма скромным земельным наделом, потому что земля нарезалась тогда только на едоков мужского пола. А прадеда и след простыл. Отыскать его можно, разве что, по выщербленной пулями стене старого строения на Торговой площади, переоборудованном уже в наши дни под пивбар.

Перед войной в бывшем доме Кудрявцева размещалось оборонное общество Осовиахим, а после того, как во время войны в нем на полгода разместилась церковь, его отдали сначала под учебные классы, а потом под спальни детского дома, где директором был мой отец. Добротный, с крыльцом на улицу и верандой во двор, с шестью огромными окнами по фасаду, он прочно стоял на высоком кирпичным фундаменте, и казалось, так будет вечно. Но казенный, значит, ничейный. Оставшийся без хозяина, дом быстро ветшал, и его не спасло даже то, что в самое последнее время в нем разместилась какая-то строительная организация. Бесхозный потому так и называется, что не имеет хозяина.

Говорят, архитектура нагляднее всего характеризует состояние экономического прогресса. С начала двадцатого века в станице как грибы после дождя стали появляться дома кирпичной постройки, обладавшие высокими архитектурными достоинствами. В 1914 году, при атамане Емельяне Ивановиче Усе, было с большим размахом построено представительное здание станичного правления. Двухэтажное, с декоративным карнизом и башенкой-бельведером, оно и сегодня является главной архитектурной достопримечательностью станицы, ее визитной карточкой.

В 1989 году, при замене на здании кровли, было установлено, что старое кровельное железо изготовлялось в Нижне-Лысьвенском горном округе, на заводах графа П.П.Шувалова, и в 1900 году получило большую Золотую медаль на Всемирной выставке в Париже. Как видим, атаману Усу и его помощникам было не занимать хозяйской предприимчивости, умения доставать, или, как бы сейчас сказали, выбивать, выколачивать для станицы качественные строительные материалы.

Строил здание, бесспорно, талантливый, незаурядный архитектор. План здания имеет изящную форму и четкие геометрические пропорции. Симметричное объемно-пространственное построение основных архитектурных масс сообщает ему монументальность и представительность. Центр здания со стороны улицы Красной акцентируют парадная дверь, балкон и бельведер. Углы парадного фасада, между тем, решены ассиметрично: один — прямой, другой — скошенный, с балконом, что, однако, не нарушает целостности и уравновешенности объемно-пространственной композиции, зато лишает ее сухости и застылости.

По горизонтали здание членят тяги и филенки. Окна обрамляют декоративные каменные наличники. Фасады украшают лепные гирлянды. Четкость и гармоничность пропорций, уверенность в прорисовке архитектурных деталей свидетельствуют о высоком профессионализме зодчего и хорошем вкусе заказчика.

Со двора фасад имеет три сильно выступающих ризолита и активно взаимодействует с близлежащим пространством. Но особенно впечатляет внутреннее пространство здания, решенное как дворцовый интерьер. Высокие потолки коридоров ритмично членятся полукруглыми арками. Великолепна парадная лестница со ступенями из мраморной крошки. Многочисленные огромные окна дают много света, в результате чего просторные коридоры, идущие вдоль продольной оси здания и переходящие в торцах в ризолиты, в любое время дня залиты солнечными лучами.

Стоит ли удивляться, что здание, являющееся памятником истории и культуры, а значит, охраняемое государством, отдано под учреждения, которые как нельзя лучше олицетворяют собой историю и культуру — под музыкальную школу и музей? Правда, балансодержателем здания является музыкальная школа, а музей размещается в нем на птичьих правах, не имея ни единого метра закрепленной площади. Впрочем, то, что здание находится на чьем-то балансе, в корне ничего не меняет. Охраняется оно из рук вон плохо.

В 2003 году было принято решение поменять в здании окна. Выполненые из лиственницы оконные коробки (лутки) и подоконные доски (подоконники) в большинстве своем не имели износа, но это никого не остановило: выделенные деньги надо было срочно освоить. Загнали их на установку пластиковых окон. Поскольку средств как всегда не хватило, окна из пластика достались только для фасада. Остальные были выполнены из непрочной сосновой доски и выглядят, прямо скажем, очень уж худосочными.

Многие здания старинной постройки до наших дней не дожили, а те, что дожили, имеют современную евроотделку и просто не узнаваемы, например, магазины на Торговой площади. Практически все старинные здания внутри полностью или частично перепланированы, и прежнюю их планировку можно представить разве что по потолочной лепнине или по заложенным кирпичом дверям и окнам.

В 1909 году построил себе дом урядник Емельян Иванович Ус. Добротный дом, кирпичный, он и сегодня используется для общественных нужд, как детский садик по улице Петренко. В районном музее имеется фотография этого дома, датируемая годом его постройки. Внешне здание претерпело определенные изменения. Центральный вход в него располагался со стороны улицы (сейчас он заложен кирпичом, и о входе можно судить лишь по характерному пятну в месте закладки). Перед домом на фотографии - досщатый забор, керосиновые фонари и грязь по колена  в проезжей части улицы. Сейчас улица имеет асфальт, и дом не имеет забора, выходя своим фасадом прямо на улицу. Он как минимум на полметра врос в землю и выглядит куда более низким, чем на снимке.

По углам дома, над крышей с фасадной части здания, на фотографии видны надстройки — плоские вертикальные выступы из кирпича — с инициалами хозяина и указанием года строительства дома на них. После того, как частные дома состоятельных людей стали реквизировать, эти украшения были признаны архитектурным излишеством и их повсеместно снесли, дабы стереть саму помять о былых владельцах зданий. Поскольку на принадлежность зданий указывали не только пилястры, но и лепнина по потолку, лепнина исчезла даже быстрее, чем пилястры. С одним из домов, тем не менее, случилась, промашка.

До 80-х годов использовался для школьных нужд дом, построенный для личных целей бывшим атаманом станицы Сергеем Климовичем Дмитренко. Атаманом он избирался в 1905-1908 годах. Дети занимались в классе, где на круглой лепнине на потолке были обозначены фамилия атамана и год постройки дома — 1905-й. Мало кто  из них догадывался, кому они были обязаны столь щедрым подарком, но, по-видимому, очень уж отвлекались, заглядываясь на надпись на потолке, и лепнину приказали убрать. И все же продержалась она намного дольше, чем в других домах. А вскоре снесли и сам дом, добротный, капитальный, износа которому не было бы как минимум до наших дней: не посчитались с явными потерями.

Упоминание об атамане Сергее Климовиче Дмитренко мы находим на самых первых страницах повести Федора Кубанского (Федора Ивановича Горба) «На привольных степях кубанских», изданной в США, штат Нью-Джерси, в 1955 году, где описывается сцена проводов молодых казаков для прохождения действительной военной службы. Действие приходится на январь 1906 года, из чего можно сделать вывод, что в 1905 году он уже был атаманом. Его внучки, Меланья Степановна Бочкарь и Анастасия Степановна Глушко, утверждают, что атаманом он избирался дважды, второй раз перед самой революцией, за что, мол, и был арестован и даже приговорен к расстрелу. Это противоречит общеизвестным фактам, так как последним станичным атаманом был Костенко, да и по возрасту перед революцией Дмитренко не мог быть атаманом, так как к тому времени ему было уже около пятидесяти, а атаманами избирались лица в возрасте до 35 лет.

И все же Дмитренко действительно арестовывался. Было это в 20-м году. Взятый под стражу по подозрению в связях с отрядом бело-зеленых, которым командовал полковник Дрофа, он дожидался своей участи в карцере, оборудованном в подвале дома бывшего атамана Кислого (ныне здание районного управления социальной защиты населения). Дом находился напротив ревкома, размещавшегося, как водится, в здании бывшей управы. Между зданиями имелось сообщение в виде подземного хода через дорогу. На допросы и с допросов арестованных водили по подземному ходу.

По иронии судьбы сын Сергея Климовича, Степан, служил ординарцем у одного из красных командиров и охранял арестованных. Накануне вынесения отцу приговора он как раз находился в карауле. И тут случилось ЧП: будучи подкупленным, его друг и сменщик выпустил одного из арестованных. Подозрение пало на Степана, и его посадили рядом с отцом.

Оба ждали расстрела, и отец, видя столь роковую несправедливость, добился свидания с ревкомовским начальством, умоляя его разобраться в случившемся. Убеждал, что сын не мог пойти на подкуп (не такого он рода), что, если бы он выпустил кого из арестованных, то освободил бы, наверное, отца. Доводы Сергея Климовича не убедили начальство, и тогда он попросил устроить очную ставку Степану и его сослуживцу, на которой последний сознался в оговоре своего друга. Степана отпустили, а отец продолжал ожидать неизбежной участи.

Последнюю свою ночь он провел в подвале лавки купца Бородина (нынче складское помещение магазина «Мебель»). Облачился в чистую рубаху, прочитал молитву. На расстрел его повели вместе с другими арестованными. Поставили у заранее выкопанного рва, дали по шеренге одну или несколько очередей из пулемета. И тут на коне прискакал гонец из ревкома с известием о помиловании.

Среди помилованных были, в частности, некая Гавришиха с малолентними детьми на руках, мой дед по матери, казак Антон Зиновьевич Великий, и бывший атаман станицы Сергей Климович Дмитренко. За него ходатайствовала депутация казаков, собравшая 99 подписей станичников.

Заложников брали за якобы имевшее место пособничество скрывавшимся в плавнях бандитам. Расправлялись с ними без суда и следствия, по бандитски. Да и какой тут мог быть суд, если в ревкоме было налицо моральное разложение? Продкомиссар вместе с военным комиссаром пьянствовали, а расстрельную, комендантскую роту возглавлял лавошников сын, прапорщик Васька Бугай.

Именно тогда (в мае 1920 года) сгинул без суда и следствия мой прадед по матери Иван Петрович Гавриш. В заложники его взяли вместе с зятем, моим дедом, да видать, все же разобрались, что Великий никак не мог быть отнесен к зажиточным казакам, так как имел шесть дочек, и ни одного сына, и деда отпустили. А прадеда и след простыл. Отыскать его можно, разве что, по выщербленной пулями стене старого строения на Базарной площади, переоборудованном впоследствии, уже в наши дни, под пивбар.

Сергей Климович смирился с неизбежной участью, но авторитет его был столь велик и непререкаем, что смерть его пощадила, даровав ему еще девять лет жизни. Остальных заложников порешили из пулемета, установленного на тачанке. Уж не этот ли пулемет стоит сейчас в нашем музее как историческая реликвия?

Решением ревкома было совершено неправедное дело, и мы не знаем, как бы события развернулись дальше, если бы в Староминскую не прислали нового председателя ревкома, Трофима Титовича Семенного. Тот быстро разобрался в ситуации, и на свет появился приказ по ревкому, который я приведу с небольшими сокращениями.

«...Означенные люди, — говорилось в преамбуле приказа, — пробрались на командные должности в воинские части органов Советской власти и всячески вели подрывную работу...» И далее: «За расстрел семей казаков, никогда не являвшихся кулаками, а также другую подрывную работу, бывшего начальника гарнизона — есаула Петрова И.Ф., бывшего командира конной сотни — прапорщика Бугая В.К., бывшего командира пешей сотни — прапорщика Селикина А.Г. — расстрелять». Приговор был приведен в исполнение, о чем население станицы было оповещено через расклеенные по улицам листовки.

Умер Сергей Климович в 1929 году. Его жена, Прасковья, пережила своего мужа на несколько лет. От них остались дети: дочери — Устинья, Елизавета, Василина, Домна и сыновья — Исай, Степан и Василий. Проследим за судьбой уже упоминавшегося нами Степана и старшего из сыновей Сергея Климовича, Исая.

Жену Степана Сергеевича звали Анна Ефимовна. Ее отец, дед Меланьи и Анастасии по материнской линии, Ефим Пантелеймонович Балаклиец, был станичным судьей. Он запечатлен на фотографии членов станичного общества — станичной старшины при атамане Емельяне Ивановиче.Усе, что хранится в фондах музея.

Степан и Анна прожили свою жизнь в любви и согласии, воспитав семерых детей, внуков Сергея Климовича. Сам Степан многие годы работал счетоводом в колхозах имени Ларина и имени Гамарника. Уже и колхозов этих нет на карте района, а старожили помнят о нем, отзываются с неизбывным уважением.

А еще в музейных фондах имеется фотография участника Парада Победы 24 июня 1945 года в Москве, старшего сына Сергея Климовича, Исая Сергеевича Дмитренко. Как видим, сыновья не испортили породу, которой так гордился бывший станичный атаман, защищая неправедно осужденного Степана: «Нэ такого вiн роду». Воистину казачьему роду нэма переводу.

По лепнине на фронтоне здания, где до 80-х годов располагась средняя школа номер 9, удалось установить родословие школы и отпраздновать ее юбилей (до наших дней здание не дошло). Построил его в 1913 году атаман Емельян Иванович Ус. Возвел для общественных нужд на личные средства.

Два здания для общественных нужд и два для личных целей построил в станице казак Василий  Яковлевич Шавлач. В одном из зданий, построенном для общественных нужд, размещались, как уже говорилось выше, сначала одноклассное училище, затем народная гимназия, а в 30-е годы — школа крестьянской молодежи, которую окончил мой отец. До наших дней здание не дошло.

В другом, идентичном первому, здании ныне располагается фирма «Аверс» (во время войны в нем располагалось фашистское гестапо). В последние годы в нем проведен евроремонт, и от былой ветхости не осталось и следа. Большой перепланировки здание не претерпело, и в нем без труда можно найти былые камины и голландские печи. Вернее, места от этих отопительных средств.

Одно из круглых зданий жилой постройки до 70-х годов использовалось для нужд народного образования, а в другом и сейчас располагается филиал средней школы номер 1. В этих зданиях проживали дети Василия Яковлевича. Сам он проживал совсем в другом конце станицы, и о том, что все эти дома были построены одним человеком, можно было догадаться только по растущим возле них, редким в нашей местности, соснам.

Разметало Шавлачей в вихрях революции, да так что и следов от них не осталось, разве что искать их где-тов Америке. А память в народе о них жива. До 60-х годов действовала на подворье Староминского детского дома криница, которуя вся станица знала, как копань Шавлача. Располагалась она на задах жилого дома Василия Яковлевича, ставшего в последствии административным корпусом Староминского детского дома.

Настала пора построить новый учебно-административный корпус, и старый дом снесли. В подшивке крытой железом крыши обнаружили клад серебряных монет царской чеканки и фамильный знак в виде пшеничного снопика из желтого металла с наложенными на него в перехлест косой и грабельками серебристого цвета, опоясанными ленточкой с надписью «Шавлачъ» с твердым знаком на конце. Клад директор детского дома подарил своим внукам, моим детям, и хотя я пристально следил за его целостностью и сохранностью, знак уберечь не удалось. А монеты хранятся сегодня в фондах нашего районного музея.

Добротно строились не только каменные, но и саманные здания, шилеванные досками. В одном из таких зданий ныне размещается туберкулезный диспансер районной больницы. А построено оно было еще в 1885 году под первое в станице одноклассное училище. Большинство старинных групповых фотографий в фондах нашего музея сделано в актовом зале этого училища с непременным портретом цесаревича на стене возле сцены. А мы все ломаем голову, какое именно училище в нашей станице называлось Алексеевским.

О церквах станицы мы уже упоминали. При церквах значились не только причты со своей землей, но и числились министерские училища. Так, при Свято-Покровской церкви действовали поначалу два одноклассных училища, слившихся вскоре в одно двухклассное, в школу Шамрая, или, как ее еще называли, в прогимназию, и одна церковно-приходская школа. Сейчас это средняя школа номер 2, имевшая до 1955 года и, естественно, до войны, когда мы в ней проживали, и после войны, когда я в ней учился, статус школы-семилетки.

От старых корпусов ее осталось одно шилеванное здание. Даже каменное строение не удалось сохранить, которое предлагалось приспособить под школьный музей. В новом корпусе комнату под музей все же выделили, а вот старинное здание, которое само по себе было живой историей, а значит, могло бы стать музейной реликвией, снесли, обнаружив в цоколе его фундамента медную монету чеканки 1897 года. Так что столетний юбилей, отмеченный школой в 2000 году, вовсе не был фикцией, как утверждали некоторые из противников проведения вообще любых юбилеев.

К этому зданию я еще вернусь, а сейчас поясню, что представляли собой одноклассные и двухклассные училища и церковно-приходские школы, действовавшие в станице до революции. Существует расхожее мнение о том, что состояние народного образования в начале двадцатого века было весьма убогим. Оно справедливо лишь с обязательной оговоркой: положение быстро менялось к лучшему. Неуклонно увеличивались бюджетные ассигнования, направляемые на развитие народного образования. В целом по краю в 10-е годы на него тратилось 1750000 рублей бюджетных средств, а число учащихся составляло более 5 процентов от всего населения.

В Староминской в этот период было открыто два двухклассных и четыре одноклассных училища, а с 1915 года начала действовать мужская народная гимназия. По тем временам это было очень даже немало. Если учесть, что двухклассные училища имели пятилетний срок обучения (в одноклассных дети учились три года), окончившие их слыли в станице высоко грамотными людьми. Не говоря уже о гимназии с ее лицейской программой.

Гимназия была средним учебным заведением и существовала «для детей обоего пола с правами для учащихся», как было записано в ее Уставе. Обучались в ней за счет благотворительного общества «Просвещение». До 3-го класса включительно гимназисты учили русский язык, арифметику, географию, природоведение, латынь, французский и немецкий языки, рисование, чистописание, а также Закон Божий. В 4-ом появлялся новый предмет — история. В 5-ом — алгебра и геометрия. В выпускных, седьмом и восьмом классах, учили логику, физику, космографию (астрономию), а также черчение.

Передо мной — учебные табели за ряд лет ученика Староминской народной гимназии Якова Демьяновича Перлика. В гимназии он учился с 1913 года, окончив перед этим двухклассное училище с пятилетним сроком обучения. А вот — его же удостоверение от 5 ноября 1918 года за номером 44, выданное ему в том, что он состоял учеником 6-го класса Староминской гимназии, окончив 5 классов «съ отличнымъ успехомъ», что «подписью и печатью удостоверяется».

Печать на бумаге — гербовая (с гербом Кубанской области), с надписью по кругу «Староминская частная гимназия». Угловой штамп дает указания на принадлежность гимназии Кавказскому учебному округу Министерства народного просвещения. Это сейчас, говоря об образовании, чиновники от образования слово «народное» стыдливо замалчивают. До революции, как видим, никто этого слова не стыдился.

Судя по подписям в учебных табелях Якова Перлика, в 1915-1916 годах гимназией заведовала О.Булгакова, а в 1917-1918 годах — священник о.Михаил. Законоучителем был священник о.Апполинарий. Но были и молодые, прогрессивно настроенные преподаватели, и даже такие, что были замечены в противоправной, революционной деятельности. Так, учителем геометрии был Лурье, а учителем немецкого языка — Черняк, в прошлом студенты Варшавского университета, эвакуированного в 1915 году из Варшавы в город Ростов-на-Дону.

Учителем истории в гимназии в 1916-1918 годах был член РСДРП с 1910 года Иван Васильевич Хандамов (Хандамишвили). Позднее он работал в Екатеринодаре, сотрудничал в революционных изданиях, редактировал газету «Известия» — орган Екатеринодарского Совета, писал в ней статьи и заметки под псевдонимом В.Тбилели. Летом 1919 года он был повешен белыми за большевистскую агитацию.

Что это были за права для учащихся, которые гарантировала гимназия, я не знаю, но то, что гимназия давала прочные знания, сомнений у меня не вызывает. В фондах нашего музея имеется весьма любопытный документ — пространный конспект объемом в ученическую тетрадку лекции по астрономии, выполненный учеником гимназии Наумом Емельяновичем Донцом. Записи датированы 13 — 27 августа 1918 года и сделаны на латыни. А еще — его же нотные тетради с записями ряда песен, в частности, вальса «На сопках Манджурии».

Рукописные песенники дореволюционной поры вообще-то явление не редкое. У меня в руках — песенник гимназиста Якова Перлика. Поражает многообразие песенных интересов ученика. Здесь и английский, и французский, и славянский гимны, и гимны Богу, и революционные песни. Сами за себя говорят названия песен «В долине Австрийской границы...», «Черногорский гимн», «Богом царь благословенный». Но я приведу здесь только одну песню. Она, что называется, по теме.

Наша школа не богата,
Но в ней весело живут.
В ней и отдых, и отрада,
Счастье в радости и труд.
Мы с зарей встаем, часами
За уроками сидим,
И с землей, и с небесами
Ознакомиться спешим.
Изучаем мы науку
Людям в горе помогать,
Как врагов любить и руку
Им в несчастье подавать.
Но зато, как в час досужий
Книгу в сторону кладем,
Мы толпой веселой, дружной
Поиграть, попеть идем.
Рождество придет: как в сказке,
Мы отпразднуем его,
Песней, играми и пляской
Отмечая Новый год.

Сдается мне, что это песня собственного сочинения, пример гимназического песенного фольклора той поры. Хорошие, разносторонние знания давала ученикам гимназия, и когда она была закрыта, это нанесло большой урон системе подготовки квалифицированных кадров в станице, так как первая средняя школа в ней появилась только в 1935 году.

Гимназия существовала для разночинной молодежи, а казаки отдавали своих детей, преимущественно, в училища. Был здесь свой глубокий резон. Вы слышали, как настраиваются верующие на покаяние в церкви? «Господи Иисусе Христе, помилуй мя грешного», — говорят они, произнося слова молитвы. Казачество было православным народом, однако казаки старались не употреблять слово «грешный», не смягчать свое сердце смирением и шли в бой, хотя и с именем Христа, твердо уверенные в своей руке и шашке. А все потому, что воинами они становились не по призыву или подбору, а с рождения, и воспитывали в себе воинский дух с детства, с учебой в школе.

Весь уклад семейной жизни, весь образ жизни казака были посвящены войне, где нужна была только победа, ибо если ты сегодня пощадишь своего врага, завтра он может тебя не пощадить. Эта мораль была главной составляющей психологической подготовки казака, его работы над собой, которая предусматривала не только физическую закалку, не только тренировку тела, но и тренировку души. Казака с детства водили в церковь и сызмальства обучали верховой езде и владению саблей. Получался своего рода сплав боевого искусства и духовного строительства. Специальная подготовка психики загружала мозг энергией, которая в нужный момент, возможно, единственный раз в жизни, когда на кон ставилась сама жизнь, выплескивалась в течение считанных секунд и приносила победу.

В нашем музее имеется старинная фотография на паспарту, на которой запечатлен парад учащихся Староминского двухклассного училища, открытого еще в 1885 году и располагавшегося в первом в станице типовом училищном здании, сохранившемся до наших дней. Внешне здание практически не претерпело изменений. Разве только центральный вход с фасадной части был заменен со временем на два окна. Всего до фасаду насчитывается десять окон.

Из подписи к снимку видно, что парад принимает атаман станицы вахмистр Анисим Вукулович Сердюк. Стройными шеренгами маршируют дети в казачьей форме. Впереди строя идет, отдавая честь, преподаватель Кущ. Датировано событие 10 мая 1910 года. Мы не знаем, чему оно было посвящено, но что это было настоящее событие, знаем точно. Вполне возможно, что этим построением открывались ежегодные традиционные военно-полевые учения.

Когда такая «армия» маршировала по площади, старики с любовью засматривались на свою смену. Ранняя муштровка не только не порицалась, но признавалась полезной и необходимой, ибо казачьи войска составляли авангард российской армии. За успехи в военном деле ученик мог быть произведен в «приказные» или «урядники». Особенно ежели отличался во время школьных маневров, когда у окраины общественной рощи за речкой Сосыкой собирался весь необходимый «обоз», включая полевую кухню и санитарную повозку, и староминчане сходились в схватке с канеловчанами.

На маневрах обязательно присутствовали представитель атамана Ейского отдела, атаман станицы, учителя школ, почетные старики. Казачата разбивались на сотни, командирами которых назначались прибывшие из Уманских военно-учебных лагерей казачьи офицеры. Отличившиеся на маневрах получали взамен деревянных кинжалов настоящие, в серебряной оправе, с правом ношения их в школу. И хотя вновь произведенные «приказные» и «урядники» могли быть таковыми только в стенах школы, это поощрение было предметом законной гордости не только учеников, но и их родителей.

Как видим, казаков с детства приучали к казачьей форме, и это был совсем не формальный момент, так как казаков отличало не только внутреннее содержание, но не в последнюю очередь внешний облик. К форме у казаков было трепетное, прямо-таки священное, отношение. Носили ее не только в походе, но и дома, а дети даже в школе. Когда в станице впервые появились фабричные резиновые галоши, некоторые из молодых парней, не желая мириться с «дедовской патриархальностью», стали появляться в них на гуляньях, обувая галоши на шерстяные носки. Девушки при этом устраивали им настоящую обструкцию.

На службу казак снаряжался в собственной казачьей форме, с лошадью и холодным оружием, с полным набором казачьей строевой амуниции. В походе у новобранца был обязательный образок святого Николая Чудотворца. Им благословляли уходящих на действительную военную службу молодых казаков их почтенные родители. Отец вешал на шею сыну шнурок с маленьким серебряным образком, сын, перекрестившись, целовал это отцовское «благословение», и преисполненный гордости отец, в полной парадной форме, вел за повод коня своего сына к станичному правлению, где их встречали атаман, его помощники, писарь, представители сборного пункта полкового округа, что размещался в соседней Уманской. Они придирчиво осматривали снаряжение молодого казака. Вокруг толпились провожатые, родственники.

После осмотра все шли к Христо-Рождественской церкви. На площади, у главных ворот церковной ограды, стоял большой квадратный стол с иконой Покрова Пресвятой Богородицы. Под открытым небом служился молебен. Призывники по одному подходили к кресту, и священник окроплял каждого святой водой. Отныне они находились под покровом своей небесной заступницы.

По данным на 1861 год, в станице Староминской был свой питейный дом, было много лавок и духанов, но не было ни одной школы. Первая начальная школа с одним учителем на 85 учеников открылась через два года. Но уже в 1885 году действовало одно двухклассное и четыре одноклассных училища. В начале двадцатого века появилось еще одно двухкласное училище и две церковно-приходские школы. В 1910 году появилась третья.

В училищах системы Министерства народного образования, и с пятилетним, и с трехлетним сроками обучения, обучались, в основном, мальчики, хотя были классы и со смешанной формой обучения, а одно время, в 1905-1908 годах, в станице даже действовало специализированное женское одноклассное училище. В церковно-приходских школах обучались преимущественно девочки. Считалось, что большего образования женщине иметь не обязательно. Приравнивались эти школы к одноклассным училищам и имели трехгодичный срок обучения.

Передо мной — свидетельство от 2 июля 1914 года об окончании казачкой Евдокией Федоровной Горячей Пантелеймоновской церковно-приходской школы. Выданное Ейским Отделением Ставропольского епархиального училищного совета, оно исполнено на плотной мелованной бумаге и красочно иллюстрировано портретами царствующих особ и их наследников, всех монархов романовской династии.

Какие яркие краски! Какая высокая печать! И — удивительная каллиграфия! Чему-чему, а правильности почерка, или, как раньше говорили, чистописанию, прежде учили перво-наперво. В том же конспекте по астрономии, в рукописных песенниках, о которых я говорил выше, можно видеть четкие, красивые и совсем не детские почерки. А росписи, оставленные учениками в своих тетрадям, впору бы видеть не в них, а на банковских ассигнациях.

Была своя церковно-приходская школа и при Христо-Рождественской церкви. После войны, когда от церкви не осталось и следа, в здании бывшей церковно-приходской школы располагался фельдшерский пункт с зубо-врачебным кабинетом. Сегодня не осталось следов ни от церкви, ни от школы, ни от действовавшего в ее здании фельдшерского пункта, но обиднее всего, что даже фотографией самой старой нашей церкви мы не располагаем. Фотографии остальных староминских церквей можно видеть в нашем музее.

Особенно красива была Пантелеймоновская церковь, кирпич от которой после ее разрушения пошел на строительство коммунхозовской бани. Одно время в бане красовался лозунг «Баня — это праздник всего организма». И подпись: Максим Горький. Слов таких я у Горького не нашел, да и бани вы сейчас не найдете. Недолговечны постройки, возведенные за счет былых храмов.

Свято-Покровская церковь имела великолепную железную ограду, о которой говорится даже в «Справочнике Ставропольской епархии» за 1911 год. Фрагмент ограды можно видеть в зарешеченном окне одного из торговых павильонов на Базарной площади. А еще от нее сохранились навратный железный крест и деревянное купольное навершие для креста, имеющиеся в нашем музее. От Пантелеймоновской в музее хранятся фрагменты мраморных столпов входной двери в алтарь. А еще в наших фондах имеется картина «Церковь святого Пантелеймона в Староминской» современного самодеятельного художника Владимира Григорьевича Иващенко.

Если верить народной молве, в земле покоятся главные колокола обеих церквей, спасенные прихожанами во время разрушения церквей в 30-е годы. Колокол Свято-Покровской церкви покоится в засыпанном землей погребе несуществующего дома священника Кудрявцева, под гладко укатанным асфальтом подворья, принадлежащего нынче предпринимателю Ахтырцеву. Колокол Пантелеймоновской церкви — в засыпанном церковном колодце, в границах нынешнего ЗАО «Сыродел». Колокола живут, пока не попали в переплавку, а значит, и наши все еще живы. Может, когда-нибудьи проснутся.

А теперь самый раз привести общую историческую справку по нашей станице. Место под Менский курень (станицей курень стал называться с 1841 года) было выбрано на реке Сосыке, но заселяться он начал по берегу речки Веселой, впадающей в Сосыку. Собственно говоря, это была и не речка вовсе, а так себе — ручеек. Однако берега его были обрывисты и во время обильного снеготаянья или после ливневых дождей ручей становился бурлив и многоводен, полностью оправдывая свое название.

Первонально казаки расселялись по правому берегу ручья, а потом перешли и на левый. Первый дом, по преданию, построил казак Григорий Скидан. На улице Красной до настоящего времени сохранился дом одного из станичных атаманов — Кислого, а на месте, где сейчас располагается здание администрации Староминского сельского округа, до недавнего времени стоял построенный еще в 1838 году дом казака Григория Белого.

По предписанию войскового начальства курени полагалось застраивать прямыми и широкими улицами с центральной площадью посередине. В Минском курене центральная площадь была названа Красной (красивой). В непосредственной близости от нее было построено саманное здание первого атаманского правления. Правление в начале двадцатого века было перестроено, а в 1914 году на его месте поднялось красивое двухэтажное здание станичной управы, не изменившее своего облика и поныне.

В огромном дворе атаманского правления регулярно проводились сходы выборных лиц от качачьего общества. Вот как описывает один из таких сходов наш земляк, писатель-эмигрант, Федор Кубанский (Федор Иванович Горб), на книгу которого, «На привольных степях кубанских», мы уже ссылались. Однако прежде чем обратиться к свидетельствам писателя, мне придется окунуться в события наших дней.

Во время выборов Президента Российской Федерации и губернатора Краснодарского края — 14 марта 2004 года — я весь день провел на избирательном участке Куйбышевского сельского округа, где работал с передвижной музейной выставкой, развернутой в фойе сельского дома культуры. Уже перед самым закрытием избирательного участка ко мне подошел житель хутора Восточный Сосык и предложил в дар музею две фотографии на паспарту (обе в рамках и под стеклом). Фотографии оказались для нас весьма ценным приобретением.

На одной из них, размером поменьше, запечатлены два казака в парадной форме — один сидящим на стуле, другой в полный рост, правой рукой опираясь на тумбочку, а левой держась за эфес шашки. Сидящий, в звании урядника, является, по словам дарителя, его дедом, Миной Андреевичем Фоменко. Другой — его товарищ по службе. Фотография сделана в фотоателье И.А.Денисова, располагавшемся в городе Старый Оскол с филиалом в городе Короча. Отнести ее можно к началу двадцатого века.

На большей фотографии, размером 36 на 28 сантиметров, групповом портретном снимке уже советского периода, запечатлены гражданские служащие: пять человек за рабочим круглым столом, заваленным деловыми бумагами. Один из сидящих (второй слева) — опять же по словам дарителя — все тот же Мина Андреевич Фоменко, но уже работник Староминского отделения Госбанка. Фотография, как заявил даритель, относится к 20-м годам. Время ее появления на свет можно было бы установить с точностью до одного дня: на стене кабинета виднеется отрывной календарь. К сожалению, дата на календаре не прочитывается даже через лупу.

Другими сведениями о запечатленных на фотографиях лицах даритель не располагал, однако я припомнил, что в повести Федора Кубанского подробно описывается сход доверенных лиц станичного общества, датируемый февралем 1915 года, на котором присутствуют два брата, Мина Андреевич и Владимир Андреевич Фоменко. И не просто присутствуют, но активно участвуют в обсуждении внесенных в повестку схода вопросов. Уж не эти ли лица отображены на наших старинных фотографиях?

Перечитал нужное мне место в книге, и передо мной возникла следующая картина. В обширном дворе станичного правления, вблизи длинной кирпичной общественной конюшни, собрались седобородые и совсем еще молодые казаки. Несмотря на середину февраля, погода стоит теплая, и сход решили провести на улице. За поставленными в ряд столами сидят помошники атамана — Якименко и Гавриш, почетные судьи и писари правления — Бирюк и Горб. В числе доверенных лиц — Семен Пасенко, Клим Шека, Дрофа, Мазняк, Галась, Волошка, Пятак, Петренко, Сербат, Цыгыкало, Калий, Слынько, Лях, Гагай, Баштовой, Таран, Огиенко и другие. Общим счетом больше тридцати человек.

Остальные казаки расположились на досках, положенных на кирпичины. Среди них — два брата, Мина Андреевич и Владимир Андреевич Фоменко. Слово берет атаман Емельян Иванович Ус. Он докладывает, что постройка Черноморки — железной дороги на Екатеринодар — уже закончилась, и поскольку рядом с железнодорожным мостом через Сосыку оказался построенный в облегчение прокладки железной дороги деревянный мост для гужевого передвижения, не лишний для станицы, но ставший совершенно не нужным железнодорожному начальству, предлагает взять его в общественную собственность. Правда, дорога к нему потребует отсыпки землей, и в немалом количестве, так что понадобится помощь общества подводами. Но эти затраты не затраты по сравнению с выгодами, которые он сулит: сотни казаков гоняют на ту сторону Сосыки на пашу свою скотину, да и для поездки в Канеловскую на мельницу Ивченка мост оказывается очень удобным.

Предложение атамана проходит без особых возражений, и Ус переходит ко второму вопросу. На имеющиеся в общественной казне средства предлагает построить две новые школы: одну на подселке второго квартала, на краю станицы возле самой Черноморки, другую на хуторе Восточный Сосык. По поводу школ разворачиваются бурные дебаты, мол, сколько их уже понастроили, даже гимназию имеем, и все мало. Не лучше ли деревянные тротуары проложить, чтобы люди не утопали в непролазной грязи?

Спор разрешает высокий стройный казак лет тридцати пяти, Мина Андреевич Фоменко. Выйдя в круг, он предлагает воистину соломоново решение. Раз казна позволяет, школы, конечно, надо строить, притом в первую очередь. Но и за тротуары пора браться, чтобы были они не только на главных станичных улицах. Предложение Мины Андреевича принимается подавляющим большинством голосов.

Пошептавшись о чем-тосо своими помощниками, атаман выносит на обсуждение общества еще один, совсем уж скандальный, вопрос: казначей Михаил Кибер слишком часто стал заглядывать в духан, допустил недостачу общественных денег в сумме 473 рубля 50 копеек. Недостачу каким-то образом возместил, однако держать такого казака на должности, конечно же, не годится. Атаман предлагает сместить Кибера и выбрать другого казначея.

После бурного обсуждения ряда кандидатур остановили свой выбор на Владимире Андреевиче Фоменко. Надежный будет для кассы человек: и не пьет, и не сквалыжничает. За него проголосовали 784 человека.

«Принимай общественную кассу, Владимир Андреевич!» — объявляет Емельян Иванович Ус. На круг выходит казак, чтобы поблагодарить станичников за оказанную ему честь. С серьезным смуглым лицом, с большими рыжеватыми усами, в новом коричневом бешмете, каким рисует его Федор Кубанский, он как две капли воды похож на банковского работника, изображенного на групповом портрете советских служащих 20-х годов. Правда, здесь он не в бешмете, а в строгом, наглухо застегнутом френче. Да и какие могли быть бешметы, если даже на упоминание слова «казак» было наложено строжайшее табу?

Может, запамятовал все же родственник, и в Госбанке служил не дед его, Мина Андреевич, а родной брат деда, Владимир Андреевич. Бывший казначеем общественной кассы станичного правления, он вполне мог дорасти до банковского служащего. А сохранился портрет, потому что и Мина Андреевич и Владимир Андреевич были близкими родственниками нашему дарителю. Один — родным, другой — двоюродным дедом.

По свидетельству дарителя, Мина Андреевич Фоменко, 1881 года рождения, был репрессирован, но в 60-е годы президиум Краснодарского краевого суда рассмотрел его дело повторно и прекратил производством за недоказанностью обвинения. Из других источников нам удалось установить, что репрессирован был и его брат, Владимир Андреевич, 1879 года рождения, дело которого так же было пересмотрено судом и отменено за отсутствием состава преступления. В 1966 году Владимир Андреевич Фоменко был полностью реабилитирован. Увы, уже после смерти.

В этом же эпизоде Федор Кубанский упоминает казака Кислого, кандидатуру которого кто-тоиз выборных предлагал в казначеи казачьего общества. Кандидатура не прошла, и вообще о Кислом шла в станице дурная слава. Однако меня сейчас интересует не сам Кислый, а его дом, сохранившийся до наших дней. Сейчас в нем размещается районная служба социальной зашиты населения.

Расположенный на пересечении улиц, он выходит своими фасадами на самые линии улиц и не имеет никакого забора. Но тогда улицы были намного уже и все дома огораживались обычными для казачьих усадеб высокими досщатыми заборами с плотно закрываемыми воротами. Глухие ворота, как и непременно злые собаки во дворах, были внешним выражением замкнутости старого казачьего быта.

Помимо домов атаманов Кислого (ныне здание службы социальной защиты) и Уса (детсад по улице Петренко), до наших дней сохранился дом атамана Якименко (паспортно-визовая служба РОВД), а также дома купцов Туманова (ныне налоговая инспекция), Бородина (телеателье) и Смыслова (административное здание районной больницы). На последнем я остановлюсь подробнее.

В последние годы нам удалось восстановить отдельные страницы жизни фельдшера Староминской райбольницы 35-го отдельского врачебно-медицинского участка (1926 год) Ефима Филипповича Пахаря, незаконно репрессированного органами НКВД в 1937 году, когда он работал помощником санитарного врача Приморско-Ахтарского райздравотдела. На имеющейся в музее фотографии работников Староминской больницы за 1926 год он ошибочно назван Пахаревым. Однако это не единственная деталь, которую нам удалось уточнить.

Родился Ефим Филиппович в 1886 году, умер в лагере в 1946 году, до ареста проживал по улице Лермонтова, 22. Нынешняя хозяйка дома, пенсионерка Казаченко Клавдия Ильинична, сдала в музей старинную фотографию на паспарту и под стеклом, на которой запечатлена многочисленная семья Пахарей. На снимке начала двадцатого века — сам Ефим Филипович, его жена Клавдия Игнатьевна Будникова, отец и мать, братья и невестки, многочисленные племянники и племянницы (всего 20 человек).

Эта фотография позволила нам апробировать другое фото, имеющееся в фондах музея. На нем изображен щеголеватый казак в пенсне и с несчетным количеством газырей на черкеске. Количество газырей уставом не регламентировалось, и отдельные франты умудрялись нашивать до 14-ти газырей на каждую сторону груди. Вот и на нашем снимке газыри уходят далеко под мышки.

Обращает внимание надпись на оборотной стороне фотографии: «Будниковой Клавдии Игнатьевне и Лиле». У Ефима Филипповича было две дочки от первого брака, Лилия и Евгения. Обе были дружны с Клавдией Игнатьевной и после ее смерти в 1956 году часто приезжали в Староминскую на могилу мачехи. Таким образом, можно предположить, что на безымянном фото изображен сам Ефим Филиппович в годы его службы в казачьих регулярных частях.

Ранее  нам   удалось   разыскать   справку   о   реабилитации   Е.Ф.Пахаря   от 28 ноября 1959 года и свидетельство о его смерти без даты. Реабилитирован он посмертно за недоказанностью преступления. Причина смерти: склероз сердца (типичная картина смерти в лагерях системы  ГУЛАГа). Еще больше удручают сплошные прочерки в указании места смерти (город, селение — прочерк, край, область — прочерк, республика — прочерк). Как видим,  обнародованием деталей своих злодеяний репрессивные органы себя не утруждали.

На этом мы свои разыскания в отношении Ефима Филиповича Пахаря, естественно, не прекратили, желая заполучить представляющие антикварный интерес личные вещи Пахарей: мебель в доме, где они проживали, доставшуюся после смерти Клавдии Игнатьевны Будниковой нынешней домовладелице Казаченко Клавдии Ильиничне, справочник эскулапа за 1910 год (находится у врача Беззубикова), песочные часы и врачебные стетоскопы (у него же), грамоту выставочного комитета от 1926 года о нараждении частновладельца Пахаря Е.Ф. за представленные на выставку образцы огородных культур (хранилась у покойного Ивана Павловича Калия). Ведем по этому поводу соответствующие переговоры.

Однако мы слишком уклонились от нашей темы, а ею является застройка станицы Староминской с момента ее основания до наших дней. В частности, мне очень хочется рассказать о нынешнем административном здании нашей райбольницы, пренадлежавшем до революции виноторговцу Смыслову. Не в последнюю очередь, наверное, потому, что в 1964 году в располагавшемся в этом здании роддоме родился мой младший сын.

На снимке 1926 года нынешнее административное здание больницы легко узнаваемо, хотя спустя семьдесят лет на нем давно уже не было ни ажурной балконной решетки, ни самого балкона над входом в здание, ни ставен на окнах первого этажа. По скрипучей деревянной лестнице поднимаюсь на второй этаж, попадая в статистическую группу больницы, тесно заставленную шкафами, сплошь забитыми бумагами. Где-то здесь, за одним из шкафов, должен находиться израсцовый простенок — все, что осталось от голландской печи, которой отапливалось когда-то помещение. Дверцу для топки я приметил еще в коридоре. Искать израсцы надо в одном из углов.

Объясняю хозяевам цель своего визита и предлагаю отодвинуть шкаф, что стоит в правом углу. Женщины недоуменно переглядываются, и все же, чувствую, мое предложение их заинтриговало. Сдвигаем шкаф, и нашему взору предстает белая кафельная плита с барельефным изображением нимфы. «Мы и не подозревали, что владеем таким чудом», — в один голос ахают женщины.

Фотографирую нимфу и задвигаю шкаф на место. По лепнине на потолке определяю план помещения — в прошлом жилых комнат. Уходя, замечаю старинную латунную ручку на двери, и договариваюсь, что в случае ее замены ручку сдадут в музей. Может, когда и сдадут.

В 1997 году я снова попал в нашу больницу, но на этот раз по печальному обстоятельству с диагнозом приступа острой стенокардии. Поскольку лечение проходил по полному курсу, по мере выздоровления задался целью полнее обследовать административный корпус больницы. По той же потолочной лепнине без труда уточнил первоначальный план помещений жилых комнат на втором этаже и лавки на первом, а также лавки и склада в одноэтажной пристройке к основному зданию. В подвальном помещении склада увидел в бетонном полу огромные круглые углубления под винные бочки. До сих пор, объяснили мне хозслужащие, их используют под бочки, только уже не с вином, а с квашенной капустой.

Кирпичные жилые дома стали появляться в станице в начале двадцатого века, а до этого жилые дома возводились, как правило, из самана. И хаты, и хозяйственные постройки имели двускатные или четырехскатные камышовые крыши с большими свесами (стрехой), поддерживаемыми консольными выносами балок. Кровля украшалась гребнем по коньку и ступенчатыми гребешками по ребрам, называемыми остришками, или нарыжниками. Дома с двускатными крышами имели продолговатую форму, с четырехскатными квадратную, или близкую к квадратной, и назывались круглыми. Вот и я применяю это название: круглый. Круглый, значит, совсем не круглый, а квадратный.

Обычно дом ставился в углу усадьбы, на некотором расстоянии от забора, таким образом, чтобы окна выходили на солнечную сторону. К северо-восточной, наиболее ветренной, стороне направляли глухую, без окон, стену. Иногда дома придвигались к самой линии улицы. В таком случае к ней обращалась глухая боковая стена. Забор в таком случае, естественно, не ставился. Сама стена была забором.

Все дореволюционные жилые строения кирпичной постройки мы уже назвали. Остался безымянный дом на улице Калинина, очень ветхий и подлежащий сносу. Ничейный, то есть не имеющий хозяина.

Из зданий, которые с самого начала служили для общественных целей, назову здание бывшей конюшни для войсковых лошадей (в 30-е годы в нем размещался кинотеатр «Комбайн», который в 50-е годы назывался «Колосс», с двумя «с» на конце, а позднее был переименован в «Победу», ныне здание ДЮСШ), здание бывшей винной лавки Костенко в Мельничном переулке, здание самой мельницы, построенной в 1906 году казаком Ионом Семеновичем Иванским (строилась она как газо-моторная, а в наши дни используется как электрическая), а также здание железнодорожной станции Староминская-Ейская, называемой в народе ЖД-1.

Я не знаю, где проживал сам Иванский, но напротив мельницы до последних дней располагалось старинное жилое здание, где до начала 50-х годов размещалось сепараторное отделение будущего «Сыродела» (сейчас оно «одето» в новый кирпич, и о нем можно судить лишь по небольшому простенку с фасадной части, что выходила в Мельничный переулок). Предполагаю, что Ион Семенович жил именно в этом доме. Предположительно, после 1910 года.

Почему после 1910-го года? На руках у меня продажный акт, или, как в народе говорят, купчая, которую мне передал один мой знакомый, заядлый парильщик, отдав ее прямо в бане, так что я даже не расспросил его, при каких обстоятельствах она к нему попала. Купчая от 3 апреля 1910 года, за подписью отставного урядника станицы Староминской Николая Григорьевича Голуба, подтверждает, что казак станицы Староминской Ейского отдела Кубанской области Ион Семенович Иванский продал, а казак той же станицы Степан Амвросимович Петренко приобрел принадлежавшее Иванскому домовладение, соседствующее с приусадебными владениями казаков Овдиенко и Шеки и ограниченное с тыльной стороны рекой Сосыкой, а спереди проезжей улицей без названия (впоследствии Курганной, ныне Сергея Целых).

Купчая составлена на гербовой бумаге и заверена нотариусом станицы Уманской Стефаном Свириным. Согласно этому документу, до 1910 года Иванский проживал по указанному в нем адресу, а после этого срока переселился в новый дом. Логично предположить, что построил он его вблизи своей же мельницы.

Кроме центральной площади, исторического центра Староминской, были в нашей станице и другие площади. Некоторые из них, Базарная и Вокзальная, сохранили свои названия до наших дней. Названия других помнят только старожилы. На одной из них, Пятаковской, располагалась Свято-Покровская церковь. На другой, Кириленковской, церковь Святого Пантелеймона.

Против несохранившегося здания ветлечебницы, где до революции проживал мой двоюродный прадед, Александр Петрович Гавриш, располагалась Никольская площадь, названная так по фамилии проживавшего на ней казака Никольского. О Никольском мне ничего не известно, да и от площади Никольского не осталось даже следа, а вот шилеванный дом Александра Петровича Гавриша можно видеть на снимке дореволюционной поры, хранящемся в фондах музея. Правда, из подписи к снимку следует, что пренадлежал он сыну Александра Петровича, Степану Александровичу. Утопает дом в вишняке, а на веранде с видом прямо на улицу чаевничают бородатые казаки у самовара. Сам хозяин дома и его отец.

Еще на одной, Ярмарочной площади, как свидетельствует кубанский историк В.А.Голубуцкий, ежегодно, 1 марта, проводилась всекубанская ярмарка, на которой производились различные торговые сделки. По этой причине некоторые из наших краеведов выводят топонимику названия Минского куреня по факту проведения в нем меновой торговли. Однако природу топонима надо искать не здесь, а в Запорожской Сечи, откуда название было принесено на Кубань. Есть в Черниговской области речка Мена, левый приток реки Десны, в свою очередь являющейся притоком Днепра, издавна служившая естественным пограничным рубежом между Диким Полем и Речью Посполитой. Она то и дала название сначала одноименному казачьему поселению на ней, а впоследствии и нашему куреню.

...Течет, течет в веках речка Мена, из года в год несет свои воды, размывает берега, заливает прибрежные луга. В половодье она широка и бурлива, и на ней можно видеть «копыци сина», «дэрэвяни колэса», «драбыны з воза», «колоды», «пташини кубла». На берегах ее нередко «спалухувалы бойовыща». Кто-то бывал убит, кто-то полонен. Пленных обменивали на берегу речки, которой и дали имя Мена.

Позднее на ней стали устраивать торжища, на которых обменивали уже не людей, а худобу, зброю, одяг, мэд, зэрно. Вот тогда и зъявылысь тут перши осели (первые поселенцы). Огородили то место дубовым забором, с трех боков сделали земляные валы, с четвертой стороны место охраняла речка Мена. Так и место это стали называть.

Когда это было? «Гадають, ще на початку другого тысячэлитти». «Цэ вжэ така сыва давнына, ще й уявыты важко». Не из той ли, седой, старины идут сегодняшние поговорки про Мену? «В Мени людэй дви жмэни». «В Мени багна по колина и дров ны полина». «Мена не можэ житы бэз вына». Во второй половине восемнадцатого века в Мене проживал сотник Онисим Великий (из реестра Запорожской Сечи от 1756 року). Уж не предок ли это последнего атамана Менского коша Антона Великого, что поведет свой кош в 1792 году на Кубань?

А мы с вами все староминские ярмарки расхваливаем, все о «меновой торговле» говорим, только не в Запорижьи, а на Кубани: версия малоубедительная хотя бы потому, что были в наших краях и более крупные ярмарки. А то еще, следуя фонетической схожести слов, предлагаем выводить название своей станицы от слова «млын», весьма распространенного на Украине, но именно поэтому к названию нашего куреня отношения не имеющего. Или, что не лучше, придумываем мифического атамана Запорожской Сечи XVI века с похожим именем или прозвищем. Действительно, были при Иоанне Грозном боевые атаманы Млинский, которого звали Мина, и Еськович, иначе звавшийся Миской, но они дать имя нашему куреню никак не могли, потому что под их начальством ходили черкасско-каневские казаки, а не менские или минские. Вот и выходит, что самый верный вариант это вариант с речкой Мена.

Объективности ради надо сказать, что проводившиеся в Минском курене ярмарки, конечно же, способствовали его развитию, и развивался он быстрее, чем соседние курени: станица Староминская изначально была одной из самых больших в Ейском отделе. На черноморских (запорожских) казаках заселение станицы не остановилось, и в 1821-1825 годах в нее влились новые партии поселенцев из Полтавской и Черниговской губерний. Поскольку окрест возникали все новые куренные поселения со схожими названиями (Новоминское, Новодеревянковское, Новощербиновское), к однокоренным названиям прежних поселений стали добавлять соответствующие приставки. Так, Минское поселение стало называться Староминским.

Были и другие приставки (взять, к примеру, станицу Старонижестеблиевскую), и в народе даже появилась шуточная скороговорка «Старо-ниже-ново-выше-трохи-сбоку...», которую применяли по адресу куренных поселений. Приставки в общем-то прижились, а вот корни слов быстро обрусели, и Менский курень почти сразу же стал называться Минским (Конелевський на русский манер превратился в Канеловский).

Растянутая на много километров, что в ширину, что в длину, станица Староминская Ейского отдела с самого начала занимала огромную площадь, большую, чем город Ейск, и сопоставимую разве что с площадью Санкт-Петербурга. Делилась она на отдельные края, или концы, имевшие свои названия. К примеру, северная околица называлась Довгаливка (от слова «довгая» «длинная»), южную называли Черноморка. Название Черноморка было дано по Кубано-Черноморской железной дороге, открытой в 1914 году.

Собственно, рядом со станицей пролегла не одна, а две железные дороги. Первая от Ейска до станции Сосык начала строиться в 1908 году и уже через год по ней пошли первые поезда. Вторая проходила от Кущевской через Староминскую на Тимашевскую, и далее на Екатеринодар. Староминская сделалась крупным железнодорожным узлом, и это еще более ускорило ее развитие. Не зря ее называют Северными воротами края.

 

Часть 2-я

Ведомственное жилье в станице сразу после революции не строилось: благо было что реквизировать и перераспределять. Учителя получали квартиры чаще всего при школах, которые имели, как правило, свои названия. Впрочем, только одна школа носила известное имя, остальные хоть и назывались значащими именами, были по существу безымянными. Ну, кто мог, к примеру, сказать, почему одну школу называли Кривоносовской, другую Старченковской, одну школой Галушки, другую школой Коробко?

Средняя школа номер 9, рассказывал мне мой покойный отец, ведет свое начало от начальной школы номер 4, которая в свое время была преобразована в восьмилетнюю, а та, в свою очередь, в среднюю. Располагалась начальная школа по нынешней улице Вокзальной между улицами Ярмарочной и Кубанской. Официально называлась школой имени Тараса Григорьевича Шевченко.

Это имя было присвоено ей решением райисполкома в 1930 году, когда на Кубани вводилась украинизация и преподавание в школах повсеместно переводилось с русского языка на украинский. В 1932-33 учебном году украинизация была отменена, а имя школы было сохранено. Свидетельство тому справка от 10 июня 1934 года, выданная моему отцу в том, что он работает учителем истории в школе имени Т.Г.Шевченко. Имя школы четко прочитывается на угловом штампе с текстом на украинском языке и на круглой печати с текстом на русском.

В районном музее имеется несколько фотографий этой школы в бытность директором в ней Петра Лапшина (начало 30-х годов). На одной хорошо просматривается школьный корпус: большое кирпичное здание с двумя глубоко выступающими ризолитами в три окна по каждому из торцов, между ними еще один ризолит поменьше, представляющий собой пристроенную к кирпичному зданию просторную деревянную веранду с вывеской «Староминская начальная школа имени Т.Г.Шевченко», и еще одна деревянная веранда с глухой наружной стены левого ризолита на переднем плане фотографии. Крыша здания из оцинкованного железа и как минимум с тремя дымоходами «дымарями».

На лужайке перед школой стайка ребят делает гимнастику. Рядом учителя, и среди них директор школы Лапшин, в рубашках-косоворотках, подпоясанных ремешками, и в кепи. Тут же малолетние дети учителей: девочка в белой шапочке «брыле» и мальчик в беленьком костюмчике с отложным воротничком и короткими штанишками по колени. Обстановка очень домашняя, и поэтому сам собой напрашивается вывод, что кто-то из учителей, по всей видимости директор, жил прямо при школе.

На другом снимке запечатлены ученики и учителя за заготовкой фруктов. Дети отдыхают, лежа прямо на траве, возле них лежат горны и барабаны. Учителя все в тех же косоворотках, подпоясанных наборными казачьими поясами. Центр снимка четко членят, цементируя зрительское внимание, длинные-предлинные доски-лавы с лузанными жерделами на них. На заднем плане крытый железом амбар с непременной кадкой для сбора дождевой воды, навесы для лошадей, в бурьяне просматриваются конные грабли.

Лошади были тогда при каждой школе. Когда мы жили в шамраевской школе, мне они буквально спасли жизнь. Со мной случилось несчастье: в горло попала пшеничная ость. Я корчился в болях, весь посинел, и если бы не пара гнедых, запряженных в рессорную линейку, наверняка бы зашелся от крика. Отец вихрем домчал меня до амбулатории, и фельдшер ловко, прямо пальцами, вытащил ость из горла.

Я начал свой рассказ со школ южной околицы нашей станицы, называвшейся в народе Черноморкой, и поэтому именно на этом краю, или, как когда-то говорили, конце, продолжу свое мысленное путешествие по Староминской. Сегодня это микрорайон средней школы номер 9. Размещается девятая школа намного выше того места, где некогда размещалась начальная школа имени Шевченко. Став школой-восьмилеткой, она переместилась в построенное уже в советское время здание нынешнего дома детского творчества, что располагается по улице Орджоникидзе. А в начале 80-х, став средней, перешла в нынешнее свое, панельное, здание.

Будучи восьмилетней и размещаясь, в общем-то, тесном для школы ее статуса здании, она имела свой филиал на улице Кубанской. Здание это сохранилось до наших дней, хотя и доживает, по видимому, последний срок. Положения не спасает даже то, что в нем размещается чья-то столярная мастерская и вроде бы есть все условия, чтобы поддерживать здание в надлежащем состоянии. Увы, еще дореволюционной постройки, оно на глазах ветшает: бурьян растет даже по кирпичному фронтону четырехскатной, крытой железом крыши. Как видно, здания так же не вечны, как и люди.

Живет при столярной мастерской (во всяком случае, жил восемь лет назад) чудаковатого вида мужчина. Когда я заявился к нему по поводу истории дома, в котором он проживал, хозяин пригласил меня отведать густого, как деготь, чефиря. Я вежливо отказался и начал потихоньку осматриваться. Свой осмотр начал со стола, который столом можно было назвать только с большой натяжкой. Скорее это был верстак, на котором стояли закопченный чайник и давно немытые чашки. Лежбище, или койка, где он спал, было сплошь завалено томами «Библиотеки всемирной литературы». Давным-давно не раскрывавшимися, потому что на книгах, как и вообще на всех предметах в этом доме, лежал толстый слой опилок и пыли.

Спустя несколько лет я узнал, что странного моего знакомого не стало. Он ушел из жизни, да так скоро, что я даже не успел толком с ним познакомиться. А вот услышанную от него историю запомнил. В 60-е годы, когда в здании размещался филиал тогда еще не средней, а восьмилетней, школы и здание имело еще более или менее приличный вид, в Староминскую заявился бывший хозяин этого дома. Походил вокруг дома, погладил шершавой ладонью теплые кирпичи высокого цоколя, тихо, про себя, произнес: «И какой же я был тогда кулак? Не кулак я был, а дурак. Это сейчас меня с моими сыновьями впору раскулачивать. У каждого сына по отдельному дому и по своей машине. А тогда мы одной семьей жили с сыновьями, невестками и многочисленными внуками. Под одной крышей сразу десять человек. А вы говорите: кулак».

Приезжал в Староминскую раскулаченный в 20-е годы Петренко. Сильный был когда-то хозяин, авторитетный казак: в книге Федора Кубанского «На привольных степях кубанских» упоминается в числе выборных Староминского казачьего общества. Вот и школу, что размещалась в бывшем его доме, долго еще называли школой Петренко. Это сейчас название это забылось, но в 60-е его еще помнили.

Проживало многочисленное семейство Петренко в Иркутской области. Далеко от Лены до нашей Сосыки, но потянуло старика на его родовое гнездовье. Сейчас уже никого не тянет: повымерли раскулаченные когда-то земляки. Только в названиях принадлежавших им до революции домов осталась о них память. Если еще осталась...

Есть в этом кусту, на юго-восточном краю станицы, еще одна именная школа, так называемая Гноевая школа, как до сих пор называют в народе среднюю школу номер 3. Мало комплектная, со слабой материальной базой, она, тем не менее, имеет свои традиции. Гноевой ее назвали не по фамилии бывшего владельца здания: оно изначально строилось для нужд народного образования, а по куче гноя, который со всей округи свозился в этот конец станицы, бывший ее окраиной.

Это о постройке этой школы говорится на страницах повести Федора Кубанского «На привольных степях кубанских». Для 14-го года длинное кирпичное здание в четыре окна по фасаду и по десять с каждой боковой стороны было очень даже вместительным, но сейчас положения не спасает даже построенный лет десять тому назад новый корпус.

Кстати, старый корпус в начале 90-х чуть было не приватизировали. Затея эта наделала в станице много шума. Во все времена, а тем более при смене эпох, находятся рисковые головы, способные на сумасбродные поступки. Приватизация школы закончилась для ее инициаторов тюрьмой. Однако был же в этом шаге какой-то резон? Наверное, был.

Для меня эта школа дорога прежде всего тем, что в ней учился мой отец (тогда это была школа первой ступени). А еще на мусорной свалке в этом районе, по которой школа и получила свое название, был найден хранящийся в нашем музее образ Пресвятой Богородицы «В родах помощница». Доска иконы хорошо сохранилась, хотя верх ее сильно обуглен: икону нашли дымящейся на огне. На обороте иконы можно прочитать написанную черной тушью четким каллиграфическим почерком надпись: «Предсмертное благословенiе дочери Ольге. Михаил Нгивальскiй. 9 iюля 1910 года».

Школы Кривоноса, Галушко и Старченко, которые я уже упоминал, были и не школы вовсе, а филиалы неполной средней школы номер 2 (сейчас это средняя школа номер 2). Называли их так по фамилиям прежних владельцев школьных знаний. Сколько казачьих судеб перемолотил кровавый Молох революции и гражданской войны. Безвозвратно ушли в небытие тысячи и тысячи наших земляков. Но имена их так и не были забыты и долго еще жили в названиях их родовых гнездовий.

О квартире, располагавшейся в административном корпусе школы, которая еще до революции была прозвана школой Шамрая, я уже рассказывал. Сейчас это средняя школа номер 2, которую в свое время окончили мои братья. А вот у меня имеется сразу два свидетельства об ее окончании. Одно от 48-го года об окончании курса начальной школы (дальнейшего продолжения образования тогда не требовалось, и его можно было получить добровольно и только на платной основе). Второе от 51-го года об окончании полного курса школы, бывшей в то время семилетней.

После седьмого класса я снова пошел в единственную тогда в станице среднюю школу, где начинал учиться в 44-ом, военном еще, году и где проучился три класса. В 54-ом окончил ее как среднюю школу номер 1 и в том же году поступил в институт. Средняя школа номер 2 сделает первый свой выпуск годом позже, и мои братья будут оканчивать именно эту школу. Средний брат по окончании школы пойдет в моряки. Младший, сызмальства друживший с тракторами, останется после школы учительствовать и какое-то время проработает в ней учителем труда и машиноведения.

В шамраевской школе мы жили до самого прихода в Староминскую немцев, а с приходом немцев начались у нас с жильем мытарства. Собственно, начались они даже раньше, вскоре после ухода отца в армию. Сменивший его в должности новый директор школы предложил маме, работавшей в школе счетоводом и по совместительству библиотекарем, освободить ведомственное жилье. Война подходила к порогу дома, и директор, кстати, остававшийся в этой должности и во время оккупации, возможно, хотел выслужиться перед немцами. Как же, выпер с квартиры жену политрука Красной Армии с ее выводком.

И все же какое-то время мы при школе еще пожили. Притом не просто при школе, а в бывшем жилом доме самого Шамрая. Впрочем, не в самом доме, а в его просторном капитальном сухом подвале, который вполне мог сойти за бомбоубежище. Мы и спали в нем, как в бомбоубежище.

Отступая, наши части подорвали мост через реку Сосыку, наиболее важные административные здания, а также подожгли элеватор. Застройка домов была тогда неплотная, силосные башни элеватора просматривались, наверное, и в Чапаях, и всей станице был виден зловеще клубящийся черный дым от горевших буртов зерна. Мама, наслышанная о неминуемо надвигавшемся голоде, рискнула пойти с женщинами-соседками на элеватор, чтобы набрать хоть немного хлеба. Пришла с пустыми руками и трясущаяся от страха: на ее глазах в одном из буртов утонула одна из ее товарок.

А потом по станице разнесся слух, что ее будут бомбить. Чтобы не испытывать судьбу, мама забрала меня и брата и перебралась на ночлег в подвал шамраевского дома. Да так и осталась в нем, пока немцы не вошли в станицу.

Хорошо помню, как это было. Июль 42-го выдался очень знойным, а к маме как назло прицепились фурункулы. Она мучилась, подставляя пораженные части тела под жгучее полуденное солнце, и ей не было дела ни до старшего, ни до меньшего сына. Предоставленные сами себе, мы высыпали вместе с соседской ребятьней на улицу и с любопытством взирали на двигающуюся с западного конца станицы колонну черных, как сарацины, мотоциклеток.

На мотоциклах восседали солдаты в касках и с автоматами в руках, а на одном мотоцикле, с люлькой, даже стоял пулемет. Рукава у немцев были по локоть закатаны, но несмотря на это, было видно, что им нестерпимо жарко. Не успела осесть поднятая ими пыль, как следом потянулись запряженные лошадьми повозки. Крытые, они были очень похожи на цыганские таборные кибитки, которые были в станице в те годы не в диковинку. Это были румыны. Немцы прошли колонной к центру станицы, а румыны стали на постой в административном корпусе школы. И уже через пять минут ржали, как кони, обливаясь в школьном дворе колодезною водой.

Здесь надо будет сказать, что жили мы в школе вместе с маминой бабушкой, нашей с братом прабабушкой, Евдокией Афанасьевной Гавриш (царствие ей небесное). Не знаю, как бы оно вышло на деле, но мне иногда кажется, что мы бы без бабуси в войну не выжили. Стойкая была старуха, и эта ее стойкость передавалась нашей маме, молодой, боязливой, стеснительной и легко ранимой женщине.

Немцы заняли станицу, и вскоре было объявлено о необходимости прохождения всеми гражданами обязательной регистрации в комендатуре. Из комендатуры мама пришла белее смерти: как семья коммуниста и командира Красной Армии, мы проходили по так называемому третьему столу, то есть в первую очередь могли быть подвергнуты насильственной депортации в Германию.

За третьим столом сидел мамин знакомый бухгалтер, с которым до войны она не раз участвовала в проводимых в школах перекрестных ревизиях. Попросила его переместить бумаги на другой стол. «А ты, что, не знаешь, где находится сейчас твой муж?» с ехидцей спросил ее бухгалтер.

И тогда за дело взялась бабуся: сходила куда-то, похлопотала о чем-то перед кем-то, а маме сказала, чтобы раньше времени не расстраивалась. Через полгодан немцев из станицы выперли и многих из немецких прихвостней, в том числе знакомого маме бухгалтера, арестовали. Шла она как-то к своей золовке, папиной сестре, а моей тетке, в гости на Курганную, где та проживала. Дорога вела мимо старого здания народного дома, в котором после освобождения станицы от оккупации разместился районный дом культуры, и из его подвала послышался знакомый голос. Бывший бухгалтер умолял походатайствовать за него где надо: «Ты ведь, кажется, в милиции работаешь». Робкая в общем-то женщина, мама не растерялась и скрутила бухгалтеру дулю: «Вот тебе, вот, за твой третий стол, за твое предательство».

Сколько удивительных случаев связано с нашей бабусей. Однажды шли мы с ней домой через бывшую церковную площадь, я и мой младший братишка, и вдруг налетел откуда-то самолет, то ли наш, то ли немецкий, и начал стрелять прямо по нам. Может, и не по нам стрелял, а по замаскированным на площади зениткам, но как сейчас вижу вздымаемую пулями пыль прямо под нашими босыми ногами.

Бабуся схватила меня и брата в охапку и потащила по колючим, больно ранящим ноги баранцам под стены близ расположенного шилеванного дома. Дом был без хозяина, но называли его в народе домом Приходько: после войны в нем надолго разместится единственный в Староминской молитвенный дом. Когда молитвенный дом сгорит, это будет общей бедой для станичников, и это печальное, в общем-то, событие подхлестнет затянувшееся строительство нового храма.

До окончания строительства храма дело еще не дошло, но служба в нем уже ведется. Храм собирает верующих под свой покров, а я по утрам с упоением слушаю веселый перезвон его колоколов. Так уж получилось, но живу я сейчас буквально в считанных шагах от церкви. По сю сторону церковной площади, если считать от родового бабусиного дома.

Из школы нас все же выперли, но бабуся сходила куда-то с устным своим прошением (была она совершенно неграмотной), и нам разрешили в него вселиться. Я еше остановлюсь на этом моменте, а сейчас поведаю о том, как бабуся в очередной раз спасла меня и брата от верной смерти. Сидели мы с братом на крыльце веранды нашего дома и тщательно выковыривали жгуче красный капсуль из немецкой противотанковой гранаты. Не помню, где мы ее нашли, но бабуся вовремя оказалась в нужном месте. Налетела, как квочка на своих циплят, которым грозит смертельная опасность. Схватила гранату и плюхнула ее в расположенный неподалеку нужник.

Взрыва не последовало, но если бы граната взорвалась, было бы вони на всю округу. Нужник был примитивный, как и вообще все нужники, какие я мог видеть у наших соседей. Глубокая яма имела две поперечины из старых трухлявых досок и была огорожена редкими камышовыми матами «лиской». Зимой ходить в него по нужде не было никакой возможности, и мы пользовались ночью ведром, а то поливали струями снег прямо с крылечка: кто пульнет струю как можно дальше. Но летом бегали, в основном, в нужник.

Брошенная в нужник граната камнем пошла на дно. Так и сгнила со временем на трехметровой глубине. А может, и не сгнила, а преспокойно покоится в жирном унавоженном черноземе. Дом наш давно уже снесен, но когда я прохожу мимо угла, образуемого улицами Новомимской и Краснознаменной (бывшей Буденновской), где он когда-то располагался, меня так и подмывает рассказать построившимся на этом месте новым жильцам о гранате на их подворье. Только буду ли я при этом правильно понят?

Из жизни бабуся ушла в 59-м году, когда я окончил институт и, получив распределение в Псковскую глубинку, женился на своей однокурснице, с которой дружил целых три года. Комсомольскую свадьбу мы отпраздновали с ней в институте, но дома нас ожидала повторная свадьба, уже на кубанский манер. Два месяца не дотянула бабуся до свадьбы своего правнука. Так и унесла с собой в могилу многие тайны своей жизни.

В 20-м году красные расстреляли ее мужа, моего прадеда, Ивана Петровича Гавриша, да и сама бабуся чуть было не попала под расстрел. Советская власть над ней всласть поиздевалась. Я только недавно узнал от мамы, как бабусю вызывали в ОГПУ, где, тыча ей в рот наган, пристрастно допытывались, где она гноит зерно. А я еще грешным делом удивлялся: что это ее так клюкой согнуло?

Какое зерно, оправдывалась бабуся, когда у меня двое малолеток на руках. Про то, что старший сын, Емельян, служит командиром в Красной Армии, благоразумно умалчивала: стоит ли подставлять под удар сына? Про то, что старшая дочка, Наталка, одну за одной рожает дочек и, хотя живет со своим мужем, ее зятем, в любви и согласии, еле-еле сводит концы с концами, тоже не сказывала: разве такими вещами хвалятся? В 30-е у нее неправдами отобрали дом (председатель колхоза имени Сталина сулил за него 200 рублей и два мешка картошки, но, поразмыслив, решил забрать его задарма). Так бабуся оказалась на улице.

В бывшем бабусином доме открыли колхозный клуб. Стены клуба были сплошь увешаны портретами вождей, и одно время рядом с портретом любимца партии Бухарина можно было видеть портрет моего отца комсомольского вожака из голытьбы. Здесь они и познакомились начинающий учитель из бедной многдетной семьи и внучка кулака, хоть тоже не из богатых, секретарь комсомольской организации колхоза «Герой труда» («Герой праци»). Ей не было еще восемнадцати, когда они решили расписаться, и расписывали их прямо в кабинете председателя РИКа. Блат, он, как известно, выше наркома.

Родные дети от бабуси отвернулись, в том числе и бывший красный командир, и бабуся пошла по людям. Тут и вспомнили о ней мои родители. Призываясь в армию, отец не побоялся взять раскулаченную мамину родственницу в няньки мне и моему меньшему брату, и я за это был ему всю жизнь благодарен. Так бабуся появилась в нашей семье. А когда нас выперли из школьной ведомственной квартиры, бабуся сходила куда-то (куда, только сама она знала), и ей разрешили вселиться в отобранный у нее советской властью собственный дом.

Дом был большой, о пяти комнатах, круглый, то есть с четырехскатной железной крышей, кирпичный, а значит, капитальный. Отапливался не только плитой, но и круглой голландской печью. Имел не только центральный вход с улицы Буденновской, но и выходящую во двор веранду. Мы занимали в нем три комнаты: прихожую (кухню), зал и детскую (позднее я прозвал ее комнатой под сводами). Остальные две комнаты пустовали.

Однажды к нам заявился немецкий фельдфебель и стал придирчиво осматривать комнаты для вселения какого-то высокого чина. Он постукивал стеком по голенищам сапог и громко цокал языком, разглядывая огромный, в четверть комнаты, фикус, а мама, ни жива, ни мертва, прижимала меня с братом к подолу и тщетно пыталась прикрыть своей спиной этажерку, заполненную томиками 4-го издания сочинений В.И.Ленина в красном матерчатом переплете.

Немец оставил книги без внимания, но только ступил за порог, как бабуся тут же принялась выносить их из комнаты, пряча под прохудившиеся половицы веранды. Высокий чин у нас не поселился, а во дворе дома стали на постой румыны со своими повозками. Зима стояла морозная, и по утрам они занимали нашу комнату под сводами, доставали свои походные термосы и пили чай, смачно намазывая на белый хлеб масло с тушенкой.

Собственно говоря, потолок в нашей детской был обычный, а называли мы ее так из-за сводчатой арки, которой детская отделялась от прихожей. В комнате было тепло и солнечно, и мы с братишкой ее очень любили. Иногда, когда румыны трапезничали, брат подходил к ним, глотая слюнки, и однажды один из солдат протянул ему бутерброд, а затем отправил его себе в пасть. Брат разревелся. Вынырнувшая откуда-то бабуся силой уволокла его от солдат, а я, пятилетний пацан, буквально кипел гневом. Как же мне хотелось укусить фашиста за толстый, щетинистый, прокуренный палец!

Как-то ночью возле нашего дома, ближе к балке, раздались одиночные выстрелы, и румын как ветром сдуло вместе с их повозками. Горницу заполнили худые солдатики в шапках-ушанках с красными звездочками, в обмотках вместо сапог и грязных длиннополых шинелях. Бабуся кинулась кипятить для них воду, но солдатики, не снимая шинелей, повалились у печки на пол и сразу уснули. Мама беззвучно плакала, глядя на них, в сущности еще совсем мальчишек. Мы с братишкой с любопытством разглядывали сваленные в углу винтовки. А бабуся подтирала на полу следы и лужи.

Менее чем через сутки наши ушли колонной в сторону Старощербиновской. Совсем не залихватски и даже печально запели маршевую песню «По долинам и по взгорьям». Я с братом стоял на морозном порожке, рядом плакала в полный голос мама, а бабуся доставала из-под пола спрятанные там до времени книги в красном матерчатом переплете.

Полгода прожили мы в своем родовом гнезде. Пришли наши, и нас из дома выперли. Маму исключили из комсомола за то, что она посмела вселиться в дом раскулаченной бабки. Потом, видимо, решили, что вины на маме нет, а лежит она на кулачке, и маму в комсомоле восстановили. Взяли ее на работу заведующей паспортным столом районного отдела милиции. Какое-то время она успела поработать даже заведующей сектором партийного учета в райкоме партии. Не будучи при этом членом партии.

Стоит против нынешнего КБО в центре станицы большой шилеванный дом на два хозяина. Во время войны он был трехподъездный. Половину дома занимала семья секретаря райкома партии Кривенко. В другой половине размещались две семьи с детьми мал мала меньше.

К Кривенко каждый день подъезжала черная эмка, и из нее выносились какие-то коробки. Однажды шофер уронил коробку наземь, и под ноги ему посыпались кульки и кулечки. Мы крутились рядом, и водитель протянул один кулечек мне. В нем была жирная, золотистого цвета, маслянистая халва. Такая пахучая, что у меня от запаха голова пошла кругом. Когда-то запах халвы сопровождал меня на каждом шагу, однако к тому времени я его начисто позабыл.

Жили мы поначалу в крайней, двухкомнатной, квартире на четыре окна, одно в прихожей и три в зале, в том числе два выходом на улицу, но пришел с фронта отец, а маме пришла пора рожать своего третьего сына, и нас из двухкомнатной квартиры переселили в однокомнатную с одним окном в сторону улицы. Дело в том, что отец вернулся с войны, хотя и с наградами, но клейменный немецким пленом. В армию он уходил коммунистом, а с войны пришел без партбилета в кармане.

От Лиепаи до Ладоги методично, с кровопролитными оборонительными боями, перемещался Западный фронт. В районе Красной Горки немцев удалось даже остановить. Здесь-то и попали наши части в котел, откуда было только две дороги: в плен или на небо. Раненный и контуженный, отец попал в плен.

Строем стояли перед немцами шеренги оборвышей. Немецкий офицер на ломанном русском языке предложил евреям и коммунистам выйти вперед. Никто не вышел. Отец стоял во втором ряду спиной к какому-то деревянному строению и почти машинально припрятал свой партбилет за его деревянной обшивкой.

Обращаясь на имя XIX съезда КПСС с просьбой восстановить его в партии, отец так подробно описывал детали своего пленения, что я прямо-таки воочию видел эту картину и только удивлялся, что те, к кому он обращался, не могут перепроверить приводимые им факты. Может, и перепроверили, так как в партии его восстановили, причем без перерыва партийного стажа, который у него шел с 38-го года. Но случилось это только в 52-м году, по прошествии семи лет гонений и притеснений.

Помню, как отец пришел с фронта. Маме позвонили с вокзала и сказали, что с очередным эшелоном демобилизованных прибыл ее муж. Я отца, естественно, не помнил, так как с момента его призыва в РККА (январь 40-го года) ни разу его не видел. Мама взяла в милиции линейку, и мы помчались к вокзалу на вороных.

На всю жизнь врезалась в сознание парадоксальная картинка: кругом военная разруха, а здание железнодорожного вокзала прямо-таки сияет чистотой, блещет свежей краской, хотя и забито до отказа солдатами. Сидят с вещмешками на кафельном полу, нещадно дымят махрою. Дожидаются кто скорой встречи с близкими, кто отправки на Ейск ближайшего по времени грузового состава. И как будто специально в их честь сияют стерильной чистотой свежевыкрашенные стены и еще пахнущие олифой скамейки.

Отгадку этому феномену я нашел совсем недавно. Оказывается, нынешнее здание вокзала совсем не то, что было построено в 1908 году. То здание было взорвано нашими перед вступлением в станицу немцев и до самого конца войны стояло в руинах. Отстроили его в 44-м, когда в станицу случайно попал вагон газетной бумаги. За счет вырученных от ее реализации средств и восстановили старый вокзал железнодорожной станции. Называлась станция «Староминская-Ейская», а в народе — просто ЖД-1.

Сколько раз я протопал на этот вокзал, когда учился в институте. В Ленинград я уезжал почему-то только ночью. Висит над станицей большая круглая луна, лениво брешут окрест собаки, и вся родня, отец, мама, дядья, тетки, человек десять, а то и больше, провожают меня до вокзала. Это было четко установившимся ритуалом.

Впечатление древности здание вокзала стало производить, когда в станице появился новый, блещущий стеклянными витринами, вокзал станции «Староминская-Тимашевская». Возвели его в полутора километрах от старого вокзала, но если на новом вовсю кипела жизнь, то старое здание на глазах хирело. Поневоле приходило на ум заключение о его древности. Вот и висящие на его стенах мемориальные доски вещали, что в 20-м году здесь стояли агитпоезда «Красный казак» и «Октябрьская революция» и работой последнего руководил сам председатель ВЦИК Михаил Иванович Калинин. И впрямь стояли, только совсем не у этого здания.

...Мама обежала глазами зал ожидания и, не увидев мужа, растерялась. Кто-то из знакомых сказал ей, что он пошел домой пешком. Мы рванули за ним в догонку. На улице Вокзальной издали приметили одинокую фигуру солдата в шинели и с вещмешком за плечами, но почему то в белой осьмушковой кубанке. Мама как на крыльях выпорхнула из линейки и оказалась в его объятиях. Я тоже вылетел пулей, но промахнулся. Плюхнулся под ноги родителей в густую запыленную лебеду.

Как много тогда приходило с войны покалеченных солдат. Отцу довелось прийти здоровым, и он сразу же включился в работу. Впрочем, работы по специальности ему не давали, и он преподавал одно время русский язык и географию в вечерней школе, а потом и вообще надолго застрял в начальных школах. Учил детей в так называемой школе Коробко. Один год учительствовал в отрыве от семьи в начальной школе колхоза "20 лет октября". Потом был переведен в так называемую Старченковскую школу.

До войны отец успел окончить два курса истфака Ростовского-на-Дону учительского института и после войны сразу же возобновил попытки продолжить обучение в институте. Первая попытка оказалась безуспешной: вызов пришел уже после того, как зачисление в институт закончилось. Сохранился вызов 49-го года на летнюю учебно-экзаменационную сессию за третий курс, но помешали семейные обстоятельства в семье родился третий ребенок. Отец не унимался: надежда и впрямь умирает последней.

Передо мной переписка отца об условиях восстановления прерванного войной образования за 51-й год и условиях перевода из учительского института в педагогический за 56-й. Не перестаю удивляться настырности родителя, потому что не по наслышке знаю, какое то было время. Время бюрократических препон и проволочек. Время бездушного администрирования и репрессивных решений. И просто неимоверных житейских трудностей.

Говорю об этом с горечью, потому что своего восстановления в институте отец добивался даже тогда, когда я, его сын, уже заканчивал институт. Говорю об этом с гневом, потому что хорошо помню, каким гонениям подвергался в то время отец. Здесь и необоснованные лишения его жалованья, и ущемление его прав на отпуск. Да что там моя памятливость, если обо всем этом прямо-таки вопиют документы.

Вот свидетельство о том, что отец работает учителем начальных классов в школе, которую все в станице называют не иначе, как школа Коробко. После войны это была начальная школа, филиал неполной средней школы номер 4, но до войны у нее был иной, более высокий статус. Одна из немногих именных школ в нашей станице, она называлась так вовсе не по имени бывшего владельца дома, где она размещалась, а по имени учительствовавшего в ней до войны Василия Алексеевича Коробко, преподававшего алгебру, геометрию и черчение, из чего можно сделать вывод, что до войны школа имела статус неполной средней, а возможно, даже была филиалом открывшейся в 1935 году в нашей станице первой после революции средней общеобразовательной школы.

Три года назад в музей поступила фотография, датированная июлем 36-го года. Перед объективом позирует с велосипедом в руках молодой мужчина в яловых сапогах и в заношенном костюмчике, в кепи, но при галстуке. Учителя в нем можно признать разве только по галстуку. А вот велосипед с той поры ни на одну гайку не переменился. Из надписи на обороте фотографии следует, что это «любимый учитель» Василий Алексеевич Коробко.

Лет десять назад в музей пришла Дарья Михайловна Коробко (в девичестве Романенко), вдова Василия Алексеевича Коробко, погибшего в Великую Отечественную войну, и принесла старинной поры фотографию, нет, не погибшего супруга, а отчима, Митрофана Архиповича Фоменко, заведовавшего в 30-е годы базой ГОРТ. Я к тому времени не без труда расшифровал аббревиатуру РАТАО (так называлось действовавшее в Староминской с 1926 года русско-австрийское торговое акционерное объединение), и вот не менее загадочный ГОРТ. Государственный отдел розничной торговли, как расшифровывалась эта аббревиатура, был приемником РАТАУ и прообразом будущих ОРСов (отделов рабочего снабжения на транспорте), пояснила мне посетительница.

Именно на базе РАТАО в станице Староминской возникло объединение «Птицепром» (по нынешнему мясоптицекомбинат «Староминский»), разместившееся рядом со старым, в ту пору еще единственным, железнодорожным вокзалом. В 50-е годы в системе «Птицепрома» работал мой двоюродный дед Емельян, окончивший перед революцией Староминскую прогимназию, так называемую школу Шамрая, двухклассное училище с пятилетним сроком обучения. В гражданскую войну он действительно был красным командиром, пришел домой в командирской фуражке и в портупее, а еще с плетенной корзинкой в руках, с подарками родным и близким. Мать подарками обошел, испугался, что она попала в разряд раскулаченных.

Что до Митрофана Архиповича Фоменко, заведовавшего базой ГОРТ, то до революции он тоже окончил двухклассное училище с пятилетним сроком обучения и слыл образованным по тогдашним меркам человеком. В 1925 году Фоменко потерял жену и троих детей, зверски убитых бандитами, и вскоре женился на матери Дарьи Михайловны, Марии Тимофеевне Романенко, в свою очередь потерявшей мужа, Михаила Лаврентьевича Романенко, расстрелянного в 20-м году на Базарной площади вместе с моим прадедом Иваном Петровичем Гавришем и другими заложниками, о чем уже говорилось выше.

Изучая живые истории ушедших из жизни людей, давно пришел к выводу, что советская власть была очень злопамятна и во что бы то ни стало старалась добить остававшихся в живых разных там недобитков. Михаила Лаврентьевича Романенко расстреляли в 20-м году на праздник Святого Вознесения, когда Даша была еще в утробе матери. Через пять лет Мария Тимофевна вторично вышла замуж, но и это ее замужество оказалось трагическим: ее мужа, Митрофана Архиповича, вскоре арестовали. Хотя, казалось бы, трагедий, что на ее долю, что на долю Митрофана Архиповича и так уже выпало сверх всякой меры.

В 25-м от рук бандитов у Фоменко погибли жена и трое детей (четвертый, сказывают, был в утробе погибшей матери). Погибли, тем не менее, не все, в живых остались еще двое дочь Серафима и сын Григорий. Им-то и стала Мария Тимофеевна матерью. Да еще своя четырехлетняя Дарья на руках.

Мария Тимофеевна, по рассказу Дарьи Михайловны, в детях Митрофана Архиповича души не чаяла. Да и Даша падчерицей в доме Митрофана Архиповича себя не чувствовала. Но в 1938 году Митрофана Архиповича арестовали за якобы имевшее место участие в контрреволюционной повстанческой оранизации и постановлением тройки УНКВД приговорили к расстрелу. Он знал о неприязненном отношении к себе соседа-стукача и был уверен, что его рано или поздно заберут. Когда в дом ввалились милиционеры, нисколько не удивился.

Удивительной была скорость, с какой решилась его судьба: 21 января его арестовали, 2 февраля вынесли ему обвинительный приговор, а 16 марта расстреляли. Неправое дело всегда делается очень спешно.

Где жила семья Митрофана Архиповича Фоменко, я Дарью Михайловну в первый ее приход в музей не спросил. Позднее узнал: в доме, где после войны, размещалась пекарня. Это было капитальное кирпичное здание на пять окон по фасаду, с железной крышей, с крыльцом под железным навесом на кованной ажурной решетке. Несколько лет тому назад полуразвалившееся здание бывшей пекарни полностью снесли и на его месте выросли корпуса ООО «Прибой». А бывший дом семьи Романенко и сейчас стоит. Круглый, шилеванный, через дорогу от бывшего дома Фоменко.

Впрочем, на фотографи, которую передала музею Дарья Михайловна и на которой запечатлен момент похорон жены и детей Митрофана Архиповича, мы видим совсем иное строение невзрачного вида камышовую хатку. Фотографировались на фоне хозяйственных построек, пояснила Дарья Михайловна. Вокруг раскрытых гробов разместилась многочисленная родня Митрофана Архиповича с крестами, иконами и хоругвями. На переднем плане старый Архип Спиридонович с безутешно поникшей головой. За гробом жены Митрофан с детьми, Гришей и Симой, враз сделавшимися сиротами.

Официальная версия расправы с семьей была «бандитизм». Пусть и так, но на расправу с зажиточными людьми провоцировала сама власть. Митрофан Архипович вместе со своим отцом, Архипом Спиридоновичем, и братьями, Василием, Ермолаем и Тарасом, организовал коллективное семейное хозяйство. Получил в банке кредит под проценты для приобретения молотилки, но купить ее не успел. Уехал в степь, прихватив с собой Симу и Гришу. А ночью на дом напали бандиты.

Расправа с женщиной и ее малолетними детьми была жестокой. Били, проламывая черепа, тяжелым рубелем. Девочки скончались быстро по причине своего малолетства (их так и положили в одном гробу). У десятилетнего Коли лицо было сплошь как багровое месиво (у него был отдельный гроб). В третьем лежала мать погибших детей с выражением немого укора небу на строгом печальном лице. Положив левую руку на живот, словно бы защищая то, что было внутри.

Но вот не стало и Митрофана Архиповича. Дарья Михайловна к этому времени вышла замуж и даже успела родить Митрофану Архиповичу внука. Но началась война, и вскоре она получила «похоронку» на мужа: «Ваш муж, Коробко Василий Алексеевич, верный воинскому долгу...» и т.д. Почти одновременно в семью пришло официальное заключение о смерти отчима. Официальное заключение гласило: умер в тюрьме от колита. Зачем надо было так бессовестно врать вопрос риторический. В 1960 году Митрофан Архипович Фоменко был посмертно реабилитирован.

В нашем музее имеется специальный раздел, посвященный жертвам сталинских репрессий, но материалов по репрессированным все пребывает, и места в экспозиции уже не хватает. Лет пять тому назад мой дальний родственник по маминой линии, Михаил Иванович Ганжула, сдал в музей старинное фото на паспарту, на котором запечатлена группа хористов Пантелеймоновской церкви. На снимке его мать, Ганжула (Козубня) Наталья Дмитриевна, 1902 года рождения. На фото она в двенадцатилетнем возрасте. Нет, она не была репрессирована и умерла, дожив до глубокой старости, своей смертью. Однако к жертвам репрессий фотография имеет самое непосредственное отношение.

Проживала семья Козубни близ церкви, в доме, что и сейчас стоит на пересечении улиц Ленина и Пугачева. Круглый, шилеванный, крытый железом. В этом же микрорайоне, по улице Белинского, живет председатель СПК «Кавказ» Николай Филиппович Козубня. Сильный хозяйственник, гордость района, герой труда Кубани. Никогда не интересовался его родословием и все же абсолютно уверен, что линии Ганжулы и Козубни где-то пересекаются. Не случайно ведь пенсионер Ганжула и председатель СПК Козубня много лет являются бессменными членами правления одного и того же кооператива. Навел у Михаила Ивановича справки: действительно Ганжула и Козубня троюродные братья.

Однако вернемся к старинной фотографии. В группе хористов Пантелеймоновской церкви десять девушек и семеро парней. В числе молодых казаков, возможно, есть Иван Лозовой, подтверждением чему может служить надпись на обороте снимка: «Память Ивана Константиновича Лозового». В фондах нашего музея имеется фотография его брата Трофима Константиновича Лозового, 1905 года рождения, арестованного в конце 30-х по надуманной причине: член организованного подполья. Будучи репрессированным, он отбывал наказание в Беломорканаллаге, где сделался священником. Умер в 1996 году.

Судя по фотографии хористов, на которой всем певчим мужской части хора уже за двадцать или около того, Трофим Константинович Лозовой мог быть младшим братом Ивана Константиновича. Жили Лозовые в круглом кирпичном доме по улице Белинского, в котором в 1924 году была открыта первая при советской власти в Староминской колхозная начальная школа, то есть здание к этому времени было уже реквизировано. Фотографию его можно видеть в экспозиции зала послеоктябрьского периода нашего музея. До наших дней здание не сохранилось, а вот память о былых владельцах дома его пережила. В народе его называли: школа Лозового.

Из однокомнатной квартиры на Кольцовской, чрезмерно малой для семьи в шесть душ, но зато расположенной в самом центре станицы, мы переехали в служебную квартиру при филиале неполной средней школы номер 2, более просторную, но расположенную в непролазной глухомани по улице Комсомольской, которую и улицей-то можно было назвать только с большой натяжкой. Зажатая между двумя балками, она утопала в такой грязи, что дойти от филиала до самой школы было настоящим мужеством. По пуду чернозема нужно было тащить на каждой ноге.

Тянется практически через всю станицу старая, застроенная добротными круглыми домами улица Новоясенская, с подворьями Яцких, Марушко и других богатых в прошлом, да и нынче, прямо скажем, совсем не бедных людей, и вдруг уже перед самым ее концом отделяется от нее проулок не проулок, улица не улица, эдакая улочка-коротышка со звонким именем Комсомольская. Побывал лет пять назад на месте, где стоял когда-то наш дом школа Старченко, как его называли в народе, а соседи кругом и слыхом не слыхивали ни о какой Старченковской школе. «Ну, как же, большая, шилеванная, железом крытая, во дворе еще громадная шелковица росла». «Да у нас уже век, как все шелковицы повыведены».

Не найдя и фундамента от своего былого дома, пошел на Новоясенскую, где в детстве мне часто приходилось бывать у своего одноклассника Гены Яцкого. До чего же интересно мне было в его доме: кругом старинная антикварная мебель, на стенах портреты в тяжелых рамах и громадный барометр в блестящем деревянном корпусе, показывающий, в основном, на «ясно». Врал, однако, барометр: Гена Яцкий был первым среди моих однокашников, что еще в 60-е годы стали вдруг один за одним уходить из этой жизни.

Потеряв сына, Яцкие куда-то съехали. А вот дом их стоит, теперь уже, правда, на два хозяина. Его я узнал по центральному входу с просторным крыльцом и с козырьком из железа на ажурной старинной ковани. Для красы оставлены и то крыльцо, и тот козырек. И на том спасибо, добрые люди.

Контрасты в жизни всего заметнее на близких тебе людях. Рядом со Старченковской школой стояла задрыпанная небеленная халупа в два подслеповатых оконца. Жила в ней семья из пяти человек, с хозяйкой, колхозницей колхоза имени Кирова, вечно пропадавшей в своем «стэпу», но без хозяина, погибшего в Великую Отечественную, и четырьмя детьми довоенных годов рождения. Мальчишки были ровесниками мне и моему младшему брату. Их сестры были девицами на выданье, которых по их беспросветной бедности никто, однако, не сватал.

Однажды по большому секрету братья показали мне кучу использованных гондонов, которые валялись под ничем не застеленной, набитой сеном периной. Семья жила в неимоверной бедности, и мальчишки бегали в школу зимой босиком. Только пятки сверкали, когда перебегали через замерзшие лужи от дома до школы.

В школе топилась голландка и было тепло, как в Ташкенте. О Ташкенте я вспомнил не случайно. Именно от своих юных соседей я получил первую в своей будущей личной библиотеке книгу «Ташкент город хлебный». Твердо помню, что братья читали и про Тимура с его командой, и про Васька Трубачева с его товарищами. Не знаю, как сложилась их судьба, но помню, как обрадовало меня сообщение, что кто-то из братьев занял первое место в районном конкурсе детских рисунков. И рисунок тот, как сегодня, вижу: сидит на листе кувшинки огромная лягуха, торчит перед нею стрела, а над лягухой склонился Иван-царевич. Ох уж эта неизбывная вера в светлое будущее!

Не знаю, как сложилась их судьба, да и о своей дальнейшей судьбе у меня было тогда самое смутное представление. Когда мы жили в центре, я любил заглядывать в окна располагавшейся рядом с нашим домом типографии, где работала моя двоюродная сестра Нина Будыло. Она крутила за ручку плоскопечатную машину «американку», которая выбрасывала пахнущие свежей краской оттиски завтрашней газеты, и я верил, что когда-то обязательно буду печатником.

Мечта моя сбылась, хотя не сразу и не совсем. Я не стал печатником, а стал журналистом, и не с первого, как говорится, захода, а десять лет проработав после института на различных инженерных должностях. Однако когда я прохожу мимо старого здания на Кольцовской, бывшего когда-то домом купца Бородина, реквизированного советской властью после революции и до настоящего времени используемого для общественных нужд, я с улыбкой вспоминаю о своей мечте, радуясь, что она осуществилась.

Вместе с тем я прекрасно понимаю, что все могло бы обернуться по-другому, не купи отец в 48-м первую в нашей жизни собственную хату. Отсутствие собственного угла первый признак бедности. А то, что и бедные семьи бывают счастливыми, это совсем не правило, а скорее исключение из общего правила, и свидетельств тому тьма.

Хата досталась отцу неимоверным напряжением сил и жестоким ущемлением в семье самых что ни на есть обычных житейских радостей. Это уже после, в своем доме, у нас поселятся и смех, и песня. А в квартире на Кольцовской мне запомнились преимущественно нервные срывы родителей, крики и скандалы, и громкое хлопанье дверью среди ночи, и недетская тревога в глазенках брата: вернется ли отец домой?

Была наша хата низенькая, но очень теплая. Тепло исходило от «чириня» печи-лежанки, от коровы Динки в сарае, но прежде всего это было тепло семейных отношений, которые, наверное, нельзя было назвать благостными, но то, что они были искренними, это точно. Мне иногда даже кажется, что большей искренности в нашей жизни больше уже никогда не было. С севера приехал папин брат-моряк с женой и двумя детьми, и отец, не раздумывая приютил его у себя. Не на день приютил, на целых два года.

Не большая, в общем-то, хата казалась мне длинной и просторной. Помню, как приходили в гости все отцовы братья с семьями. Усаживались в зале за большим столом с единственной на его скатерти бутылкой вишневки, закусывали, чем бог пошлет, и дружно затягивали на разные, возможно, и не очень сильные, однако щедро поставленные природой, голоса такие певучие, такие родные песни.

Впрочем, хата и впрямь была просторная, и в ней хватало места и своим, и чужим, и тем, что на лавке, и тем, что под лавкой, а когда корова Динка приносила очередного теленка, места хватало и ему. Отец заносил его, только что народившегося, клал на специально для него постеленную на полу «доливке» солому. Не проходило и часа, как теленок начинал вставать на свои непослушные еще ноги. Однако жил он вместе с нами еще целую неделю, а то и две. Охотно пил молозиво через соску из бутылочки, а насытившись, хватал меня за ладошку и сосал ее, приятно шекоча своим шершавым нёбом.

Хата была крыта камышом под корешок. Верх крыши завершался сплетенным из рогожи калачиком, посреди которого высился белый, как снег, дымоход, окрашенный известью и обведенный по углам синькой. Когда на второй день нашей кубанской свадьбы подвыпившие дядья полезли на крышу и начали сбрасывать с нее кули камыша и валить дымоход, отец чуть было не взялся за вилы. Традиция традицией, но пьяный кураж в нашем доме никогда не приветствовался.

От улицы подворье огораживал досщатый забор, а с глухой стороны оно было обнесено камышовой «лиской», удерживаемой столбиками из белой акации, связанными между собой рейками «нивзонами». Во двор выходила заросшая хмелем веранда, которую верандой можно было считать лишь с большой долей условности. Ни порожка, ни дверей у нее не было, а был открытый во все стороны низенький навес, крытый черепицей и до половины зашитый снизу досками. Спереди обшивка имела маленькую входную дверку с крючком для запирания на ночь и вертушкой-щеколдой для запирания днем.

Хата стояла окнами к улице и поэтому выглядела побогаче тех соседских хат, что стояли к улице своими глухими стенами. У нашей и вобще глухой стены не было: в задней стене, в простенке между печами, было одно оконце для передней, называвшейся прихожей. Вторая комната называлась залом, и в ней было четыре окна, два выходом на улицу и два во двор. Все окна, кроме еще одного, большого окна в прихожей, были со ставнями, запиравшимися на ночь специальными прогонычами, выполнявшими роль запоров. Окна были однорамные, и хотя по размеру они были небольшие, через стекла проникало много света и уходило мало тепла.

Большое окно в прихожей располагалось рядом с верандой и имело широкий подоконник, который каждый из нас норовил занять первым, чтобы успеть еще засветло выучить уроки быстро смеркавшимися зимними вечерами. А то еще читали на нем вслух гоголевского «Вия». За окном нещадно мело, так что казалось, что в природе справляются чертовы свадьбы. То-то было страху, когда, начитавшись про летающие гробы, мы начинали буйно фантазировать, что именно в такую погоду сквозь снежную замять к людям приходят покойники.

Бабуся наша в церковь не ходила, но молитвы читала исправно и, открывая бывшим всегда при ней ключом висячий замок своей скрыни, прежде всего молилась на образ Николая Чудотворца, что находился с тыльной стороны крышки ее сундука. На Крещение Господне она усаживала меня и брата на широкий подоконник большого окна в прихожей, и мы по полдня сидели в ожидании появления в саду «золотого теленка», приносящего в дом радость и благополучие.

Мы в это свято верили и, прислонившись лбами к холодному стеклу, терпеливо ждали появления чуда. Но вместо обещанного теленка видели возвращающихся из церкви соседей с освященной водой. Радовались, когда кто-нибудь из них заглядывал в гости к Евдокии Афанасьевне и украдкой от отца угощал нас водой из церкви. "Не расстраивайтесь, что проглядели «золотого теленка». Надо ждать следующего года".

Попасть в дом можно было через сени. В них стоял деревянный закром для хранения зерна, который отгораживал стойло для коровы и телят. Здесь же был устроен насест для кур. Сени переходили в большой сарай и не имели потолка «стэли». На сволоках ворковали голуби, но при желании любой из сволоков мог облюбовать для себя петух. У входа в жилую комнату стояла лестница, которая вела на чердак «горище». Под лестницей располагался лаз в подполье, где копились припасы на зиму.

В передней, служившей столовой и кухней, обычно принимали гостей. Вправо от входа стояла русская печь с лежанкой. Это было излюбленное место нашего с братом обитания зимой. Печь топилась один раз в неделю, когда бабуся пекла хлеб. Раскаленный под печи, называвшийся «чиринь», держал тепло почти всю неделю.

За печкой было укромное место, называвшееся «запичком», куда ставились ухваты, деревянная лопата для посадки в печь хлебов и разной длины кочерги. Здесь же я любил прятаться, когда мы играли в прятки. Спрятаться можно было и на лежанке, но на ней ведомый искал в первую очередь. Однажды я спрятался в самой печи и, хоть вылез из нее черный, как черт, был безмерно доволен тем, что меня в печи не застукали.

Отверстие в печь закрывалось большой заслонкой, а перед ним размещался кубической формы «припичек», где хранились чугунки и сковородки. Под верхним припичком находился нижний, поменьше, для веников. Печь растапливали обычно соломой. Влажная солома долго не разгоралась и могла полыхнуть огнем. Как-то у бабушки Наталки я раздувал огонь и меня так обдало жаром, что из гостей я пришел белобрысый.

Для ежедневного поддержания в доме тепла и приготовления пищи в прихожей стояла еще одна печка с открытой металлической плитой, которая раскалялась при желании до красна. Печь одновременно была стеной, отделявшей переднюю от зала. За плитой, ближе к дымоходу, в печку вставлялся металлический короб с дверцей, выполнявший роль духовки. В нем запекали тыкву, пекли кукурузные пироги. Такая же духовка, только без дверцы, была в зале. Она служила исключительно для тепла.

Вообще же тепло держала стена, дым в которой проходил по специальным каналам «колодцам». Под каждым из «колодцев» устраивалась сажетруска, по числу которых можно было сосчитать «колодцы». Печь имела заслонки для регулирования вытяжки дыма и гари. После того, как печь протопили, заслонки прикрывались. Но при этом надо было тщательно смотреть за тем, чтобы в печке уже не было сизого огня. Иначе можно было напустить угару.

Кроме печек в доме, была еще летняя печка во дворе. Называли ее «кобыця». Ставилась она из кирпича, мазалась глиной, но не белилась. Видимо, в целях пожарной безопасности размещали ее в глубине двора, почти на огороде. Топили «кобыцю» кизяком, кукурузными кочерыжками и бадылками, высушенными шляпками подсолнуха. Печка имела металлическую плиту с вьюшками. Служила печка исключительно для приготовления пищи.

Двор наш был большой, потому что был общим со двором соседа-родственника, деда Емельяна. В последние годы перед пенсией дед Емельян работал приемщиком птицы на «Птицепроме» и имел в доме лошадь Серка. Дед злоупотреблял спиртным, и Серко нередко привозил его домой «вусмерть» пьянным. Однажды приволок его, в конец запутавшегося в постромках. Вообще же дед был незлобивым и даже добрым. Самым грубым ругательством у него было «Хай тэбэ комарь забодае» и еще что-то в таком же роде.

Посреди общего двора стоял общий колодец с деревянным срубом и воротом. Вода в колодце была горькая, но настолько холодная, что зубы ломило. В воде остужали борщи и компоты, опуская кастрюли и крынки в колодец прямо в «цэбари». Возле сруба стояла колода, из которой поили Серка.

Деревьев во дворе не было, если не считать единственной яблони, что росла за сараем, где держали Сирка. Яблоки на ней были твердые и кислые. По меже, что вьющейся тропкой разделяла наши огороды, росла груша с такими же твердыми дулями и слива с плодами кувшинчиками, не вызревавшими, казалось, даже к закату лета.

Уезжая в Ленинград, я посадил пару черенков винограда, и к концу моей учебы в институте у отца уже был приличный виноградник со шпалерами в сторону балки. Потом появились орехи, листья которых начисто сжирала гусеница американской бабочки. Со временем американская бабочка куда-то исчезла, зато появилась новая напасть колорадский жук. В этом году мой сын, журналист, побывал на каком-то семинаре в Колорадо и, приехав из Штатов, заверил меня, что к нашей напасти Колорадо никакого отношения не имеет. Может, и так, однако нам от этого нисколько не легче.

Десять лет прожила моя семья в своей хате, а спустя десять лет отец затеял строительство нового дома. Был он хоть и интеллигентный, но очень искусный, мастеровой человек, и поднял свой дом практически своими руками. Работал отец красиво: добротно подгонял железку к железке, доску к доске, чему учил впоследствии и своих внуков. На каждом шагу я вижу сейчас его работу, ощущаю его почерк.

Не было тогда в свободной продаже ни железа, ни дерева, и в ход шло все, что подворачивалось под руку. Стены дома, например, были возведены на половину из цемента, а наполовину из шлака. Я только начинал самостоятельную жизнь, и от меня никакой помощи отцу не было. Не считать же за помощь присланную по железной дороге из неблизкого Казахстана газовую плиту или подаренные в очередные мои приезды в отпуск наборы для столярного и слесарного инструмента, ручную, а потом и электрическую дрель. Где та плита? Где те наборы? Где те дрели?

А отчий дом вот он стоит. И хотя строился он по бедности, нисколько не уступает своей красотой и добротностью поднявшимся вокруг современным двухэтажным особнякам. Отчий дом, он ежегодно собирает под свою крышу нас, сыновей, и наших сыновей, и сыновей наших сыновей, а с недавних пор и сыновей сыновей наших сыновей, то есть наших правнуков, а отцовых праправнуков. Он, как пристань, притягивает к себе корабли, потрепанные штормами неспокойного житейского моря.

От словосочетания «отчий дом» пошло слово «отчина». От слова «отчина» идет слово «отчизна». Род, родня, народ, родина — какие красивые, какие высокие слова. Есть, правда, в этом семантическом ряду и другие однокоренные слова, дающие совсем иные словосочетания: и поднялся род на род, и уродилась в семье уродина. Моему сердцу милее родник и родинка.

Тонкое это дело родник. Живет он сам по себе, поит ключевой водой всех жаждущих, но перережь невзначай его жилу, и он исчезнет. Так случилось с копанью Шавлача. Вся станица пользовалась водой из его колодца. Но вот какой-то недобрый человек бросил в колодец дохлятину, и родник иссяк. Жил-жил и приказал вдруг долго жить.

Лет двадцать тому назад, в один из своих отпусков, я выкопал криницу на отцовом подворье на огороде в балке. На одной линии копал ее с криницей Шавлача. Вода забила быстро, да так сильно, что никакими кукурузными кочерыжками не заглушить было родники. Была она не горькая, вполне пригодная для питья. Правда, и не такая сладкая, какой казалась в детстве.

А родинку я с рождения ношу на своей щеке. Ношу, как симпатию, как имя, как знак судьбы, которым меня наделили родители. Но если уж родинка для меня что знак судьбы, то что тогда говорить об отчем доме?

Эдуард Широкобородов.
Староминская, 2005 год.