Биография Фото Проза Поэзия

О чём может поведать обычная фотография?

Привычное в новом ракурсе

 

Старинная кубанская свадьба

В апреле 2006 года староминчанка Анна Алексеевна Головань передала музею бабушкину фотографию казачьей тематики, с запечатленным на ней старинным, во много забытым, обрядом кубанской свадьбы. В ноябре того же года она принесла еще пять фотографий из бабушкиного сундука, среди которых опять же особо выделялась фотография свадебного обряда, а заодно помогла нам подробно атрибутировать принесенные снимки. Всего то несколько фотографий на паспарту, а как обогатили они наши знания о казачьем быте в дореволюционный период. Впрочем, обо все по порядку.

Итак, старинная кубанская свадьба. В центре снимка (инв.номер 12338) — жених и невеста, дружко и дружка с лентами, перевесями и квитками на груди, старший дружко — боярин и старшая дружка — свашка. Снимок весьма колоритный: на фоне глухой дворовой стены добротного, еще совсем нового, шилеванного дома с примыкающими к нему просторными шилеванными сенями (а может быть, летней кухней), в два огромных окна, с выходящими во двор большими открывающимися вовнутрь дверьми, разместилось 93 человека, не считая грудных лялек, в том числе тринадцать казаков — на железной крыше строения. Такого «густо населенного» снимка в нашем музее до этого еще не бывало.

А какая замечательная композиция получилась у фотографа-самоучки, староминского казака Ивана Моисеевича Линца, сколько усилий, сколько мастерства и сноровки пришлось ему затратить, чтобы должным образом рассадить и расставить столь большую массу народа. Сколько горделивости в позах пожилых казаков, сколько удали в малолетних казачатах. Цементируют снимок счастливые жених и невеста. Пожилые казаки представлены на снимке все больше парами. Без труда узнаются в них родители жениха и родители невесты, да и вообще вся родня с одной и с другой стороны. В руках двоих казаков мы видим по стеклянному графину с обязательной на свадьбе вишневой наливкой. По всему видать, свадьба в самом разгаре, и ни одного пьяного лица, ни малейшего ни в ком куража.

Две казачки держат на руках запеленатых детишек. Одна из них, что в приспущенном на плечи платке, представляет невестину родню, многочисленных представителей рода Голованей. Она замужем за казаком Гаврилой Голованем (он стоит позади своей супруги). На коленях у нее годовалый сын, Алеша, будущий отец известного в станице ветерана, заслуженного работника народного образования Российской Федерации, Ивана Алексеевича Голованя. Отец Ивана Алексеевича, Алексей Гаврилович Головань, родился в 1909 году. Таким образом, снимок можно с уверенностью отнести к 1910 году.

Еще один, не менее колоритный снимок (инв.номер 12579): семья староминского казака Харитона Симоненко (начало 1910-х годов). В центре снимка — глава семьи, Харитон Симоненко, со своей женой. По правую руку от отца — его старший сын, Герасим Харитонович. По левую (крайний справа в 1-м ряду) — меньший сын, Марк Харитонович. Рядом с Герасимом (справа) — его жена Екатерина. 2-я справа в нижнем ряду (перед Марком) — двухлетняя дочь Герасима и Екатерины, племянница Марка, Анисия Симоненко (в замужестве Головань) — будущая мама нашей дарительницы.

На следующей фотографии дореволюционного периода (инв.номер 12580) мы видим учащихся Староминского одно-классного училища. Рядом с учительницей (слева от нее) — Алексей Головань, будущий отец нашей дарительницы. Фотография все того же дореволюционного периода, предположительно начала 1910-х годов.

Две фотографии, со слов дарительницы, мы отнесли к середине 1920-х годов. На одной из них (инв.номер 12581) также запечатлена кубанская свадьба, но уже советского периода. По правде говоря, обряд нимало не изменился. Пожалуй, только пышности в свадьбе несколько поубавилось. Тем не менее, невеста все так же принаряжена в праздничную фату. Рядом с невестой — ее дружка, Анисия Симоненко.

Не пройдет и полгода, и родители отпразднуют уже ее свадьбу. На фотографии 1926 года (инв.номер 12582) мы видим женскую группу певческого хора Христо-Рождественской церкви станицы Староминской, где 2-ая слева в ряду сидящих девушек запечатлена певчая хора, уже замужняя Анисия Головань, в девичестве Симоненко.

Других подобных снимков — незначительно разнящихся во времени кубанских свадеб, на которых были бы запечатлены одни и те же лица, прежде всего, девушки-казачки, на одном, скажем, в роли дружки, на другом уже в роли невесты — в музейных фондах нет, зато есть похожие снимки с девочками светелками. Вот снимки из мемориального архива казачьего рода Городниченко. На свадебном фото Федора Ивановича Городниченко, отнесенном нами к 1914-1915 годам (в инвентарной книге музейных поступлений оно не записано), в качестве светелки на его свадьбе выступает совсем еще юная девочка, которая на более позднем фото (также не записанном), запечатлевшем свадьбу сестры Федора Ивановича Городниченко, Александры Ивановны Городниченко (предположительно 1918-1919 годы), снята уже в роли дружки. Федор Иванович на этом снимке сидит крайний слева с гармошкой в руках. Рядом стоит его жена, положив левую руку на плечо мужа.

Доцент Санкт-Петербургской торговой академии, староминчанин по рождению, Григорий Михайлович Петренко, подарил музею фото казачьей свадьбы своих предков — деда и бабушки (инв.номер 12119). Фото дореволюционного периода. Снимок немного выцвел, и некоторые детали на нем не просматриваются. Тем не менее, на обороте хорошо прочитывается надпись на оттиске фирменного штампа: «Фотография И.М.Линца, ст.Староминская Куб.обл.»

На снимке изображено шесть человек — все главные действующие лица свадебного обряда: жених и невеста, старший боярин и старшая дружка, светелка (младшая сестра жениха), мальчик (младший братик невесты). Невеста в свадебной фате, жених с перевесью через плечо — знаком «княжения» (во время свадебной церемонии все называли жениха «князем», а невесту «княжной»). Старший боярин тоже с перевесью через плечо, однако, кроме того, еще с лентой и «квиткой» (цветком на правой стороне груди) — жениху «квитка» не полагалась. Лентами и «квитками» на левой стороне груди украшены сестра жениха и братик невесты.

Несколько фотографий казачьей тематики, в том числе свадебного обряда, сдал в музей староминчанин Александр Михайлович Горб, дальний родственник человека нелегкой судьбы, Трофима Исидоровича Горба, бывшего атаманом станицы при немцах. К атаману Горбу, к групповому снимку его семейства по состоянию на 1930 год, мы еще вернемся, а пока рассмотрим переданное музею фото казачьей свадьбы начала 20-го века (инв.номер 11954). Судя по надписи на обороте снимка, женихом был некто Галушко, взявший в жены сестру Трофима Исидоровича, Евдокию Исидоровну Горб. Кроме молодоженов, на фото запечатлены свидетели (они же — старший дружко и старшая дружка), мальчик (младший брат невесты), светелка (младшая сестра жениха). Фото хорошо сохранилось. На оборотной стороне снимка читается оттиск штампа: «Фотография И.М.Линца, ст.Староминская Кубанской области».

...В 1994 году я принял к руководству районный народный музей и, проведя инвентаризацию музейных фондов, не обнаружил в них ни одной фотографии свадебной тематики. Все фотографии, о которых мы до сих пор вели речь, пополнили музейные фонды уже после 1994 года. Первым сдал в музей два обрядовых снимка Сергей Николаевич Беззубиков, работавший в то время оператором холодильных установок в плодово-садоводческом хозяйстве «Малиус». Он показал себя преданным музейному делу человеком и вскоре был принят на работу в музей на должность смотрителя. Оба снимка были из семейного альбома Беззубиковых, но откуда они к ним попали, в семье не помнили. Между тем, снимки хорошо сохранились и хорошо раскрывали тему обряда старинной кубанской свадьбы. Лично я благодарен своему коллеге уже за то, что они положили собой начало богатой музейной фототеки снимков свадебного обряда.

На одном снимке (инв.номер 7736) запечатлены 5 человек — жених и невеста, боярин и свашка, светелка. Жених и боярин — в парадной казачьей форме, но без кинжалов — верное свидетельство того, что свадьба была сыграна еще до призыва молодых казаков на службу. Призывались казаки в девятнадцать лет и до этого в подавляющем большинстве случаев успевали обзавестись семьей, а то и родить ребенка.

В первый призыв казак проходил по так называемому приготовительному разряду, длившемуся три года, и за это время его молодая жена, как правило, становилась матерью. В общей сложности воинская повинность казака составляла двадцать лет, но в известном смысле он служил всю свою жизнь, а главное — сызмальства. Если сын появлялся на свет до призыва отца, то в отсутствие отца, несмотря на свой младенческий возраст, он считался в семье за старшего, а с семилетнего возраста и вообще уже слыл за «полказака». Казачат ежедневно учили скакать на коне, справляться с лошадьми и волами, владеть шашкой. Последнее было настоящей наукой, так как надо было научиться правильно «ставить» руку. К примеру, так перебивать шашкой струю воды, чтобы при этом совершенно не было брызг.

Если первый снимок делался в интерьере Староминского одно-классного училища, где обычно снимал Иван Моисеевич Линец, то второе фото (инв.номер 7737) сделано в совершенно незнакомом для нас месте и, видимо, не Линцом, но главное его отличие даже не в этом. На снимке запечатлена большая группа снимавшихся — 13 человек, в том числе жених и невеста, боярин и свашка, светелка и мальчик, шесть дружек, подружек невесты, и два дружка жениха. Это один из самых «густо населенных» свадебных снимков дореволюционного периода, на котором задействованы все основные действующие лица свадебного обряда.

Три снимка обряда старинной кубанской свадьбы передала музею Анна Яковлевна Бирюк (инв.номера 7798-8000), искусная мастерица в технике палестинского кружевоплетения (носовые платочки, манжеты, воротнички), активная участница всех музейных выставок декоративно-прикладного искусства. Возможно, они мало чем отличаются от рассмотренных выше снимков, но по-своему тоже интересны. Чего, к примеру, стоят свободные кофты «матэнз» на полных дружках и приталенные с косой баской у талии и с присборенными у плеча рукавами (кофточки с «аухлями») у тонких, как осы, молоденьких светелок? Розового шелка на кофточку шло до семи аршин, что при цене 60 копеек за аршин, составляло более четырех рублей. Кашимира на юбку уходило до девяти аршин. Это еще почти три рубля. Модные лайковые туфельки можно было купить за 2 рубля 70 копеек. Итого: около десяти рублей. Для сравнения: столько же стоила никелированная кровать с пружинной сеткой.

А это что за мода — калоши на сапогах одного из дружков? И впрямь ведь мода, только не дореволюционного, а постреволюционного периода. Впервые калоши появились в 20-х годах (кстати, на снимке с калошами, единственном из трех снимков, подаренных музею Анной Яковлевной Бирюк, запечатлена свадьба ее мамы, и она относит его к началу 20-х годов, тогда как остальные, с нарядными «парочками» на дружках и лайковыми туфельками на невестах, относятся к дореволюционному периоду, и на них запечатлены свадьбы ее теток по матери). Калоши были настолько модной обувью, что парубки заявлялись в них даже на гульки, за что, впрочем, девушки устраивали им настоящую обструкцию.

Одну фотографию старинной кубанской свадьбы (инв.номер 12591) мы отнесли к началу 1918 года и, думается, нисколечко не ошиблись. Фото на паспарту. Хорошей сохранности. Передано музею членом общества друзей музея и моим личным другом Петром Дмитриевичем Сеником. И хотя даритель точного времени изображенного на фото действа не указал, мы его установили практически с точностью до месяца. Скорее всего, это слякотный март 1918 года.

На снимке изображены молодожены в свадебных нарядах, дружко и старшая дружка (слева от молодых), светелка (младшая сестра жениха), две дружки (незамужние сестры невесты), два молодых казака, очевидно, друзья жениха (один в шинели и при погонах). Именно по шинели с погонами на одном из дружков мы отнесли фотографию к 1918 году, когда в станицу возвратились с фронта демобилизованные регулярные казачьи части — 1-й и 2-й Запорожские полки, 5-й пластунский батальон и батарея шестипушечного состава, и в станице тут же разыгрались свадьбы.

А вот одно из немногих, детально атрибутированных нами фото свадебного обряда начала 30-х годов (инв.номер 12281). На снимке — жених, Кононенко Николай Семенович, 1910 года рождения, невеста, Кононенко Ирина Тимофеевна, 1913 года рождения, свидетели (брат и сестра жениха), Андрей Семенович и Александра Семеновна, их племянница Евдокия Костенко. Даже беглого взгляда на снимок достаточно, чтобы сделать вывод о том, что от былой казачьей одежды ничего не осталось. На женщинах — платья свободного покроя, белые косынки. На мужчинах — сорочки-косоворотки, кепи, сапоги. И все же в племяннице Евдокии можно признать светелку. В свидетелях жениха и невесты — дружка и дружку. Эдакая смесь современного обычая и традиции.

И снова обратимся к фото дореволюционного периода. Фото старинной кубанской свадьбы начала века (инв.номер 12578) сдал в музей староминчанин Юрий Степанович Цапко. Передал с одним условием, чтобы мы его обязательно атрибутировали. А еще обязательно указали, где и при каких обстоятельствах оно было найдено. В отличие от некоторых из предыдущих снимков, фото хорошо сохранилось, хотя найдено было не в бабушкином сундуке, а на староминской свалке.

...Сколько высоких слов придумали люди к слову «память». Вечная память, говорим мы в пожелание того, чтобы об умершем помнили как можно дольше. Это слова — из молитвы. А еще есть память сердца — живая, светлая, благодарная, незабвенная. Увы, наша память бывает не только благодарной и незабвенной, не только долгой и прочной. Она бывает и короткой, как выстрел, и дырявой, как решето.

Вот и с нашим снимком случилась прискорбная история. Допускаем, что хозяева снимка давно уже ушли из жизни. Но посмотрите, сколько на нем запечатлено народу, какие у всех благородные позы, какие красивые лица. Неужели не интересно сохранить его у себя на память, или передать, в крайнем случае, музею. Снимок изобилует множеством бытовых деталей. Свадьба пришлась на глубокую осеннюю распутицу: вон стоят в грязи чьи-то чуни-калоши. На переднем плане, на постеленной на земле кошме, сидят пятеро казаков. Один держит на руках живую овцу, видимо, из приданного невесты. Двое — с чарками в руках и изящным графинчиком с вишневой наливочкой, стоящим на белой салфетке с яблоками на закуску.

Все на фото для нас внове, и все вместе с тем легко узнаваемо. Вот жених и невеста, вот дружко и дружка, вот младшая сестра жениха — светелка. Рядом с дружком жениха стоит старший боярин, рядом с дружкой невесты — старшая свашка. По иерархии боярин и свашка, конечно, выше дружка и дружки, но роли свои они уже исчерпали, тогда как дружко и дружка отвечают за своих подопечных до самого конца обряда. На груди у дружка красуется обязательная перевесь. На груди у дружки — квитка. Вот только по фамилии, к сожалению, мы никого назвать не можем.

Быть может, у кого-либо из староминчан сохранилась подобная фотография, и мы вместе попробовали бы ее атрибутировать. Нельзя же, право, думать, что все запечатленные на ней лица ушли в безвестность. А изображено на ней пятьдесят человек. Это если не считать детей, с любопытством выглядывающих во двор через одно из трех фасадных окон добротной саманной хаты с четырехскатной крышей из камыша.

Здесь мы отвлечемся от наших снимков и расскажем о самом свадебном обряде, в деталях во многом забытом, однако не совсем, реконструируем его по памяти своего детства. Начнем с того, что бояре, назначавшиеся на эту роль из лучших друзей жениха, играли ее, начиная со сватовства, принимая в нем участие в роли старост. Подъезжала к воротам дома родителей невесты двухрессорная линейка, и из нее выходили жених в парадной казачьей форме и старосты — один, постарше, с паляницей хлеба, другой, будущий старший дружко, или боярин, с бутылкой горилки для «могорыча», на случай если сватовство будет удачным.

Случалось, первый приезд жениха оканчивался неудачей, и тогда сваты приезжали на второй, и даже на третий день. Родители снова и снова спрашивали согласия дочки на замужество. Момент этот был во многом формальный, так как всё между молодыми было, как правило, уже обговорено. Однако требовалось ее обязательное подтверждение, и только получив его, родители вели сватов в зал к давно уже приготовленному праздничному столу.

Жених первый раз в жизни садился за стол со своей невестой в присутствии ее родителей. Кроме бутылки «могорыча», на столе появлялся графинчик от родителей невесты. Старосты и родители праздновали удачное сватовство. А девушки-соседки, нутром чуя, что сватовство состоялось, собирались под окнами и заводили свои «весильные» песни.

Сваты возвращались домой одни, а жених оставался с этого вечера в доме родителей невесты. Приходил каждый вечер на ночь и уходил только утром, и так до самой свадьбы. Такой был обычай. После помолвки родители невесты посещали дом жениха, приходили «на розглядыны». Назначался день свадьбы, к примеру, на праздник «Осенней Казанской». Накануне свадьбы жених приходил с боярами в дом невесты на вечеринку. Сидел по правую руку от нее, впервые надевшую на себя фату. Обычно невеста надевала фату только в доме жениха, но некоторые семьи держались обычая принаряжать невесту в фату и на предсвадебной вечеринке в доме ее родителей.

Справа от жениха сидели дружко и старший боярин, слева от невесты — дружка и старшая свашка. По обычаю, после вечеринки старшая дружка должна была идти «ночевать» со старшим боярином. Существовал в ту пору в наших местах обычай непорочного, целомудренного кохания, служившего гарантией прочной семейной жизни в будущем. Вот почему невеста старалась выбрать старшую дружку, а жених старшего боярина, из числа «незанучеванных» друзей и подруг, а главное — нравящихся друг другу, положивших друг на друга глаз. Черед свадьбы дружки обычно наступал за свадьбой ее старшей подруги, и невеста делала все от нее зависящее, чтобы так оно и было. При венчании жениху и невесте клали под ноги рушник, и невеста, сходя с него, старалась обязательно потянуть его каблучком. Это значило, что ее дружку тоже скоро возьмут замуж.

Однако вернемся на предварительную вечеринку, что проводилась в доме родителей невесты. С полудня подружки наряжали невесту, и со старшей дружкой она ехала на линейке приглашать гостей — соседей, родственников. Лошади украшались цветами и попонами с инициалами молодой. Приглашались все, но, прежде всего, молодые. А за стол садились и вообще только молодые, как девчата, так и парубки. Замужние и женатые за стол не садились, хотя могли находиться в доме, наблюдая, как веселится молодежь.

Спиртным, в основном вином, молодых обносили родители. Угощали с подноса. На столах спиртное не присутствовало, и угощение было не обильное. За всю вечеринку на каждого из гостей приходилось от силы по два стограммовых стаканчика, или, как тогда говорили, рюмочки.

Главное свадебное действо разворачивалось, как водится, на другой день и проходило уже в доме родителей жениха. Накануне жених с боярами объезжал всю родню, знакомых и приятелей и приглашал всех на свадьбу. Бояре одевались в полную казачью форму, на шапке каждого была приколота «чирвона квитка» с голубой, синей или красной ленточкой. Цветы пестрели в кольцах уздечек, в гривах коней и даже в их хвостах. У старшего боярина на груди красовались две широкие ленты. На женихе ни цветов, ни лент не было, но конь его покрывался ярко-красной попоной (открытой оставалась только морда лошади, а хвост выходил наружу через специально проделанное в попоне отверстие).

Жениха называли в свадебные дни «князем». Через плечо его за спину был перекинут на позолоченной тесьме «перевес» — знак «княжеского достоинства». Объезжая родственников и приятелей и приглашая их на свадьбу, он имел на руках «шишку» в белом платочке — небольшую, украшенную вылепленными на ней узорами, белую сдобную булочку. На свадьбу приглашал от своего имени и от имени своих родителей.

Но вот жених с боярами возвращались домой, приходили гости, и начиналась церемония «вечери» в доме родителей жениха. За столом уже сидели приглашенные и встречали жениха и бояр пожеланием «Многие лета». Вскоре появлялась невеста со своими дружками. В дверях молодую встречала свекровь. Невеста кланялась ей в пояс, и они трижды целовались. Невеста проходила с дружками в зал, заблаговременно покинутый гостями жениха, да и самим женихом. Наступала «вечеря» дружек, и ни жениху, ни его гостям присутствовать на ней не полагалось.

За столами мало пили, но много пели. Пьяных на вечере никогда не было. Драка во время гуляния считалась верным признаком того, что союз молодых будет непрочным, и поэтому на свадьбе никто не напивался. После вечери невеста низким поклоном благодарила свекровь за угощение и встречалась с женихом. Столы убирались, у глухой стены ставились стулья и лавки, и сюда переходила общая молодежная предсвадебная вечеринка. Отплясывали допоздна, а потом жених отводил невесту в ее дом. Во двор с боярами уже не заходил, останавливался у ворот, оставляя невесту одной провести свою последнюю девичью ночь. Следующую ночь она останется с ним, возможно, уже навсегда. Завтра у них венчание и свадьба.

На обряде венчания я останавливаться не буду. Во-1-х, он подробно описан в моей разработке «Старинная кубанская свадьба». Во-2-х, он мало в чем изменился с дореволюционной поры. В день венчания, от начала и до окончания обряда, молодым не разрешалось ни пить, ни есть: таинство брака приравнивалось к таинству причастия, когда тоже не разрешалось ни пить, ни есть. И хотя молодые были проголодавшиеся, в доме у свекрови, куда они возвращались из церкви, невеста все равно не притрагивалась к пище. Здесь причина была иная: чтобы свекровь «не грызла ей всю жизнь голову и не попрекала ее куском хлеба».

В доме жениха молодые вообще сидели не более десяти минут, после чего невеста уезжала к себе домой, а в доме начинали готовить свадебный «поезд», чтобы ехать за приданным невесты. На улице и во дворе царило большое оживление. Распахивались настежь ворота. Мать жениха выходила с полным подолом конфет и орехов, а также медных монет, и осыпала ими поезд. Из ворот наметом выезжали линейки, за ними — запряженная тройкой коней огромная гарба. На передней линейке ехали жених со старшим боярином и дружком, которые везли с собой «могорыч». Въехать в ворота невесты без «могорыча» было невозможно: ворота были не только закрыты, но и заперты на несколько висячих замков. Сверху на ворота устанавливалось «орудие» — колесо от гарбы, в маточницу которого, как в жерло, вставлялись «снаряды» — палки, которые от удара по ним дощечкой вылетали, обстреливая подъезжающих. Приходилось доставать горилку и откупаться ею от «артиллеристов», чтобы те впустили поезд во двор.

Но вот молодой с боярами заходил в дом. Невеста кланялась вошедшим в пояс, но дружки не спешили предоставить им место за свадебным столом. Дружко начинал «частувать» — наливать и боярам, и дружкам по рюмке. Только после такого задабривания все оказывались за общим столом, но и здесь продолжался беспрерывный торг за невесту. Обмениваясь «могорычом», на свадьбе демонстрировали лад и уклад. Все это действо сопровождалось свадебными песнями.

Вообще вся кубанская свадьба от начала и до конца, все три или четыре дня, пока она длилась, держалась исключительно на обрядовых песнях, и без них любой пересказ обрядового действа выглядит бледным. И все же мы обойдемся сейчас без свадебных песен, так как имеем целью рассказать, прежде всего, о главных действующих лицах свадьбы — женихе и невесте, старшем боярине и старшей свашке. А также про дружка и дружку, про невестиного братика и молоденькую светелку, которой обычно назначалась младшая сестра жениха. Возможно, именно поэтому на светелку так дружно наезжали невестины дружки.

Впрочем, они наезжали и на невесту, и на жениха, и даже на их родителей, вставляя их имена в «корительные» песни. Особенно доставалось боярам, которые сидели напротив дружек. Из мужчин один только жених имел право сидеть в ряду дружек, рядом со своей невестой. Рядом с женихом сидела светелка. Начиналось угощение, и если бояре пили до дна, сколько бы рюмок не преподносил им дружко, то дружки только прикасались к чарке губами и тут же возвращали ее дружку. Бояре наблюдали, какая дружка как пьет, и незлобиво их высмеивали. Те перемигивались и продолжали «пышиться». Вообще же пить было некогда, так как песни следовали одна за другой, цементируя и направляя свадебное действо.

Сегодня это может показаться удивительным, но старинная свадьба была отнюдь не развлекательным зрелищем, а имела воспитательное значение. Причем нравственный урок преподносился не только в поздравлениях и напутствиях молодых, а разыгрывался в обрядовых действиях. На свадьбу звали не только друзей, но, прежде всего, знающих свадебный обряд, помнящих очередность действий и песен. В доме жениха на столе молодых ожидало гильцэ — вставленное в хлеб деревце, украшенное бумажными цветами, лентами и конфетами. Веточки его обмазывались тестом и запекались. Гильце символизировало создание новой семьи — новобрачные, как птицы на дереве, должны были свить свое гнездо. А еще оно олицетворяло богатство и достаток в доме.

Когда молодые направлялись в дом жениха, перед двором обязательно разжигался костер, который бояре должны были загасить ногами. Иногда суженый проводил невесту по углям, а чаще новобрачные, взявшись за концы платка, перепрыгивали через пламя, чтобы все лихо осталось в огне. Пустых, незначащих деталей в свадебном действе не было. К примеру, когда шли к невесте, неженатые хлопцы не пускали суженого в дом, проверяя тем самым его находчивость и упорство и демонстрируя свое желание не спешить с женитьбой, вволю нагуляться. Впрочем, получив выкуп, сразу отступались. А в это время ребенок из числа родственников жены вооружался палкой с налепленными на ней репьями, силясь запустить ею в чуб жениху. От него тоже надо было откупиться. В свадьбе было много озорства, и проходила она весело, как красочный, на всю жизнь запоминающийся праздник. Так, в доме жениха, когда все ложились спать, отец назначал охрану, чтобы она стерегла двор от воров, и сам же приваживал воров, выставляя две четверти самогонки, которую они должны были умыкнуть. Вся свадьба так и проходила: одни ставили условия, другие откупались, одни стерегли, другие пытались украсть, причем украденными могли стать даже отец с матерью.

Однако вернемся к главным действующим лицам свадебного действа, а для этого задержимся в доме невесты, где возле молодой «княжны» неотступно находится ее младший братик, выполняя отведенную ему роль. Свашки поют прощальные песни, вставляя в традиционные тексты ее имя, и, адресуясь к невесте, незаметно расплетают красную ленту в ее косе, перевязывают ею ногу братику выше колена, как бы утверждая, что сестринские теплые чувства к нему с замужеством сестры не охладеют. Все песни на свадьбе можно разбить, таким образом, на «весильные», «корительные» и «печалостные». И то сказать, где смех, там и слезы.

Дальше по ходу действа предполагалось пришить белый восковой цветок на головной убор жениха: эту процедуру выполняла светелка. Дружки отделяли от фаты молодой восковую «квитку», и светелка, дождавшись благословения родителей невесты, пришивала ее к шапке жениха. Момент был важный, многозначительный. С этого момента девичья покорность родителям переходила в мягкую, как воск, покорность мужу.

Шапку с «квиткой» должен был принять на хранение старший боярин. Одной рукой он должен был взять от светелки шапку, а другой схватить со стола специально украшенную бутылку горилки. Однако старшая свашка тоже не дремала. Случалось, она оказывалась порасторопнее боярина, и тогда бояре должны были выкупить шапку у дружек. Все за ту же бутылку горилки.

Но вот стол прибирался, и сваты вносили каравай, который надо было разрезать на кусочки, чтобы хватило всем присутствующим. Это была обязанность дружка. Свашка при этом обделяла гостей «шишками». Церемония в доме невесты постепенно подходила к концу. Дружки прощались с невестой, бояре складывали на гарбу ее приданное. Сделать это было не так то просто: на кровати и на сундуке («скрыни») сидели родственники и соседи невесты, и все требовали «могорыча», иначе, мол, не встанем до самой ночи.

Откупаться приходилось все тому же дружку. Откупался все той же горилкой. Иногда горилки не хватало, и тогда на гарбу складывались вещи вместе с сидящими на них людьми. Наконец, приданное увозилось, и начиналась церемония одаривания молодых разного рода подношениями. Отец и мать произносили прочувственные речи, даря дочке корову, или стельную телочку, пару, а то и больше, овечек. Гости дарили кто гусей, кто деньги, кто отрезы на платье. Одарив, молодых провожали за ворота, а в доме оставались одни «старики». Гуляли весь вечер, а утром рядились ряженными, чтобы отнести невесте «завтрак».

В доме жениха тоже одаривали молодых. Кроме денег, дарили ульи пчел, овец, мешки пшеницы, что кому взбредало в голову. Церемония затягивалась обычно допоздна и завершалась уже при свете лампы. Тут уж дружек не было, и никаких свадебных песен не исполнялось. Бояре, немного посидев за столом, прощались с женихом и невестой и уходили по домам. Только старший боярин должен был оставаться с ними до конца. Такая уж у него была доля.

Впрочем, большинство гостей тоже не расходилось, оставалось в доме до утра, правда, по своей охоте. А утром приходили ряженные, и начиналась шутовская свадьба, на которой молодые были уже не молодые, а выступали как свидетели. Обряд шутовской свадьбы дожил до наших дней, и мы пересказывать его здесь не будем. В ней наличествует много озорного и попросту хулиганского, и служить для подражания она не может. Хотя как реликтовый пережиток шутовская свадьба продолжает жить, это, как говорится, совсем иная история.

...Итак, мы атрибутировали практически все снимки, подаренные музею Анной Алексеевной Головань, однако есть в составе ее дарения снимок, который явно выпадает из общего ряда старинных фото, опираясь на которые, мы попытались воссоздать обряд старинной кубанской свадьбы, хотя и имеет непосредственное к ним отношение. Это портретное фото (инв.номер 12583) казачьего унтер-офицера Герасима Харитоновича Симоненко, деда нашей дарительницы. Судя по униформе (гимнастическая рубаха вместо бешмета), снимок сделан после Февральской революции, когда казачье обмундирование было упразднено и заменено на более соответствующее военному времени (решение Кубанской Рады от 19 апреля 1917 года).

Другие детали униформы позволяют отнести снимок вообще к периоду Гражданской войны, потому что именно Гражданская война породила такое явление, как врубленные лампасы и пришитые погоны, служившие знаком того, что казак решился умереть, но не изменить данному слову и принятому решению. Намертво пришитые погоны и врубленные лампасы мы видим и на нашем снимке. Если же принять во внимание, что Герасим Харитонович Симоненко домой не вернулся, а эмигрировал в 1920 году вместе с Русской Армией генерала Врангеля из Крыма в Грецию, можно отнести атрибутируемый снимок и к первым годам эмиграции, времени пребывания казаков на греческом острове Лемнос.

Как бы то ни было, это был человек чести, до конца своих дней оставшийся верным однажды данной присяге. Им, людям чести, посвящаем мы дальнейшее свое повествование. Опираться будем, как и прежде, на фототеку музейного фонда. А начнем свой рассказ с экскурса в русско-японскую войну, столетие которой мы недавно отметили. В отличие от остальных войн, которые Россия вела в девятнадцатом и двадцатом столетиях, русско-японская война была единственной войной, развязанной Россией, а не навязанной ей насильно. Тем и обиднее, что с триумфом начатая, она бездарно для нас закончилась, сулила России славу, а обернулась для нее позором.

 

На сопках Маньчжурии

Давно мечтал побывать в гостях у самобытного и без сомнения очень талантливого местного художника Валерия Владимировича Перлика, руководителя детской студии «Малая пластика» при Доме детского творчества, и когда такая возможность представилась, рад был ознакомиться с его ярким, во многом нетрадиционным творчеством, с работами его талантливых студийцев. Целью моего визита было отобрать детские работы для разворачивавшейся в те дни в музее выставки «Как прекрасен этот мир!», для чего я встретился с ним и его подопечными в домашней мастерской художника, где, собственно, и проходят занятия студии. Вместе мы отобрали необходимое количество работ, и я уже подумывал откланяться, когда Валерий Владимирович предложил ознакомить меня с мемориальным архивом своего легендарного деда, Якова Демьяновича Перлика, служившего в начале 20-х годов в одном эскадроне с уже тогда прославленным комэском, полным Георгиевским кавалером, будущим Маршалом Советского Союза, Георгием Константиновичем Жуковым.

С разрешения Валерия Владимировича я отобрал для музея ряд документов и фотографий из архива деда, в частности, фото, на котором он запечатлен с самим председателем ВЦИКа Михаилом Ивановичем Калининым и комэском-орденоносцем Георгием Константиновичем Жуковым, в 28 лет удостоенным ордена Красного Знамени — очень высокой и очень почетной в то время награды. В простонародье его называли орденом Боевого Красного Знамени. А еще считали символом мировой революции, как писалось о нем в грамотах ВЦИК о награждении орденом.

Точности ради, надо сказать, что на фото (в инвентарных книгах оно пока не записано) запечатлены не только Перлик, Жуков и Калинин, а большая группа бойцов и командиров 38-го Ставропольского кавалерийского полка 7-й Самарской кавалерийской дивизии, пожалуй, вся казарма имени товарища Гая. Снимок был сделан в Минске в марте 1924 года. Через месяц Яков Демьянович будет демобилизован. Но до этого он успел вдоволь повоевать под началом комэска Жукова, до марта 1923 года командовавшего 2-м эскадроном 38-го кавполка, в котором служил Перлик. Вместе они участвовали в борьбе с так называемой антоновщиной — в разгроме крестьянского восстания в Тамбовской губернии, где против крестьян, и вообще против мирного населения, были впервые применены боевые отравляющие газы.

Тяжелых боев с антоновцами было немало, но особенно трудным выдался бой под Вазовой Почтой, где эскадрону Жукова противостоял значительно превосходивший его по численности противник. В этом бою, как свидетельствуют документы о представлении Жукова к ордену Красного Знамени, он проявил «умение искусно применять различные боевые средства в тесном их взаимодействии при выполнении поставленной задачи». Уж не о применении ли иприта идет в этом представлении речь?

Яков Демьянович Перлик демобилизуется из армии, и хотя ему доведется участвовать еще и в Великой Отечественной войне, которую он закончит в звании старшего лейтенанта, он не станет легендарным военачальником, а станет обыкновенным бухгалтером, даже специального образования не сумеет получить, но все же вырастет до должности заведующего райпланом Староминского райисполкома, и в этом будет его легендарность. А Георгий Константинович станет тем, кем станет — крупным военспецем, выдающимся военачальником, прославленным полководцем. Однако наш рассказ сейчас не о Жукове, а о нашем земляке, человеке исключительно мирной профессии. Его мемориальный архив еще ожидает своих исследователей, особенно бережно сохраненные и собранные воедино многочисленные письма домой с Великой Отечественной войны. Мне же, когда я впервые знакомился с его архивом, особо приглянулся скромный самодельный блокнотик, исписанный красивым каллиграфическим почерком рукой ученика 6-го класса Староминской народной гимназии Якова Перлика, а в нем — любимые песни гимназиста. Русские и украинские, свадебные и обрядовые, лирические и гражданские, грустные и веселые. И, конечно, походные песни кубанских (черноморских) казаков.

Составление песенников — самиздатовских сборничков с любимыми народом песнями — занимало молодых людей во все времена. Гордостью нашего музея является богатый мемориальный архив старинного казачьего рода Городниченко, представленный книгами еще пушкинской поры, каталогами, проспектами и бланочной продукцией конца девятнадцатого — начала двадцатого века. А еще — заветной тетрадкой с записями любовных песен второй половины девятнадцатого века. И не только со словами песен, но и с указанием их тональности. «Голос томный, меланхолический», — читаем установку для исполнения одной из песен. И словно бы наяву слышим песню «Меланхолия» в исполнении несравненной Софии Ротару. Что же до архива Перлика, то помимо песен, записанных им еще в пору своего ученичества, есть в нем и песни более позднего времени, скажем, 50-х годов («Не бывать войне-пожару», «Москва — Пекин», «Гимн демократической молодежи», «О Сталине мудром, родном и любимом...»). Однако нас сейчас больше интересуют песни, какие пела молодежь в роковое предреволюционное время. Хотя песенник нашего гимназиста и отличает известная эклектичность, записанные в нем песни сами собой выстраиваются в ряд, красноречиво свидетельствующий о том, какими идеалами жила тогда гимназическая молодежь.

Не будем забывать, что пора советской власти на Кубани еще не настала, что в станице Староминской было налицо двоевластие — одновременно существовали не признававшие одна другую власть Совета и власть атаманского правления, но большевистская пропаганда уже делала свое дело, и установление новой власти было предрешено. Перелистаем же песенник той поры, вчитаемся в слова забытых и полузабытых текстов. Увидим, какие мелодии были тогда на слуху, припомним хотя бы некоторые из них. Насладимся искусством вокализации слов. Вдохнем аромат эпохи.

Нбудем удивляться, что следом за словами официального гимна «Боже, Царя храни», явным диссонансом ему, в сборнике идет революционная «Марсельеза». Многозначаще видятся в сборнике названия песен с только что закончившейся Великой войны — «На далекой Австрийской границе», «За горами, за Карпатскими», впоследствии, к сожалению, неоправданно забытых. А разве меньше говорят слова «Варшавянки» — песни политических каторжан и революционного подполья или «Интернационала» — будущего партийного гимна большевиков? И как же отрадно было обнаружить в песеннике слова созданных десятью годами до того, как они были записаны, и сразу же сделавшихся народными песен, которые уже тогда были отнесены к категории вечных творений народа. Я имею в виду песню русского патриотизма и мужества — «Варяг» и вальс солдатской грусти и нежности — «На сопках Маньчжурии».

Любая война имеет свои предпосылки, и свои итоги. Более века прошло с русско-японской войны 1904-1905 годов. Что мы знаем о ней, что нам может о ней сегодня напомнить? Несколько строчек из песни о гордом «Варяге»? Вальс «На сопках Маньчжурии»? Отдельные эпизоды исторических романов? Вот, пожалуй, и все. Между тем, русско-японская война — это трагическая страница в нашей истории. Жизнь, как известно, включает в себя не только бравурные марши победных парадов, но и траурные мелодии Фридерика Шопена.

Русско-японская война 1904-1905 годов надолго определила наши отношения со Страной восходящего солнца. Прошло уже более века, а японская дипломатия все еще добивается возвращения Японии четырех островов нашей Курильской гряды. Нетрудно понять, откуда идут корни этих разногласий. Зрить в корень, призывал нас литературный шутник Кузьма Прутков. Зрить в корень — значит, правильно оценивать свое прошлое. Зрить в корень — значит, правильно ориентироваться в своем будущем.

Однако мы пишем сейчас не трактат об истории русско-японской войны и поэтому сильно углубляться в нее не будем. Расскажем о войне посредством фотографий из нашей музейной фототеки. Ни предпосылок, ни итогов войны они, естественно, не раскроют. Однако общее представление о ней мы из них получим. Это и есть наша задача и наша цель.

Большинство фотографий мы получили от тогдашнего атамана станицы Канеловской, ныне штатного сотрудника правления Ейского отдела ККВ, отвечающего за связь казачьего общества с другими общественными организациями, а также СМИ, подъесаулом Валентином Григорьевичем Малым. Они — о наших земляках-канеловчанах (именно канеловские казаки воевали в составе 1-го Уманского полка на японском театре боевых действий) и наглядно передают как военный подвиг земляков, так и социально-экономическое положение региона во время русско-японской войны, обременительной в целом для России, однако нимало не нарушившей мирное течение жизни кубанских станиц, в том числе Староминской и Канеловской. Под этим ракурсом и посмотрим на давно минувшие события.

Представим себе: где-то, на самом краю света, Россия ведет кровопролитную войну со своим дальневосточным соседом, Страной восходящего солнца, Японией, а в это время в, общем-то, совсем небольшой по численности кубанской станице Канеловской ускоренными темпами ведется грандиозное строительство красивейшей во всей округе Свято-Троицкой церкви. Через год кровопролитная война завершится, а еще через год в станице Староминской пройдет церемония открытия и освящения новой церкви-красавицы кирпичной постройки — церкви Святого Пантелеймона. В станице Уманской в это время и вообще будет воздвигнут шедевр церковной архитектуры — Свято-Трехсвятительский храм. Нас, однако, больше интересует церковь в Канеловской. Как и остальные, названные нами храмы, она будет разрушена в начале 30-х годов, и судить о ней мы можем только по рассказам стариков. А еще — по чудом сохранившимся фотографиям храма.

Перед нами — снимок 1906 года (инв.номер 12286), на котором запечатлены Канеловская станичная старшина и члены станичного общества на фоне сооружаемого в Канеловской храма. О том, что строительство храма еще не завершено, свидетельствует наличие лесов на его куполах. На лесах куполов, на самих куполах, на кровле церкви и ярусах звонницы позируют многочисленные казаки общим числом 17 человек. 22 человека насчитывает группа старшин и других уважаемых людей станичного общества.

Церковь поражает своими размерами и воистину божественным благолепием. Взметнувшуюся в высь двухъярусную звонницу венчает не шатровый, как принято в церковной архитектуре, а округлый купол, пять куполов красуется на самой церкви. Одна только южная сторона храма насчитывает 17 окон, не считая подкупольных окон и проемов звонницы. Событие, которое запечатлено на снимке, несомненно, связано с завершением строительства храма. В группе казачьей старшины, степенно разместившейся на длинной лаве в церковном дворе, находятся атаман станицы Канеловской, участник русско-японской войны, сотник и Георгиевский кавалер, Афанасий Петрович Шевченко, и последний ее атаман, и тоже Георгиевский кавалер, Илья Арсеньевич Сосык, впоследствии активный участник белого движения (в 1920 году он эмигрирует за рубеж, в 1945 году будет репатриирован в Советский Союз, а закончит свой жизненный путь в лагерях НКВД в Казахстане).

Около двух тысяч кубанских казаков участвовало в русско-японской войне 1904-1905 годов, в том числе — две казачьи сотни, полностью формировавшиеся из казаков-канеловчан и входившие в состав 1-го Уманского полка и 20-го Сводного пластунского батальона. В боях у Сандепу (11 — 18 января 1904 года) и в февральском 500-километровом рейде по японским тылам Хунхе, Нючождан и Инкоу, как свидетельствует военная хроника той поры, особо отличились казаки-пластуны батальонов второй очереди. В боях у деревни Суману (25 — 29 января 1905 года), в атаке у деревни Донсязой (7 мая), в рейде по японским тылам в районе Хайчэн и Данцяо в феврале и в рейде на Синитинь и Факумогинь в мае 1905 года доблестно показали себя казаки 1-го Уманского полка и те же пластуны (всего в войне участвовало пять пластунских батальонов), а также казаки-артиллеристы 1-й батареи Кубанского войска. Во время рекогносцировки левого фланга расположения японских войск на реке Ляохе геройски погиб казак из станицы Калеловской, Георгиевский кавалер Ефим Пономаренко.

Перед нами — фото на паспарту (инв.номер 12282), на котором запечатлено 14 казаков-канеловчан и четыре казачьих офицера. Буквально все — с боевыми Георгиевскими крестами и Георгиевскими медалями на черкесках. Четыре казака, в том числе старший урядник Василий Артемович Гречка (1-й слева в переднем ряду), имеют по два Георгия, а один казак с черной окладистой бородой — даже три. Все казаки — нижних офицерских чинов. У всех — цифры «20» на погонах — свидетельство принадлежности их к 20-му Сборному пластунскому батальону. Фото датируется 1906 годом.

Следующее фото (инв.номер 11667) относится ко времени службы Василия Артемовича Гречко в 5-ом Обозном кадровом батальоне в городе Ровно Волынской губернии (февраль 1907 года). На оборотной стороне паспарту — пространная надпись, адресованная родителям, Артему Семеновичу и Марии Захаровне Гречко: «Дорогимъ родителямъ на память о службе взводнымъ въ 18-й роте 5-го Обозного кадрового батальона от любящаго сына Васiлiя Гречки. Со своими друзьями. Слева сидит ротный каптенармусъ Иванъ Павловичъ Величковъ, а стоитъ взводный Сергей Самсоновичъ Колотенко. Оба из Курской губернiи. Оба старшiе унтеръ-офицеры. 24 февраля 1907 года, город Ровно Волынской губернiи».

Еще один «привет» родителям от «почтительнейшаго сына» Василия Гречко относится к первым дням его пребывания в учебной команде (октябрь 1905 года). На снимке (инв.номер 11666) — учебная команда 5-го Обозного кадрового батальона — 21 курсант в белоснежных гимнастерках с погонами младших унтер-офицеров и 9 старших унтер-офицеров и старших казачьих офицеров в фуражках, светлых френчах с портупеями и с шашками. Казачьими — без гарды и кавалерийскими — с гардой.

От обилия белого цвета (даже в траве белеют бутоны ромашек) снимок производит впечатление домашности и праздничности. Ничто не говорит о том, что война только-только закончилась, и закончилась позорно для России. 5 августа 1905 года в городе Портсмут (США) был подписан мирный договор между Россией и Японией. Для проигравшей войну России условия Портсмутского мира оказались, в общем-то, даже менее обременительными, чем того хотела страна-победительница Япония. Тяжелее материальных и физических потерь были моральный позор России, ее пошатнувшееся положение в мире.

Впрочем, на других наших фотографиях война еще продолжается, и поэтому ставить в ней точку покамест рано. Любая война — это не только поприще для геройства, но и сцена для драмы или трагедии. Это общее правило для войны, и русско-японская война не была исключением из этого правила. На фото 1905 года (инв.номер 12284), записанном в книге музейных поступлений за 2006 год со словами молитвы «Мир праху твоему. Яко Ты, Господи, упование наше», запечатлена панихида по погибшим на чужбине казакам. В руках казаков хоругви, у гробов — полковые священники в сутанах. Очень горестное это зрелище — похороны казаков вдали от родной домовины.

На фото 1906 года (инв.номер 12283) мы видим возвращение казаков с театра боевых действий. Колоннами прибывают они в Петропавловск Камчатский для отправки на родину. Путь им предстоит не близкий, особенно если учесть, что плыть придется пароходами. Понуры казаки — врагу не пожелаешь позора, выпавшего на их долю. Как и на предыдущем снимке, колонна напоминает больше не строй, а траурную процессию. Только зачем же так упиваться горем? Любо, любо, любо, казаки! Ни грана нет вашей вины во вселенском позоре России!

Еще один снимок, запечатлевший возвращение казаков на родину (инв.номер 10376). Сделан он в память о русско-японской войне. Фотографию в музей передал мой школьный товарищ Павел Григорьевич Кривонос. На фото — семеро казаков 1-го Уманского полка, в том числе дед дарителя, Михаил Александрович Кривонос, награжденный в русско-японскую кампанию орденом Святого Георгия. Судя по полустершейся надписи на обороте паспарту, снимок сделан в городе Владивостоке Дальне-Восточного края (бухта Серьга, п/я 23/19). Трое казаков позируют, сидя с шашками в руках, остальные — стоя. Все без наград. Кто из них — георгиевский кавалер, сегодня уже не установить. Где его Георгиевский крест — не установить и подавно.

Спустя полвека, судьбу своего деда, Михаила Александровича Кривоноса, один к одному, повторит его внук, Павел Григорьевич Кривонос. В 30-е годы семья Кривоносов переедет из Канеловки в Староминскую, и Паша Кривонос родится уже на новой отчине. В 1954 году мы уедем с ним поступать в один из ленинградских вузов, но Паша срежется на экзамене по физике, которую, кстати, хорошо знал, передавая кому-то из абитуриентов шпаргалку. Быстро сориентировавшись, поступит в Ленинградское артиллерийское училище. По окончании училища будет направлен на службу на Дальний Восток, невесть каким образом, попадет добровольцем во Вьетнам, примет участие в войне с американцами, будет награжден орденом Красного Знамени.

Наградные документы участникам подобных конфликтов на руки тогда не выдавали, и хотя запись станичного военкома в военном билете вроде бы подтверждала его участие в военных действиях, прибавки к пенсии она ему не дала. Комиссованный из армии, он всю жизнь проработал мастером на Таганрогском комбайновом заводе и заработал самую что ни на есть рядовую пенсию. Внук казака, артиллерист по образованию, он был казаком лишь по факту своего рождения, но артиллеристом был по форме, тогда как форменный казак, его дед, был в русско-японскую войну и настоящим казаком, и настоящим артиллеристом, или как тогда говорили, лобометристом, но это, пожалуй, единственное существенное различие в их судьбах. Воевать и тому, и другому пришлось на одном и том же, дальне азиатском, театре военных действий.

Перед нами — старинное фото казаков-батарейцев периода русско-японской войны (инв.номер 12285). Фото на паспарту, на обороте фото имеется надпись карандашом: «Картинка войны». Действительно, картинка. И действительно — войны. На снимке запечатлены казаки призыва 1904 года из станиц Канеловской, Новощербиновской, Староджерелиевской и других, расположившиеся на привале в минуты короткого затишья между яростными атаками противника. В их числе — казаки из станицы Канеловской, бомбардир Михаил Кривонос, сотник Шевченко и урядник Дмитренко. Урядник Дмитренко погибнет в рейде на Данцяо. Сотник Шевченко останется в живых и по возвращении с фронта возглавит в своей станице атаманское правление. А последним станичным атаманом, как уже говорилось, доведется быть Георгиевскому кавалеру Илье Арсеньевичу Сосыке. Кстати, орден Святого Георгия он тоже получит на русско-японской войне.

Еще одна групповая фотография канеловских казаков, на этот раз с атаманом Ананием Скубаком, относит нас к 1918 году — ко времени возвращения 1-го Уманского полка из похода в составе Экспедиционного корпуса генерала Баратова в Персию. Но это уже совсем иное время и совсем другая война, о которой мы расскажем в свое время и в своем месте. А пока остановимся на боевой выучке казаков, воспитании в них чувства патриотизма, духа самопожертвования.

Бывая в крупных городах, всегда стараюсь посетить тамошние храмы, поставить свечку перед иконой святителя Николая Угодника, заступника путешествующих или воюющих на чужбине. Не раз слышал, как верующие настраиваются на покаяние перед иконами: «Господи, помилуй мя грешного». Казаки всегда были глубоко верующими людьми, однако стремились не употреблять слово «грешный». Старались не смягчать свое сердце смирением и, хотя на бой шли с именем Христа на устах, всегда были уверены в своей руке и в своей шашке. А все потому, что воинами становились не по призыву или подбору, а с рождения.

Весь уклад, весь образ жизни казака сызмальства посвящались будущей войне, на которой была нужна только победа, ибо, если сегодня ты пощадишь своего врага, завтра он тебя не пощадит, но исправить ситуацию будет уже поздно. Эта мораль была главной составляющей психологической подготовки казака, его работы над собой, которая предусматривала не только физическую закалку, не только тренировку тела, но и тренировку души. Казака с детства водили в церковь и с малолетства обучали верховой езде и владению саблей. Получался своего рода сплав боевого искусства и духовного строительства. Специальная подготовка психики загружала мозг энергией, которая в нужный момент, возможно, единственный раз в жизни, когда на кон ставилась сама жизнь, выплескивалась в течение считанных секунд и приносила победу.

В наших фондах имеется копия старинной фотографии (инв.номер 4006), на которой запечатлен парад казачат — учащихся Староминского одно-классного училища. Из подписи к снимку видно, что парад принимает атаман станицы вахмистр Сердюк. Стройными рядами маршируют дети в казачьей форме. Впереди строя идет, отдавая честь, преподаватель Кущ. Датировано событие 10 мая 1910 года. Мы не знаем, чему оно было посвящено, но то, что это было важное событие, знаем точно.

Вполне возможно, что такими вот построениями открывались традиционные ежегодные военно-полевые учения учащихся казачьих училищ. Когда такая «армия» маршировала по площади, старые казаки с любовью засматривались на свою смену. Ранняя муштровка не только не порицалась, но всячески поощрялась, признавалась весьма полезной и необходимой. Ведь казачьи части в России всегда считались элитными частями, а казачьи полки составляли авангард российской армии. И хотя служба казака по праву признавалась трудной, казака готовили к ней с детства, даже женили его рано, еще до призыва на службу, то есть до 19 лет, чтобы он успевал не только обзавестись семьей, но и родить ребенка. Хорошо бы, конечно, сына, но родится дочь, и дочери будем рады. Девочка — это будущая мать-казачка, без которой и казачьего рода не будет, и казачьей удали не блистать.

Однако вернемся к маневрам, когда у общественной рощи за рекой Сосыкой собирался весь казачий «обоз», включая полевую кухню и санитарную повозку, и староминчане сходились в схватке с канеловчанами. На маневрах обязательно присутствовали представители Ейского отдела, атаман станицы и вообще станичная старшина, учителя и почетные старики. Казачата разбивались на сотни, командирами которых назначались прибывшие на сборы казачьи офицеры из Уманских военно-учебных лагерей. Отличившиеся в маневрах ученики могли быть произведены в «приказные» или «урядники» и даже получить в награду настоящие кинжалы в серебряной оправе с правом ношения их в школе. И хотя вновь произведенные в «приказные» или «урядники» оставались таковыми только в стенах школы, такое поощрение было предметом законной гордости не только учеников, но и их родителей.

Фотография, о которой я веду сейчас речь, настолько колоритно раскрывает тему военной подготовки казачат, что когда в музей поступил оригинал этого снимка — фото на паспарту, а затем и еще такой же оригинал, мы с благодарностью приняли оба фото, записав их в книги новых музейных поступлений (инв.номера 9813 и 9907), ибо понимаем, что раритета в наших условиях, по определению, не может быть слишком много.

Точно так же мы поступили с другим музейным поступлением — фотографией станичного сбора казаков, призывающихся на войну — уже другую войну, не с японцами, а с немцами. Фото на паспарту (инв.номер 12584) датируется 1914 годом: казаки при оружии и в полной амуниции расположились вместе с атаманом Емельяном Ивановичем Усом с во дворе введенного в этом году в эксплуатацию здания атаманской управы. Фото подарил музею преподаватель истории средней школы № 1, член общества друзей музея Николай Александрович Дементьев. И хотя оно один к одному повторяет фото, поступившее в музей из другого источника пятнадцатью годами раньше (инв.номер 6919), мы с благодарностью приняли снимок от дарителя, правда, атрибутировали его гораздо точнее. Дело в том, что прежнее фото было описано как «очередной призыв казаков на действительную службу», тогда как призывались не просто казаки, а резервисты (у некоторых мы видим в руках боевые винтовки), да и по возрасту уже не юнцы, а значит, отправлялись не на службу, а на войну, что, согласимся, совсем не одно и то же.

Работники музеев знают, что основой основ нашего музейного дела являются учет, детальная регистрация и научная систематизация предметов музейного значения. Методика научного описания музейных предметов известна каждому грамотному музейщику. Другое дело — частные методики научной обработки отдельных групп предметов, к примеру, тех же фотографий. Осуществление их на практике требует не просто общей подготовки, но и глубоких, системных знаний. А еще — элементарной внимательности при работе со снимками. Вот этого качества — должной внимательности — как раз и не достало при описании давнего фото.

И еще один пример вопиющего головотяпства. В книге музейных поступлений за 1992 год читаем: «Фото казаков (3-й слева во втором сверху ряду — староминский казак Терентий Кот) на действительной службе в Ялте при резиденции Великого князя Александра Михайловича» (инв.номер 6369). Фото на паспарту. Большого размера. Прекрасно сохранившееся. Отнесено при записи к 1905 году. Сверяю запись с содержанием снимка и к явному неудовольствию своей коллеги, имевшей когда-то отношение к этому снимку, отмечаю, что все в этой записи неверно. Никакая это не Ялта, а наша Староминская, вот он — в деталях знакомый интерьер Староминского одно-классного училища. Никакие это не конвойцы, а наголо стриженные, вдоволь навоевавшиеся, глотнувшие дыма и гари сражений и поэтому смертельно уставшие казаки, далеко не юнцы. Про таких говорят: прошедшие Крым и рым. Но эта поговорка возникла после Крымской кампании 1854-1857 годов, а наши казаки Крыма в глаза не видели. Да и не было в Крыму резиденции Великого князя Александра Михайловича, потому что и князя такого не было, а была резиденция Великого князья Михаила Александровича, брата Николая Александровича. Вон сколько ошибок нагромождено в рядовом, небольшом по размеру тексте.

На погонах некоторых казаков различимы шевроны с буквой «Е». Нет, никакой это не конвой, а демобилизованные с Кавказского фронта казаки 1-го Запорожского Императрицы Екатерины Великой полка. И не 1905 год на снимке, а март 1918 года, когда казачьи части прибыли с фронта в станицу, чтобы на месте уже решить, какую сторону им принять — красных или белых.

В 1918 год мы еще вернемся, а пока закончим наш рассказ о русско-японской войне 1904-1905 годов. Завершим его некоторыми из ее итогов. Русско-японский конфликт оказал серьезное влияние на ситуацию в мире. В России одним из последствий конфликта стала разразившаяся революция 1905 года. Аукнулся этот конфликт и для страны-победительницы. Японцы явно переоценили свои силы и постепенно развернули гигантскую экспансию в Тихоокеанском регионе. Спустя сорок лет, в 1945 году, это закончилось для них полным фиаско.

Но нас волнует сейчас «маньчжурский урок» для России, не прошедший, по счастью, даром, заставивший российское руководство серьезно заняться улучшением состояния вооруженных сил страны. Русские войска стали оснащаться более современным вооружением. Начал обновляться военный флот, где на смену броненосцам пришли более мощные линейные корабли. Эти реформы укрепили вооруженные силы России накануне более грозного столкновения с Германией. Как свидетельствовал генерал Антон Иванович Деникин, «не будь тяжелого маньчжурского урока, Россия была бы раздавлена в первые же месяцы Первой мировой войны».

Поражение от Японии способствовало росту внимания российского правительства к проблемам Сибири и Дальнего Востока. Знаменитая столыпинская переселенческая политика привела к тому, что с 1906 года по 1913 год на восток переехало 3,5 миллиона человек. В результате русское население Сибири и Дальнего Востока удвоилось. Переоценить эти перемены для будущего России невозможно.

Что же до Кубани, то, хотя война России с Японией и не обошла ее стороной, ни тяготы военного бремени, ни трагедия поражения в войне серьезно не затронули уклада казачьей жизни. Все так же шумели многолюдные базары, все так же в лавках было полно всевозможных товаров, причем с теми же ценами, что и до войны. Справлялись богатые и веселые свадьбы, а при рождении в семье ребенка устраивались обязательные крестины. Рождаемость среди казачьего населения была очень высокая, и на семейных фотографиях той поры нередко можно видеть семьи численностью до тридцати и даже больше человек, в том числе детей в возрасте мал-мала-меньше. Дети казаков учились в бесплатных школах, книги и все ученические принадлежности выдавались им за счет казны. Да что говорить о казачьих детях, если даже для детей иногородних в станице открывались специальные школы.

Существует расхожее мнение о том, что состояние народного образования на Кубани в начале века было весьма убогим. Согласиться с этим мнением можно лишь отчасти и то с обязательной оговоркой: положение быстро менялось к лучшему. В 1909 году начальником Кубанской области и наказным атаманом Кубанского казачьего войска стал Михаил Павлович Бабич, занимавший эти должности до 1917 года. Из всех кубанских наказных атаманов он один был потомственным казаком. Стоит ли удивляться тому, какое большое внимание он уделял социально-экономическому развитию казачьего края?

За годы его правления в Кубанской области во много раз увеличилось число народных школ системы народного образования, а также школ, содержавшихся за счет средств Кубанского казачьего войска, появились первые ремесленные училища. Неуклонно увеличивались бюджетные ассигнования на развитие народного образования. В целом по области на него тратилось в 10-е годы около двух миллионов рублей, или более 10 процентов бюджетных средств, в то время как число учащихся составляло 5 процентов от всего населения.

В станице Староминской в этот период было открыто два двухклассных и четыре одно-классных училища, мужская народная гимназия, в станице Канеловской — два двухклассных и три одно-классных училища. По тем временам это было очень даже немало. Если учесть, что двухклассные училища имели пятилетний срок обучения (в одно-классных дети учились три года), окончившие их слыли высокограмотными людьми. Не говоря уже о гимназии с ее лицейской программой. Не случайно, когда в 1920 году гимназия в Староминской была закрыта, это нанесло большой урон системе подготовки квалифицированных кадров, так как первая средняя школа в станице появилась только в 1935 году.

Бабич непосредственно содействовал постройке Кубано-Черноморской дороги, две ветки которой прошли через Староминскую, влив новые силы в ее развитие. Первая ветка от Ейска через Староминскую до станции Сосыка начала строиться в 1908 году, и уже через год по ней пошли первые поезда. Вторая проходила от Кущевской через Староминскую на Тимашевскую, и далее на Екатеринодар. Староминская сделалась крупным железнодорожным узлом, северными воротами Кубани. И это еще более ускорило ее и без того бурный расцвет.

Интересны свидетельства на этот счет нашего писателя-земляка, эмигранта второй волны, Федора Кубанского (Федора Ивановича Горба), который в книге «На привольных степях кубанских», изданной в 1955 году в городе Патерсон, штат Нью-Джерси, США, и посвященной станице Староминской 1904 — 1914 годов, этого почти патриархального десятилетия между двумя кровопролитными войнами начала двадцатого века, утверждал, что ни русско-японская война, ни начавшаяся вслед за ней война с Германией не только не нарушили спокойного течения станичной жизни, но даже сделали жизнь казаков еще более богатой, и в доказательство своего тезиса приводил убедительные примеры.

...Урожай с казачьих наделов удавалось убрать к «Первой Пречистой», когда обмолот хлеба заканчивался, и казаки, безвыездно жившие до этого каждый на своей «царыни», возвращались на гарбах домой. Возвращались, естественно, не пустыми, а до краев нагруженными дарами лета, к примеру, арбузами и дынями (зерно молотили, как правило, в «стэпу», и хлеб переправляли домой бестарками). Гарбу арбузов или дынь можно было продать (или купить) за 1 рубль 25 копеек. Много это или мало — 1 рубль 25 копеек? Для того, кто продает, наверное, мало. Для покупателя, может, и дорого.

Некоторые другие цены того времени мы уже называли. Дороже всего стоили общественный скот и строевые лошади. Так, общественные бугаи сементальской породы, которых мы видим на фото 1906 года (инв.номер 4092), обошлись станичному обществу по 600 рублей каждый. Примерно столько же стоила тогда молотилка в паре с паровым локомобилем. Лошадь, которую справляли родители сыну-новобранцу, стоила для них до 200 рублей. Конь для казака был и другом, и братом, и когда под казаком убивало коня, это было горе не только для него, но и всей его семьи.

Выше мы уже рассказывали о путанице с фото, на котором был запечатлен станичный сбор во главе с атаманом станицы Емельяном Ивановичем Усом, ошибочно отнесенный к службе староминских казаков при резиденции Великого князя в Ялте, тогда как на деле на нем были представлены отслужившие строевую и призывавшиеся на войну казаки 1-го Запорожского Императрицы Екатериной Великой полка: буква «Е» на шевроне погона одного из казаков имеет в своем пояске цифру «II» (Екатерина Вторая). Однако ялтинское фото мы тоже нашли (оно представлено в наших фондах великолепной принтерной копией, которую, если не удастся заполучить оригинал, можно будет сканировать, доведя до кондиции). Относится оно не к 1905 году, как было записано когда-то в книге учета музейных поступлений, а к 1904 году, чему мы имеем свои доказательства.

Что же до фото станичного сбора, то его мы относим к 1914 году, потому что именно в этом году вступило в эксплуатацию новое здание атаманского правления, возле которого сфотографировались уходящие на войну казаки. Только представим: где-то идет война, а в станице Староминской вводится красивейшее здание атаманской управы. После революции в нем разместится новая власть. В 1935 году оно будет отдано под первую в станице среднюю школу. Сейчас в нем размещаются детская музыкальная школа и наш музей — храм искусств и хранилище памяти. Здание по праву отнесено к памятникам истории и культуры, охраняемым государством. Оно настолько красиво, что лучше него ничего в нашей станице до сегодняшнего дня не построено. Не случайно, здание считается своего рода визитной карточкой станицы Староминской.

Однако вернемся к фотографии 1914 года, на которой сфотографированы казаки, отправляющиеся на Великую войну. Сосредоточены лица казаков, которые уже попрощались со своими родителями и расстаются сейчас с атаманом, многие, возможно, навечно. Сфотографируются с ним на память и строем двинутся мимо Казачьего кургана в сторону Уманской. В Уманских лагерях их разобьют на команды, определят по взводам, и по прошествии совсем небольшого срока они попадут прямо в полымя войны, в грязь и вонь солдатских окопов. Оттого так строги и печальны казачьи лица. Оттого в казаках — ни малейшей бравады.

Совсем иное настроение царит на групповом снимке казаков, служивших при резиденции Великого князя Михаила Александровича в Ялте. И то сказать, до Великой войны еще далеко, и даже русско-японская война пока еще не развязана. 2-й справа во втором сверху ряду — казак станицы Староминской Сергей Климович Дмитренко. В 1904 году он возвратится со службы и будет избран атаманом станицы Староминской, прослужит в этой должности до 1909 года, то есть два полных срока. В 1920 году чуть не подпадет под расстрел, обвиненный красными в пособничестве отрядам сопротивления, действовавшим в окрестных плавнях. Впрочем, закончит свой земной путь в отпущенный ему Богом срок естественным образом, и даже поработает какое-то время в земельно-устроительном отделе новых органов власти.

При резиденции, как видим, служил самый цвет казачьей гвардии. Вглядимся в казачью стать: какие рослые, какие крепкие телом и духом казаки! Не удивительно, что и в мирной жизни они проявляли себя так же, как проявляли на службе. Об общественном служении атамана Сергея Климовича Дмитренко мы уже упомянули. Остановимся также на общественном служении другого староминчанина, Ефима Афанасьевича Балаклийца (1-й слева в третьем сверху ряду на том же ялтинском снимке).

После службы в Ялте Ефим Афанасьевич Балаклиец будет избран судьей Староминского казачьего общества, породнится с бывшим своим сослуживцем, станет ему сватом. Когда Сергея Климовича арестуют, он организует сбор подписей в его защиту, направит петицию с 99-ю голосами авторитетных в станице казаков ревкомовскому начальству. Арестованных уже начнут расстреливать, когда прискачет на коне гонец из ревкома и объявит о помиловании Дмитренко. Такая вот получится неожиданная для него развязка. Все остальные заложники, общим счетом 80 человек, будут пущены в расход. В том числе мой прадед по маме, Иван Петрович Гавриш (Царство ему небесное).

На снимке ялтинской поры Дмитренко и Балаклиец заметно старше других казаков: в Крыму они служили на унтер-офицерских должностях и в унтер-офицерских званиях. Почетна была служба при резиденции Великого князя, но заслужить ее можно было только авторитетом, и никак по-другому. Более века прошло с той поры, а вглядываешься в лица земляков и словно бы видишь их воочию. Ясным открытым взглядом смотрят на своих потомков Сергей Климович и Ефим Афанасьевич. Добротой струятся их глаза, и если бы не черные бороды, в которые они прячут свои улыбки, ничто не отличало бы их от других казаков, запечатленных на этом снимке. А значит, и от нас с вами.

 

«Белая гвардия, путь твой высок...»

А теперь перенесемся мысленно из одной войны в другую — из русско-японской войны 1905-1906 годов, которая хотя и была развязана в интересах крупного капитала, была, тем не менее, внутренне логичной, а значит, понятной простому люду, в том числе казакам, в братоубийственную гражданского войну, развязанную в угоду не мерянным амбициям сумасбродных кудрявых мальчиков, Бронштейнов и иже с ними, вознамерившихся враз уничтожить установившийся на земле миропорядок и ввергнуть мир и страну в невиданный доселе хаос. Говорят, из хаоса когда-нибудь обязательно возникает новый порядок. Может, и так. Только это ведь — промысел Бога, а не человецех.

Атрибутируемые ниже снимки казачьей тематики музею передал молодой военнослужащий, староминчанин по рождению, Андрей Александрович Гагай. Служит он на военно-ремонтном заводе в станице Кущевской. Ремонтирует танки, подбитые в свое время на Чеченской войне. Танков на заводском полигоне видимо-невидимо, и работы ему хватит до самой пенсии. Благо, у военнослужащих пенсия назначается сравнительно рано.

Андрей Александрович часто приезжает в родную Староминскую, и каждый раз по приезду обязательно заходит в музей. Много лет он скрупулезно собирает сведения по своему родословию, и о некоторых из своих предков впервые услышал от нас, узнал из нашей книги «Последний Рубикон» — о гражданской войне на Кубани на местных материалах. Кстати, от него мы тоже узнали немало интересного о его казачьем роде, дополнив свое документальное повествование о гражданской войне несколькими главками про его родню. Впрочем, обо всем по порядку.

Итак, по окончательному установлению в станице Староминской советской власти (март 1920 года) в заседание народного суда одного из десяти станичных кварталов избирается казак Василий Денисович Гагай. В прямой своей родне Андрей Александрович его не находит, хотя Василии в его роду были. Василием был, например, его родной дед, Василий Дмитриевич Гагай. Что же до члена суда 9-го квартала Василия Денисовича Гагая, то, согласно архивным разысканьям Андрея Александровича, он оказался двоюродным братом его прадеда Дмитрия Кондратьевича Гагая, племянником известного в станице хлебороба и просто крепкого хозяина Кондрата Ивановича Гагая.

Конечно, и в квартальные суды, и в квартальные комитеты, не говоря уже о станичном Совете, выбирались тогда, как правило, толковые, грамотные и принципиальные казаки, и классовая принадлежность их поначалу мало кого интересовала. Хотя кого интересовала, тот наверняка был осведомлен, что у белых служили сын Кондрата Гагая, Дмитрий Кондратьевич Гагай, и зять Кондрата, Яков Елисеевич Сушко, какие не какие, прямые-непрямые, а все же родственники Василию Денисовичу Гагаю, а сам Кондрат Иванович Гагай, как и его сват, Елисей Иванович Сушко, еще совсем недавно, каких-нибудь пять лет тому назад, состоял доверенным станичного казачьего общества. Было это при атамане Емельяне Ивановиче Усе, и кому надо было это помнить, у того как тавром отпечаталось, что числился он во властных структурах при прежней власти. Если уж быть до конца точными, то первыми актами новой власти были не только выборы в квартальные суды и в квартальные советы, но и создание районного бюро по определению классовой принадлежности, задачей которого было выявлять врагов революции. В первую очередь, определялась классовая принадлежность военнообязанных, причем не только призывавшихся в Красную Армию, но и вышедших уже в запас. Кристально чистых в классовом отношении оказалось, очевидно, слишком много, и тогда была создана специальная районная партизанская комиссия, задачей которой было тщательно проверять претендентов на звание красных партизан на предмет определения истинного их участия в борьбе за советскую власть. Это были прообразы будущих органов насилия и репрессий, но покамест незаконных репрессий ни со стороны суда, ни со стороны бюро и комиссии не наблюдалось, и в органах советской власти разрешалось работать каждому, кому доверяло станичное общество.

В Совете было доверено работать даже таким, по определению, одиозным Советской власти лицам, как бывшие станичные атаманы, Сергей Климович Дмитренко и Виктор Григорьевич Кислый. Покамест было разрешено, ибо не пройдет и полгода, и того же Сергея Климовича Дмитренко арестуют за мнимое пособничество действовавшему в окрестных плавнях отряду бело-зеленых под командованием полковника Марка Сергеевича Дрофы. Члена квартального суда, Василия Денисовича Гагая, тоже вскоре переизберут, вспомнив о том, на чьей стороне воевали некоторые из Гагаев. А может, припомнили бывшему вахмистру 2-го Запорожского полка еще царскую его награду, когда во время боя у села Пуща 29 июля 1915 года он принял на себя командование сотней за убылью вышестоящих по званию офицеров, восстановил в ней порядок и дисциплину и, поведя ее на неприятельские окопы, с ходу взял таковые, за что получил по приказу командующего 10-й армии, генерала от инфантерии Родкевича, Георгиевский крест 4-й степени.

По всему видать, храбрые воины были в роду Гагаев, и шло это качество еще от старого Гагая. Посмотрите на коллективное фото семейства Георгиевского кавалера Кондрата Ивановича Гагая начала 10-х годов (инв.номер 12342): сколько на нем новых для нас, молодых и совсем еще молоденьких лиц, и всех надо атрибутировать. Вот крайний справа, совсем еще юный, Аврам Кондратьевич Гагай, 1895 года рождения (на снимке ему лет четырнадцать). Он погибнет в Великую Отечественную войну при освобождении Краснодарского края от немецко-фашистских захватчиков и будет похоронен в братской могиле в городе Сочи. У ног деда — любимый внучек Кондрата Ивановича, Вася, Василий Дмитриевич Гагай, 1907 года рождения, в матроске на манер еще живого в ту пору цесаревича Алексея, будущий дед нашего дарителя (на снимке ему от силы два годика). Погибнет в Великую Отечественную войну, найдя свой вечный покой в братской могиле у деревни Нестерово Маевского сельсовета Нобельского района Белоруссии. Мы не случайно акцентируем внимание на возрасте малолетних еще Гагаев. Значит, правильно атрибутировали снимок 1910 годом.

Колоритна на снимке фигура самого Кондрата Ивановича. При усах и густой бороде, в фуражке, бешмете и черкеске с погонами рядового казака, с Георгиевским крестом и двумя медалями на груди. Орден святого Георгия IV степени он получил за участие в русско-турецкой войне 1877-1878 годов на Балканах. А вместе с орденом памятную серебряную медаль по списку пластунов 7-го пластунского батальона, возвратившихся живыми с Балкан и распущенных 29 сентября 1878 года на льготу, а также светлобронзовую медаль за ранение в летних боях 1977 года, еще до закрытия зимних перевалов.

Рядом с главой семейства степенно расположилась его жена Марфа Ивановна. На заднем плане, по центру снимка, стоят сын Гагаев, Дмитрий Кондратьевич, и его жена Мавра Гагай (в девичестве Слынько). Малолетний Василек пристроился возле дедушки и бабушки, позирует с беленьким платочком в ручке. Не только по своему малолетству стоит он возле деда и бабы, а как первенец их старшего сына, прямой продолжатель рода. Первенец, он так и останется первенцем, так как мужская линия Гагаев на нем закончится. Будет у Дмитрия и Мавры еще шестеро дочек, но дочери о ту пору богатства в дом не приносили. Впрочем, кто решится утверждать, что дети это не главное наше богатство?

На Великой войне, какой вошла в нашу казачью историю первая мировая война, Дмитрий Кондратьевич служил во 2-м Запорожском полку приказным. Служил вместе с друзьями детства Петром Петренко и Афанасием Капустой. Вот они на снимке 1905 года (инв.номер 12345), когда проходили еще по приготовительному разряду. Три года по приготовительному (с 1909 года приготовительный разряд будет составлять один), четыре года строевой службы, восемь лет на льготе, пять лет в запасе. Великая война вобрала в себя и запас их, и льготу.

Она потребовала от каждого из них личного геройства и мужества. Афанасий Капуста возвратился с войны с Георгиевским крестом 4-й степени, Дмитрий Гагай был награжден Георгиевской медалью 4-й степени. Мотивы награждения Капусты мы, к сожалению, не знаем, а по Гагаю они известны, благодаря разысканиям его правнука. Приказный 2-го Запорожского полка Дмитрий Гагай, читаем в приказе по 10-му армейскому корпусу от 27 ноября 1914 года, награждался за отличные подвиги, мужество и храбрость в боях с австрийцами во время победоносного похода русских войск в Карпаты.

А потом началась Гражданская, на которой Дмитрий Гагай и Афанасий Капуста воевали на стороне белых, а их друг, Петр Петренко, на стороне красных. По установлению в станице советской власти Петр Антонович Петренко был избран членом Совета 4-го квартала, впоследствии стал активистом колхозного строительства, родоначальником известной в районе трудовой династии хлеборобов колхоза «Красное знамя», председателем которого более пятнадцати лет проработал его сын, заслуженный работник сельского хозяйства Российской Федерации Сергей Петрович Петренко.

Впрочем, на снимке 1918 года (инв.номер 12346) Петр Антонович Петренко (1-й слева в третьем сверху ряду) и Дмитрий Кондратьевич Гагай (2-й справа во втором ряду) служат еще в одном полку. Где и как разошлись их пути, мы не знаем и, наверное, никогда не узнаем. Достоверно нам известно только то, что Дмитрий Кондратьевич в активистах советской власти не значился. И не только потому, что два года прослужил у белых, но, наверное, и потому, что его крестным отцом был друг его родного отца, Трофим Григорьевич Гавриш, крепкий казак, из тех, кого вскоре будут называть кулаками и начнут ликвидировать как класс, двоюродный брат моего прадеда.

Сват Кондрата Ивановича Гагая, Елисей Иванович Сушко, был, в отличие от Кондрата Ивановича, многодетным. Помимо троих дочерей, у него было также шесть сыновей, и всех шестерых он отдал на Великую войну, все шестеро, якобы, запечатлены на фотокарточке, которую прямые родственники Елисея Ивановича относят к 1916 году (в инвентарных книгах эта фотография пока не записана). Мы этой версии не придерживаемся, потому что знаем, как трудно было бы собраться вместе всем шестерым братьям, служившим в разных полках и воевавшим на разных театрах боевых действий. Да и атрибутировали мы пока только одного из представленных на снимке «братьев» — прапорщика 1-й сотни 3-го Запорожского полка, староминского казака, полного Георгиевского кавалера, Якова Елисеевича Сушко (крайний справа в верхнем ряду, на снимке он запечатлен без боевых Георгиев).

Есть, правда, в наших фондах еще один групповой снимок казаков 3-го Запорожского полка на действительной службе (инв.номер 12347). Снимок сделан в 1915 году на Турецком фронте. 3-й слева во втором ряду — тогда еще урядник Яков Елисеевич Сушко. Он повернул свою голову вправо, с нежностью глядя на сидящего рядом брата, тоже казачьего офицера, хорунжего Игната Елисеевича Сушко. Тот тоже глядит на брата, будто о чем-то его спрашивает. Снимок не очень четкий, однако, живой и выразительный. Во многом благодаря запечатленным на нем братьям.

Игнат Елисеевич был младшим братом Якова Елисеевича. Младший вернулся с войны живой, а о старшем осталась в семье легенда. В 1919 году со стороны станицы Шкуринской пришел в Староминскую окровавленный конь, но пришел без всадника. В доме хранилась фотография Якова Елисеевича, на которой он был запечатлен на своем боевом коне при четырех Георгиях на груди (в музейных фондах это снимок под номером 12343). Снимок весьма выразительный: в белой смушковой кубанке и черной гимнастерке, при погонах прапорщика, с галуном в виде мишурной серебряной тесьмы на груди, с богато инкрустированным кинжалом и украшенной георгиевским темляком шашкой, Яков Елисеевич браво восседает на своем гнедом со звездой на лбу. Ноги в стременах, в правой руке держит поводья, лихо подбоченился левой. Одному Богу известно, сколько ему еще осталось жить.

Мать узнала зашедшег во двор коня и оплакала погибшего сына. Она бережно упрятала фотографию на дно сундука и долго ее не доставала. Позднее, уже перед самой войной, соседка, углядев спрятанную от лишних глаз фотографию, признала в верховом казаке живущего в Шкуринской Якова Елисеевича Сушко, скрывающегося, якобы, под другой фамилией. А потом началась война, и след его совсем затерялся. Так и осталась легенда легендой.

...В последний свой приезд в Староминскую, в декабре 2008 года, Андрей Александрович Гагай посетил наш музей уже военным пенсионером. Еще служивый, но выведенный за штат, он спешно решал вопросы своего увольнения (получение сертификата на приобретение жилья и оформление пенсии) и все же, несмотря на занятость, заглянул в музей, чтобы подарить нам еще одну фотографию — жены Якова Елисеевича Сушко, Ольги Алексеевны Сушко, в девичестве Корж, своей прабабушки (в книгах музейных поступлений она пока не записана). На снимке она со своими дочерьми, Дарьей, Феодорой, Галиной и Марией. Снимок приходится на 1916 год. Сделан он в интерьере Староминского одно-классного училища. Фотограф Иван Моисеевич Линец. Пройдет десять лет, и Феодора Яковлевна Сушко выйдет замуж за гарного соседского хлопца Василия Дмитриевича Гагая. Вот тогда-то, собственно, и станут сватами Кондрат Иванович Гагай и Елисей Иванович Сушко. Хотя, если говорить на чистоту, поженить Васыля и Феодору они мечтали еще с их рождения.

Самой младшенькой, Дашеньке, на снимке около двух лет. Из этого можно сделать вывод, что на первую мировую Яков был призван, уже отслуживши строевую и находясь в запасе. Действительно, согласно списку офицеров 3-го Запорожского полка, свою службу в полку он начинал в чине старшего урядника. Дослужился, как уже отмечалось, до прапорщика. До полного набора знаков отличия ордена Георгиевского креста.

Из многочисленной родни Андрея Александровича Гагая, по мужской линии его рода, только Аврам Кондратьевич Гагай, которому, будь Аврам Кондратьевич жив, он доводился бы внучатым племянником, служил в 1-м Запорожском полку, то есть в части первой очереди Кубанского казачьего войска. Правда, в этом же полку служил и его прапрадед, Кондрат Иванович Гагай, однако полк тогда назывался совсем по другому. Чтобы уяснить себе эту метаморфозу, остановимся на послужном списке полка, или, говоря на казачьем языке, на его старшинстве. Основной разговор о полке будет у нас впереди.

К 1-му Запорожскому полку Кондрата Ивановича Гагая можно отнести исключительно по правоприемству полка, так как на деле он служил в 10-м трехкомплектном полку, сформированном в 1870 году из 9-го полка, 3-го и 6-го батальонов Кубанского казачьего войска и тогда же названном Ейским полком Кубанского войска. В 1882 году 10-й трехкомплектный был разделен на три полка соответственно очередности. В 1894 году полк первой очереди получил название — 1-й Ейский полк Кубанского казачьего войска. А 8 августа 1910 года он получил свое окончательное наименование — 1-й Запорожский Императрицы Екатерины Великой полк Кубанского казачьего войска. Комплектовался, в основном, из староминчан, как, собственно, и полки второй и третьей очередей. Дислоцировался в местечке Кагызман Карской области. Организационно входил во 2-ю бригаду 2-й Кавказской казачьей дивизии 2-го Кавказского армейского корпуса Кавказского военного округа. В 1915-1918 годах в составе Экспедиционного корпуса генерала Баратова участвовал в походе в неблизкую Персию. На Персидском походе казаков мы остановимся особо.

В музейных фондах имеется старинное фото на паспарту (без инвентарного номера), на котором запечатлена учебная команда 1-го Запорожского Императрицы Екатерины Великой полка в самом начале этого похода. На фото — 48 человек, в том числе казак станицы Староминской Николай Павлович Романенко. Судя по тому, что почти восемьдесят лет фото пролежало спрятанное от чужих глаз в киоте иконы Пресвятой Богородицы, его владелец очень не хотел, чтобы его клад получил хоть какую-то огласку. И то сказать, история перехода 1-го Запорожского полка от красных к белым была тогда у всех на слуху, и красным эта история была, конечно, что кость в горле.

Случилось это в мае 1918 года в станице Староминской, где возвратившийся с Кавказского фронта полк был временно расквартирован с перспективой пополнить красный гарнизон. Осуществить задуманное красные не успели: сотник пулеметной роты 1-го Запорожского полка Иван Диомидович Павличенко в одиночку распропагандировал казаков и увел их на соединение с частями белого генерала Эрдели. На снимке учебной команды полка мы видим Павличенко 4-м слева в третьем ряду, еще не сотником, а только хорунжим. 4-й справа в этом же ряду — полковой священник отец Ломиковский, получивший военное воспитание и бывший поначалу кадровым военным (в свое время он окончил Полтавский кадетский корпус). Крайний справа в том же третьем ряду — заурядь-хорунжий Николай Романенко.

Об Иване Диомидовиче Павличенко следует рассказать подробнее. Участвуя в Персидском походе, он имел еще звание хорунжего и служил младшим офицером партизанской сотни. Из других, важных для нас, сведений отметим окончание им в 1915 году, еще до Персидского похода, 1-й Тифлисской школы прапорщиков. Именно школа прапорщиков давала возможность регламентного продвижения по службе, и в 1917 году мы видим его уже в звании сотника, потом полковника, а вскоре и генерала. Вообще же свою службу в 1-м Запорожском полку он начинал рядовым казаком. В составе 1-го Запорожского полка попал на Кавказский фронт. За боевые отличия был произведен в офицеры.

На эпизоде, связанном с переходом сотника Павличенко вместе со своим полком от красных к белым, мы остановимся особо, а сейчас отметим, что уже через полгода после этого перехода, в начале 1919 года, он был произведен в полковники. В апреле того же 1919 года Павличенко был назначен командиром 1-го Запорожского полка в составе Добровольческой армии генерала Деникина, а еще через месяц, в мае 1919 года, уже командовал 2-й бригадой 1-й Конной (Кубанской казачьей) дивизии, в июле 1919 года был произведен в генерал-майоры.

Послужному списку Ивана Диомидовича Павличенко, его стремительному карьерному росту можно только позавидовать, а начался этот рост во время знаменитого похода Экспедиционного корпуса генерала Баратова в Персию. Посланные на выручку английских оккупационных частей генерала Туансайда, казачьи части корпуса мощным ударом казачьей шашки вспороли фронты Урмии, Турции и Персии и вышли на берега Тигра и Ефрата, стойко держа оборону против внешнего врага, когда в самой России армия на глазах разлагалась и была уже не способна воевать, терпя одно поражение за другим. Дело в том, что среди казаков Экспедиционного корпуса были прямо-таки легендарные личности. Такие, например, как войсковой старшина, казак станицы Лабинской Кубанского казачьего войска, Павел Горлов.

Звезда Горлова взошла, когда перед корпусом встала задача форсировать реки Ефрат и Тигр. Эскадрон охотников (так тогда называлась казачья разведка) рассыпался по округе. По тропам местных овечьих отар Горлов отыскал древние ходы под водами, сам прошел этими ходами, где было можно, расчистил их и, как положено, доложил по команде. Баратов приказал снять щиты и колеса со скорострелок Барановского, и казаки на руках протащили пушки под землей. Внезапным огнем и атакой в кинжалы они рассеяли курдов, однако, пока «пэклысь ци кнышы», Туансайд капитулировал, разоружившись в пользу курдов, и цель похода Баратова была сведена к нулю.

В России полыхала Гражданская война, и дорога казакам домой была заказана. Тем не менее, они решили возвращаться. Прорубившись через Ирак, Иран, Урмию и Турцию, через самостийную Грузию, попутно вырезав для острастки несколько сот чеченцев, а оставшихся в живых загнав в ущелья, отомстив тем самым за беды, которые они творили в отношении терцев, казаки пришли, наконец, в Пятигорск, где их ждал скорый и неправедный суд. Начался новый поход казаков в никуда. Для Горлова он завершился эмиграцией во Францию.

А чем он завершился для Павличенко? Прежде чем ответить на этот вопрос, обратимся к началу Персидского похода. По состоянию на конец 1916 года, согласно списку офицеров 1-го Запорожского полка, Иван Диомидович Павличенко находится в Персидском походе и, происходя из простых казаков, значится младшим офицером партизанской сотни. Партизаны в составе Экспедиционного корпуса представляли собой наиболее мобильную и, пожалуй, наиболее смелую и дерзкую часть казачьих войск. О хорунжем Павличенко красноречиво говорит хотя бы такой эпизод. 9-10 сентября он в составе конного взвода участвует в упорном, продолжительном бою с турками при выходе из Хамаданского ущелья. Противник, заняв укрепленные окопами позиции на высотах, запиравших выход из ущелья, косил спешенные цепи казаков ружейным, пулеметным и даже артиллерийским огнем. Партизанский взвод хорунжего Павличенко, атакуя противника, выскочил в конном строю на гору, настиг хвост убегающих сувари и захватил несколько турецких кавалеристов в плен. За этот бой хорунжий Павличенко был награжден именным оружием.

В декабре 1917 года, когда русская армия практически полностью была деморализована, не способная сдерживать натиск врага, Персидский фронт еще держался, показывая пример доблестного отношения в воинскому долгу. Однако 19 января 1918 года поступил приказ Главнокомандующего Кавказским фронтом, которым исключалась какая бы то ни было потребность в какой бы то ни было оперативной войсковой группе в Персии и предписывалось немедленно вывести корпус в Россию, не оставив врагу ни одного патрона.

К началу 1918 года с фронтов Великой войны вернулись все строевые части Кубанского и Терского казачьих войск за исключением трех казачьих дивизий Кубанского казачьего войска, двух партизанских отрядов, в том числе отряда Шкуро, нескольких конных батарей и отдельных сотен. В состав еще остававшейся к тому времени за границей 1-й Кавказской казачьей дивизии входил, в частности, 1-й Запорожский полк. Из Персии эти части двинулись походным порядком. Дошли до порта Энзели, что на юге Каспийского моря, погрузились на пароходы. В Петровске выгрузились и эшелонами по железной дороге направились на Кубань.

Было это в первых числах марта 1918 года, когда вся Кубань была уже во власти красных. Все основные железнодорожные узлы — Армавир, Кавказская, Тихорецкая — были заняты красными гарнизонами во главе с военно-революционными трибуналами, которые арестовывали офицеров и препровождали их в тюрьму, а эшелоны отправляли дальше, для расформирования по своим станицам. На станции Армавир силами красных пехотных солдат был арестован командир 1-го Запорожского полка, полковник Кравченко. Пулеметной команде полка во главе с сотником Павличенко удалось освободить командира, и эшелон благополучно двинулся на Староминскую. К несчастью, участь многих других офицеров оказалась куда трагичнее.

На станции Ладожской были порублены подъесаулы Кобцев и Щербаков, прапорщик Карагичев, хорунжий Некрасов (все из 1-го Кубанского полка). На той же станции Ладожская основную группу офицеров корпуса при пересылке их для суда из Армавира в Екатеринодар задержал 154-й Дербентский красный полк. Было расстреляно, зарублено и поднято на штыки 68 старших офицеров во главе с генерал-лейтенантом Раддацем. Вместе с ним погибли генерал-майор Перепеловский, полковник Суржиков, войсковые старшины Белявский, Доморацкий, Давыдов, хорунжие Бычков и Соболев. Имена и чины остальных офицеров для истории не были зафиксированы.

В Староминскую прибыли 1-й и 2-й Запорожские полки, 5-й пластунский батальон и артиллерийская батарея шестипушечного состава. Советская власть в станице еще только устанавливалась, и ее установление зависело от позиции, какую могли занять регулярные казачьи части. На вершину власти всходил амбициозный красный комиссар, вчерашний полицейский урядник, а ныне прапорщик, Яков Иванович Фоменко, избранный председателем Староминского Совета. Уже первым своим решением Совет постановил разоружить казачьи части, казаков распустить по домам, а оружие раздать бойцам только что созданного красногвардейского отряда.

Прибывшие с фронта части, в общем-то, держали нейтралитет, но официально подчинялись еще действующей Кубанской Раде. Разоружить их было совсем не просто, и тогда решили начать с батареи, во что бы то ни стало захватить пушки. Тогда, мол, легче будет разговаривать и с полками. Председатель Совета предложил хитроумный план. Он отдал приказ командирам полков и батареи явиться в Совет, а следом второй приказ — прибыть в Совет полковым комитетам со знаменами и денежными ящиками. Прибывшим командирам полков, полковникам Кравченко и Белому, а также командиру батареи Бородину, пригрозив наганом, объявил, что они арестованы. Потребовал сдать личное оружие. Командиры подчинились, а вскоре в Совет прибыли и полковые комитеты, а во двор вкатили шесть орудий. Правда, без замков и зарядных ящиков. Фоменко снова взялся за наган: «Через сколько времени замки и зарядные ящики будут в Совете?» — «Через час», — последовал ответ. — «Предупреждаю, дело это серьезное, и шутить мы не собираемся».

Приказу разоружиться воспротивилась пулеметная команда 1-го Запорожского полка, которую в Совет привел сотник Павличенко. Ему заявили, что, если он не выполнит приказа, командира полка расстреляют, и несговорчивые пулеметчики были вынуждены сдать оружие. Впрочем, Советская власть в станице продержалась совсем недолго: в первых числах мая белые снова заняли Ейский отдел. Окончательно новая власть в Староминской утвердилась только в марте 1920 года. Но и за короткое время правления в актив Совета и его председателя, безусловно, следует отнести разоружение казачьих частей: генерал Корнилов со своей армией был уже под Екатеринодаром, и если бы казачьи полки не были разоружены, это привело бы к дополнительным жертвам. Один полк, как мы теперь знаем, разоружить не удалось. Это был 1-й Запорожский полк, который в полном составе перешел на сторону белых. Из Староминской на Уманскую его повел сотник Иван Диомидович Павличенко.

И еще две групповые фотографии казаков 1-го Запорожского полка из музейных фондов. Первая относится ко времени Персидского похода казаков в составе Экспедиционного корпуса (в инвентарных книгах не записана). Вторая — ко времени пребывания полка в Староминской до ухода его на соединение с частями белого генерала Эрдели (инв.номер 12679).

На первом снимке запечатлено 83 человека, в том числе командир полка, полковник Кравченко. Наиболее характерные детали снимка: казачьи шапки (папахи) у многих казаков на горский манер больших размеров, а один казак среди лежащих на боку на переднем плане (с гармошкой в руках) и вообще одет по-персидски — в полосатую рубашку с воротником стойкой и в менее косматую, чем казачьи папахи, смушковую каракулевую шапочку котелком. На втором снимке (фотограф И.М.Линец), сделанном в уже знакомом нам по другим музейным снимкам интерьере Староминского одно-классного училища, запечатлены казаки по возвращении с Кавказского фронта. Кто-то сидит в шинели, уже без погон, многие, тем не менее, при погонах, один с двумя Георгиевскими крестами на груди, другой с медалью, и все с холодным, дедовским еще, оружием, а двое даже с наганами в руках, что красноречиво свидетельствует о том, что казачьи части еще не разоружены, а если разоружены, то не полностью. 2-й слева в третьем сверху ряду — казак станицы Староминской, заурядь-хорунжий Иван Акимович Великоиваненко, который всю Гражданскую войну проведет под началом своего боевого сослуживца, Ивана Диомидовича Павличенко. И не один только Великоиваненко.

...В августе 2008 года Староминский музей посетили двое молодых сербов — сестра и брат Кошкановы, Янка и Драга. По-русски ребята говорили неважно, однако утверждали, что понимают все, что им рассказывают. Янка представилась искусствоведом из Белграда. Драга работает таксистом в городе Нише. В Староминской проживает дальняя их родня, и основной их интерес в музее сводился к тому, чтобы разыскать здешние корни своего прадеда по матери — староминского казака Ивана Петровича Мартыненко.

О прадеде им было известно совсем не многое. Родился он в 1892 году в станице Староминской Ейского отдела Кубанской области. Участник белого движения. Сражался в рядах Добровольческой армии генерала Корнилова. В 1920 году в составе 1-го Запорожского полка под командой генерала Павличенко эмигрировал в Югославию. В 1921 году женился на сербиянке Тантине Сланке. В 1922 году у Ивана и Тантины Мартыненко родился первенец — мальчик с сербским именем и русской фамилией — Збражич Мартыненко. У Збражича в 1943 году родилась дочь Мелана, вышедшая впоследствии замуж за серба Драгомила Кошканова. Янка и Драга — их дети.

Мы были рады хоть чем-то помочь своим гостям из Сербии, но, к несчастью, в фондохранилище музея в это время происходила замена стеллажей, и доступ к фондам по этой причине оказался временно затрудненным. Между тем, мы помнили, что в наших фондах имеется старинное фото на паспарту, посвященное проводам молодого казака на действительную службу. При записи фото в книгу текущих поступлений мы отнесли его предположительно к 1912 году, а казака-новобранца записали как Мартыненко (именно эта фамилия была написана мелом на стене амбара, возле которого был сделан снимок). Так и проинформировали новых своих друзей.

С Мартыненко, видимо, не ошиблись, а вот с датой проводов казака в армию произошла неувязка. Действительную дату — 1914 год — удалось установить позднее, вторично атрибуцируя предметы музейных поступлений за 1996 год, когда от староминчанки Ноны Васильевны Романенко в музей поступило несколько снимков казачьей тематики, в том числе интересующее нас сейчас фото (инв.номер 8127). Снимок хорошо сохранился, если не считать того, что по контуру крыши амбара, возле которого позируют казаки, он оказался обрезанным. Снимок сюжетный. Всего на снимке изображено 55 человек.

О главных действующих лицах снимка, в том числе казаке-новобранце Мартыненко, Нона Васильевна ничего сказать не смогла, но в числе провожающих новобранца на службу назвала своего деда Ивана Васильевича Балюка (4-й справа во втором ряду), сидящую перед ним его жену, свою бабушку, с младенцем на коленях, справа от нее — ее сына Васю, пяти лет, будущего своего отца. Поскольку Василий родился в 1909 году, снимок следовало отнести к 1914 году, и тогда это могли быть не проводы на службу, а проводы на войну. Да и по возрасту призываемый был уже не юнец, а вполне мог сойти за 22-летнего резервиста.

На снимке он держит левой рукой за повод лошадь, а правой принимает шашку из рук старого казака. В казачьих войсках было принято уходить на войну с дедовым оружием, и эта традиция свято блюлась. Считалось, что, овеянные славой былых боев, дедовы кинжал и шашка надежно предохранят казака от вражеской пули. Надо ли говорить, что у казака на войне к дедовому оружию было трепетное, прямо-таки сакраментальное отношение?

Вместе с групповым фото проводов на Великую войну (именно под таким названием первая мировая война вошла в нашу казачью историю) Нона Васильевна Романенко сдала в музей портретный снимок своего прадеда, староминского казака, Василия Ивановича Балюка, предположительно 1869 года рождения (инв.номер 8126). Снимок как снимок, ничем, пожалуй, не примечательный, если не считать того, что, как и групповое фото, как и вообще все староминские снимки той поры, делался в мастерской фотографа-самоучки, казака Ивана Моисеевича Линца. На оборотной стороне паспарту имеется чернильный оттиск штампа мастерской с факсимиле фотографа. К сожалению, указывать дату изготовления снимков было тогда не принято.

Итак, прадед Ноны Васильевны, Василий Иванович Балюк, родил сына-первенца, будущего деда Ноны Васильевны, которого назвали Иваном. Родившийся предположительно в 1889 году, Иван Васильевич женился, как было тогда принято, еще до призыва на действительную службу, и в 1909 году у него родился сын Василий, которого назвали так в честь его деда, прадеда Ноны Васильевны. Говоря библейским слогом, Иоанн 1-й родил Василия 1-го, Василий 1-й родил Иоанна 2-го, Иоанн 2-й родил Василия 2-го, Василий 2-й родил Нону, в девичестве Балюк, в замужестве Романенко.

Своего деда Нона Васильевна не помнит: в 1914 году он ушел на германскую, и с войны не вернулся. Говорят, эмигрировал в 20-м году за границу. Приди дед домой, вполне мог оказаться расстрелянным в 20-м году на станичной базарной площади по нелепейшему обвинению в избиении совпартработников. Это была официальная версия самосуда над станичниками, и была она смехотворная. Вся станица знала, за что пустили в расход их земляков. Восемьдесят трех человек взяли тогда красные в заложники за мнимое пособничество орудовавшему в окрестных плавнях отряду казачьего полковника Марка Сергеевича Дрофы. Доказать пособничество было нелегко, и тогда придумали версию с избиением. Восемьдесят человек из числа арестованных расстреляли. В том числе старшего священника Свято-Покровской церкви отца Петра Кудрявцева, моего прадеда по матери, Ивана Петровича Гавриша, его дальних родственников-кумовьев — двоюродных братьев, Михаила Лаврентьевича и Дмитрия Андреевича Романенко.

О своем отце, Михаиле Лаврентьевиче Романенко, нам рассказала староминчанка Дарья Михайловна Коробко. Арестовали отца сразу после Пасхи, а на Вознесение расстреляли на Базарной площади. Даша родилась уже после его смерти и узнала об отце из рассказов своей матери, Таисии Павловны Романенко, в девичестве Мацало, а во втором замужестве Фоменко. Трагичным было не только первое, но и второе ее замужество. Она вышла замуж за вдовца Митрофана Фоменко, у которого в результате бандитского налета на его семью погибли его жена и двое малолетних детей (третий, рассказывали, находился в утробе матери). Отчим принял Дашу как родную, постарался заменить ей погибшего отца, но в 1937 году его арестовали и тут же расстреляли. Так она и не познала радости отцовского внимания и родительской ласки.

О своем свекре, Дмитрии Андреевиче Романенко, отце своего мужа, Александра Дмитриевича Романенко, мне поведала Нона Васильевна Романенко. По метрическим книгам Христо-Рождественской церкви она установила, что женой Дмитрия Андреевича была Ульяна Афанасьевна Коваленко, родная сестра моей прабабушки, Евдокии Афанасьевны Гавриш (Коваленко). У Дмитрия Андреевича и Ульяны Афанасьевны было два сына, одному из которых, Андрею, моя прабабушка, Евдокия Афанасьевна, стала крестной, или, как тогда записывалось в церковных книгах, восприемницей, а ее брат, Григорий Афанасьевич Коваленко, восприемником. В 1927 году Андрей Дмитриевич умер от сибирской язвы (в просторечии называвшейся сибиркой). Александр Дмитриевич пережил своего брата на полвека. Перед войной Александр Дмитриевич женился на Ноне Васильевне Балюк. О своем свекре Нона Васильевна узнала со слов своего мужа. Что до прямого предка Ноны Васильевны, ее деда Ивана Васильевича Балюка, то вполне могло статься, что на фронт он был призван вместе со своим родственником Мартыненко (в том, что групповое фото представляет собой семейный снимок, сомневаться не приходится) и воевал с ним в одном полку. Это был 1-й Запорожский полк, который формировался исключительно из староминчан. В нем служил, в частности, наш земляк Николай Макарович Дмитренко. О нем мы расскажем по возможности подробнее.

Вообще-то ведения о Николае Макаровиче Дмитренко весьма скупы, во всяком случае, о кубанском периоде его общественной деятельности. Родился он 6 декабря 1900 года в Староминской. Рано остался без отца, а вскоре и без матери. Служил в 1-м Запорожском полку, вместе с которым ушел в эмиграцию. Эмигрировал в августе 1920 года в Югославию. Целиком и полностью разделяя идеи казачьей самостийности, он не изменил им и за рубежом.

В Югославии он одним из первых примкнул к Вольно-казачьему движению, представлявшему собой эмигрантское политическое движение казачества за право не только на самостоятельное культурное развитие, но и на политическую независимость в стране, которая бы объединила всех казаков и называлась бы Казакией. Не будем судить об исторической обоснованности этой идеи, скажем лишь, что питалась она памятью о былой запорожской вольнице, сознанием этнической и бытовой особенности казаков, стихийным влечением разрешить все насущные общественно-политические вопросы самостийной казачьей волей.

Не реализованная на родине, вожделенная идея казачьей самостийности вылилась в эмиграции в создание Вольно-казачьего движения, имевшего как своих сторонников, так и своих противников. Старинный термин «Вольные Казаки» сторонники этой идеи заимствовали из древних актов, где им обозначались те из казаков, которые не были связаны никакими служебными обязательствами перед властями. Дмитренко как никто другой подходил на эту роль. По свидетельству очевидцев, он отстаивал свои идеи столь страстно и убедительно, что его живая, талантливая проповедь воспринималась во многих случаях как откровение свыше.

И все же это был жертвенный энтузиаст движения. В результате провокации со стороны своих политических противников Дмитренко был арестован, перенес жестокие истязания в белградской полиции и в начале 1939 года выселен в Польшу. Во время войны он находился в Германии, откуда в 1947 году переехал в Аргентину. Здесь он участвовал в создании Казачьего Союза и много лет был его атаманом. Активно сотрудничал в журнале «Казачья Жизнь — Казаче Життя» Умер в 1961 году. Похоронен в городе Берасатеги.

Судя по характеру разногласий в Вольно-казачьем движении, Николай Макарович Дмитренко примыкал к его радикальному крылу, оппозиционному основному ядру движения. Не случайно вскоре движение распалось на несколько самостоятельных групп. После окончания второй мировой войны разрозненные группы удалось объединить, однако единодушия хватило не надолго, и старые противники вновь разошлись.

Еще в большей степени Дмитренко противостоял сторонникам единой и неделимой России, которые, как утверждали лидеры Вольно-казачьего движения, «не брезговали никакими провокациями, привлекая на помощь даже агентов национальной полиции». В отношении Дмитренко провокации белградской полиции носили адресный характер, и дело дошло, как мы уже говорили, до выдворения его из Югославии. Это были внутренние противоречия между нашими соотечественниками за рубежом, и мы им не судьи.

Таких, как Дмитренко, в изгнании было подавляющее большинство. 14 февраля 1966 года в городе Фармингдале в США скончался ярый сторонник Вольно-казачьего движения за рубежом, казак станицы Канеловской Кубанского казачьего войска, Василий Кириллович Лысенко. 28 октября 1961 года в городе Лейквуде (США) ушел из жизни казак станицы Староминской Кубанского казачьего войска, Георгиевский кавалер, есаул Петр Игнатьевич Булатецкий, а 25 марта 1972 года в городе Патерсон, штат Нью-Джерси, США — казак станицы Староминской Кубанского казачьего войска, полный Георгиевский кавалер Григорий Николаевич Бондарь.

Одним из последних атаманов станицы Староминской до революции был в 1914-1917 годах хорунжий Матвей Иванович Игнатенко. О его судьбе нам известно совсем немного. Родился он в станице Староминской не позднее 1880 года. В гражданской войне участвовал в составе Добровольческой армии генерала Деникина. Погиб в бою при отступлении Кубанских войск в сторону Сочи.

Установить точное время его смерти и место захоронения до сих пор не удается. Больше нам известно о судьбе его двоюродного брата Ивана Алексеевича Игнатенко, сторонника Вольно-казачьего движения в Югославии, Бельгии, а затем и в Англии, где в звании хорунжего он избирался атаманом местного казачьего хутора и умер 17 ноября 1972 года в городе Брадфорде в возрасте 77 лет. Ему и всем другим почившим на чужбине землякам обращаем мы слова нашей молитвы. Что же до их националистических устремлений, которые мы, безусловно, не одобряем и с которыми никогда не согласимся, то не надо забывать, что они были окрашены кровью поражения казаков в борьбе за свою идею, и поэтому оставим эти устремления на их совести.

Попытаемся воедино собрать все наши сегодняшние сведения обо всех своих земляках, служивших в Добровольческой армии в составе 1-го Запорожского полка и эмигрировавших полным составом в Югославию. В Югославию его увел командир полка генерал-лейтенант Иван Диомидович Павличенко, как за два года до этого, в мае 1918 года, он же, в то время еще в чине сотника, увел его из «красной» Староминской на соединение с частями белого генерала Эрдели.

Пройдет всего два года, и сотник Павличенко дослужится до звания генерал-майора, возглавит 1-й Запорожский полк, а по состоянию на 5 октября 1919 года мы увидим его даже в должности начальника 1-й конной дивизии, в которую в январе 1919 года вольется его 1-й Запорожский. Правда, в должности начальника дивизии он пробудет совсем недолго, но и за короткое время сильно потрепанная дивизия успеет пройти переформировку, пополниться численно и оружием.

В составе 1-й конной дивизии 1-й Запорожский полк пробудет до декабря 1919 года. Куда он вольется после этого, мы не знаем, однако знаем, что в августе 1920 года 1-й Запорожский всей своей численностью эмигрирует в Югославию. Поскольку в мае 1920 года Павличенко можно было видеть в Белграде, логично предположить, какие вопросы он там решал.

В начале августа 1920 года Павличенко снова появляется в ставке командования Русской Армией в Крыму. Целью его возвращения в Крым могло быть, скажем, новое назначение, о чем нам ничего неизвестно, или повышение в звании (именно с этого времени Павличенко значится генерал-лейтенантом). Зато достоверно известно, что 16 августа 1920 года Иван Диомидович Павличенко окончательно эмигрирует за границу. А вместе с ним и все казаки его полка — 1-го Запорожского Императрицы Екатерины Великой полка Кубанского казачьего войска.

О дальнейшей судьбе Ивана Диомидовича Павличенко известно не многое. Из материалов Шкуринского народного музея (филиал Кущевского районного музея) следует, что в эмиграции он якобы подвизался на арене Парижского цирка, однако мы не можем верить этим россказням, поскольку доподлинно знаем, что до 1945 года он из Югославии никуда не уезжал, а в середине 20-х годов избирался атаманом Кубанской станицы в городе Нови-Сад. Правда, после 1945 года он окончательно обосновался в Бразилии. Умер 9 августа 1961 года. Похоронен в городе Сан-Паулу. И еще несколько фамилий наших земляков, обосновавшихся после 1920 года в Югославии. В сборнике очерков «Из истории Кубанского казачьего хора» (Краснодар: Диапазон-В, 2006) нас особенно заинтересовал материал о кубанских казачьих хорах в эмиграции, из которого мы узнали, что еще в 1919 году из казаков 1-го Запорожского полка был создан первый в Добровольческой армии генерала Деникина казачий певческий хор, которым руководил полковник Кубанского казачьего войска В.И.Рудько. В 20-е — 40-е годы в Югославии этот коллектив существовал уже как певческий хор с оркестром балалаечников, и первым тенором в нем значился казак станицы Староминской Петр Петрович Кошель.

Наибольшую известность хор получил в канун второй мировой войны, но уже при первой бомбардировке немцами Белграда руководитель хора Рудько был убит, и хор распался. И когда в Русском корпусе на Балканах был создан хор запорожцев под руководством Кошеля, его лишь чисто формально можно было считать преемником хора Рудько, так как на деле это был самостоятельный коллектив, заслуга в создании которого полностью принадлежала староминскому казаку.

Ранее Кошель получил специальное музыкальное образование в городе Нише (Югославия) и долгие годы был помощником Рудько, пройдя при нем большую школу руководства таким сложным творческим коллективом, как певческий хор, да еще с оркестром балалаечников. В годы войны и почти шесть лет по ее окончании хор пел на различных торжествах и на всех богослужениях. Особенно он был популярен среди казаков в лагере «Келлерберг» (Австрия). Смеем думать, не только по причине суровости лагерного быта, но, прежде всего, в силу высокого профессионализма певчих и виртуозности музыкантов. В том же самом Нише жил все годы своей эмиграции казак станицы Староминской Ейского отдела Кубанского казачьего войска Иван Петрович Мартыненко. Знаем о нем мы, увы, немного. Здесь он завел себе новую семью (на Кубани осталась его первая жена с сыном), здесь народил себе детей, двух сынов и дочь, составивших сербскую ветвь его казачьего рода, здесь и преставился, будучи похороненным на новой своей домовине.

О дальнейшей судьбе другого нашего земляка, родственника Ивана Петровича Мартыненко, Ивана Васильевича Балюка, нам и вообще ничего неизвестно, кроме того что по спискам 2-го запорожского полка за 1916 год мы видим его в числе награжденных орденом Святого Георгия 4-й степени. Было у них три года разницы в возрасте, службу первого призыва они уже отслужили, но тут грянула первая мировая война, и они для нее вполне сгодились. Вскоре германская переросла в братоубийственную гражданскую. Та, в свою очередь, закончилась массовым исходом казаков за рубеж. Большинство оказалось на острове Лемнос (Греция), однако многие предпочли иным чужбинам Югославию. Мы рассказали о некоторых из них. И пусть сегодня даже государства такого — Югославия — больше не существует, поиск в этом направлении будет нами продолжен. Кто ищет, тот обязательно обрящет. Так, кажется, говорится в умной книге под названием Библия.

 

Великая. Германская. Первая мировая. Империалистическая

 Что мы знаем об этой войне, кроме общих мест о том, как она началась, кем была спровоцирована и развязана? Что-то слышали о каком-то Брусиловском прорыве, который в штабах союзных России армий сразу же назвали знаменитым, а в Петербурге почему-то недооценили. Весьма поверхностно представляем последовавшие вслед за этим неудачи русских войск на германском фронте. Ну, знаем что-то о трех с половиной годах российского позора. Ну, осведомлены, насколько это было допустимо программой советской школы, о срыве мирных переговоров с Германией в Брест-Литовске. Но ведь переговоры с Германией вела отнюдь не Россия. Их вели и позорно провалили большевики. Вот и получается, что целый пласт отечественной истории остается для нас не поднятой целиной.

Историю войны, названной в народе германской, а большевиками — империалистической, вошедшей в мировую историю как первая мировая, а в казачью историю — как Великая, мы, конечно, сейчас не напишем, да и цели такой перед собою не ставим, но рассказать о ней средствами имеющихся в музейных фондах фотографий мы просто обязаны. Тем самым мы по возможности систематизируем, в общем-то, богатую нашу фототеку по периодам войны и театрам боевых действий, а также в зависимости от степени трагизма событий на германском фронте.

Впрочем, почему только на германском? Больше всего в музейных фондах фотографий с русско-турецкого фронта. Вот прекрасно сохранившийся групповой снимок казаков-артиллеристов на привале (инв.номер 8607). Снимок хорошо срежиссирован. По краям, дулами за поля снимка, стоят две полковушки. Между ними разместилась вся команда артиллеристов. В центре — командир батареи в фуражке с кокардой и в белоснежном офицерском френче. Казаки — в папахах и черкесках при полной амуниции. 4-й слева в верхнем ряду — староминский казак, бомбардир Петр Родионович Иващенко.

Рядом с Петром Иващенко — еще один бомбардир, обслуживавший вторую пушку. Оба с шомполами в руках для очистки жерла орудий. И еще — тринадцать человек, казаков, унтер-офицеров и офицеров. Почти все, и те, что стоят за колесами скорострелок Барановского, и сидящие на их лафетах, на ящиках со снарядами, браво подбоченились, кто одной, кто обеими руками. Снимок военной поры, но производит исключительно мирное впечатление, тем более что снимались казаки на околице какого-то селения с густым фруктовым садом. Фото долгое время пролежало в семейном альбоме и хорошо сохранилось. Подарил его музею правнук казака-артиллериста, друг музея, самодеятельный поэт Михаил Иващенко, датировавший снимок 1918-1920 годами, поскольку прадед, Петр Родионович, родился в 1900 году, и год его призыва не мог прийтись на более ранний срок.

Два групповых снимка на паспарту поступили в музей от Нины Евтихиевны Дейнеги. На обоих запечатлен ее отец, казак станицы Староминской, Евтихий Аввакумович Дейнега, служивший в 5-м Кубанском пластунском батальоне. На первом (инв.номер 11665) — во время прохождения действительной службы в городе Тифлисе. На снимке — пятьдесят казаков. 3-й справа во втором ряду — молодой еще Евтихий Дейнега. Снимок относится к мирному, 1912 году.

Через два года начнется Великая война, и Евтихий Дейнега примет участие в знаменитом Персидском походе, в котором 5-й пластунский батальон будет находиться в составе Экспедиционного корпуса генерала Баратова, дойдет до самой Месопотамии, станет Георгиевским кавалером. О казачьем походе в Персию мы уже рассказали, а сейчас атрибутируем снимок (инв.номер 11664), на котором Евтихий Дейнега (2-й слева во втором сверху ряду) уже не новобранец, а ветеран пластунского батальона. Батальон снимался с Кавказского фронта, и снимок, что называется, делался на память. Мы относим его к январю 1918 года, когда батальон еще только готовился к отправке на родину.

На груди у казаков — знаки Кубанского казачьего войска. У многих — награды. Фотографируются они по конкретному поводу, но еще не знают, что 5-й пластунский направляется в Староминскую. Памятные снимки, делавшиеся казаками на службе, обязательно переправлялись родителям, и поэтому на оборотной стороне паспарту читается надпись: «Получить казаку Аввакуму Сафоновичу Дейнеге». Дошло ли фото домой вперед его дарителя, мы не знаем, но то, что дошло и было сохранено, это факт.

Вместе с Евтихием Аввакумовичем на снимке запечатлены казаки И.Дыско, О.Жигалка, П.Гордиенко, Д.Телятник, Е.Дадыка, Е.Корж, А.Дацко, П.Недилько, А.Рызель, И.Иваненко, М.Кузьменко, П.Сарин, С.Сусь, С.Латенич, К.Печенный, К.Сушко, С.Ромащенко, М.Лозинский, Е.Науменко, С.Маренец, И.Олейник, подхорунжий Касьяненко, сотник Бересторудь. На погонах казаков Е.Дейнеги и С.Ромащенко — цифра «5», в прямую указывающая на принадлежность их к 5-му Кубанскому пластунскому батальону.

Много ли на снимке староминчан, а у половины казаков, как минимум, фамилии явно староминские, определить за давностью лет затруднительно, да это не так уж и важно: в пластуны собирали казаков со всей Кубанской области. 5-й Кубанский пластунский батальон формировался в станице Уманской. Батальон состоял из четырех сотен, каждая из которых насчитывала 180 казаков. В батальоне было 134 казака унтер-офицерского состава и 32 офицера. По численности батальон равнялся конному полку. Относился к частям первой очереди.

С Кавказского фронта Евтихий Дейнега вернулся в родную Староминскую, и на этом война для него закончилась. На Великую Отечественную он не попал по возрасту (1891 год рождения на войну не призывался). До самой войны он работал плотником в колхозе «Красная заря» (ныне — СПК «Большевик»). После войны продолжал работать в родном колхозе, но уже на рядовых работах. Умер в глубокой старости. Похоронен рядом со своей женой, Екатериной Ивановной Дейнегой (в девичестве Бурбело).

Екатерина Ивановна родила ему семерых детей. Трое умерли еще в малолетстве, но остальные выжили. Выжившие сыновья могли бы продолжить породу отца, да помешала война. Продолжателем рода дано было стать Андрею (Андриану) Евтихиевичу, но он погиб в 1943 году. Алексей Евтихиевич вернулся с войны живой, но умер от ран и контузий в 1952 году. Сестры, Таисия Евтихиевна и Нина Евтихиевна, могли бы продолжить род по своей линии, но и этого не случилось. Таисия Евтихиевна Дейнега (в замужестве Широкобородова) была женой моего двоюродного брата, то есть доводилась мне невесткой. Долгие годы она проработала в огородной бригаде в колхозе «Большевик», рано лишились мужа и детей не заимела. Умерла в 1995 году. О родословии семьи мы узнали от младшей из сестер, Нины Евтихиевны Дейнеги, замуж не вышедшей.

Еще один прекрасно сохранившийся снимок казаков-пластунов военной поры (инв.номер 7690) мы отнесли к 1915 году — к самому кануну Персидского похода. Снимались казаки в городе Тифлисе, где дислоцировался 5-й Кубанский пластунский батальон. Фото на паспарту. Большого размера. На обороте снимка читаем: «3-й взводъ 2-й сотни 5-го Кубанского пластунского батальона». И поименный список казаков. 1-й ряд: приказный И.Скиба, казаки Д.Помасанъ, Г.Охрименко, Я.Гаврищака, П.Папка, Н.Назаренко, Г.Садковский, М.Мошка, П.Данильченко. 2-й ряд: казак Е.Матвiенко, урядник А.Федоровъ, урядник А.Артюхъ, подъхорунжий И.Касьяненко, урядник П.Куликовъ, казак К.Рыжий. 3-й ряд: казак И.Вовкъ, урядник Л.Бондаренко, казаки Д.Нагаец и С.Маренец. У всех казаков и офицеров нижних чинов на погонах цифра «5».

Запечатленный 3-м справа во втором ряду урядник Андрей Артюх — это отец будущего Героя Советского Союза Александра Андреевича Артюха. Сравнив поименный список казаков на этом фото с поименным списком предыдущего фото, мы увидим две одинаковые фамилии — подхорунжего Касьяненко и казака Маренца. Можно предположить, что на первом снимке мы видим изрядно поредевший состав 3-го взвода 2-й сотни 5-го Кубанского пластунского батальона. Во всяком случае, урядник Андрей Артюх, единственно атрибутированный нами как староминчанин, живым с войны, действительно, не вернулся.

Мы не случайно, назвали Великую войну великой бойней: война косила людей, как косят отаву во время летнего травостоя. С той лишь разницей, что отаву косят в течение лета, а война велась три с половиной года. Временем большого позора для России назвал эти годы Александр Блок, возложивший ответственность за поражение России в этой войне на страны Европы. Россия потерпела жестокое поражение, однако то, что было позором для России, не было позором для ее сынов. Тем более, для детей войны — казаков.

Вглядимся в прекрасно сохранившееся групповое фото казаков-староминчан, возвратившихся с Кавказского фронта, по счастью, живыми (инв.номер 6921). Мы относим его к началу 1918 года, когда в станицу возвратились 1-й и 2-й Запорожские полки. На снимке — казаки 2-го Запорожского полка, в котором служил Никифор Афанасьевич Горб (1-й слева в нижнем ряду). Какие юные у всех лица, и только серьезность в глазах выдает в них бывалых, повидавших войну людей. А нашивки на погонах — и вообще закаленных в боях и поэтому многоопытных в военном искусстве казаков.

Прекрасно сохранившихся снимков в музейных фондах немало, и это красноречиво свидетельствует о том, что снимки бережно хранились на дне сундуков или в киотах икон, сберегаясь от дурного глаза тогда, когда на само слово «казак» было наложено жесточайшее табу и считаться казаком было небезопасно. Перед нами — портретный снимок староминских казаков Поликарпа Демиденко и Кузьмы Великого (инв.номер 435). Поликарп сидит на стуле, широко расставив ноги, словно верхом на коне. Кузьма стоит рядом, положив руку на плечо друга. Оба в погонах младших урядников. Фото на паспарту. На обороте снимка надпись: «В память о русско-турецкой кампании 1915 года».

К сожалению, большинство музейных фотографий не имеет географической привязки, поэтому так трудно их атрибутировать по времени действия. Перечислим наиболее характерные музейные снимки казачьей тематики с указанием мало-мальски значимых деталей на них, если таковые, конечно, имеются, позволяющих хоть как-то их описать, или, говоря научным языком, осуществить их атрибуцию. Прежде всего, это фото с надписями на обороте картонного паспарту, каких у нас большинство. К примеру, фото двух молодых мужчин в фуражках военного образца (инв.номер 7122) с надписью на обратной стороне: «На добрую память сестре Матрене Сергеевне Коржовой и Константину Варфоломеевичу Коржу». Паспарту серо-зеленого цвета с надписью: «Victoria port rait». Фото со штампом мастерской староминского фотографа Ивана Моисеевича Линца. Делалось на память сестре и шурину перед уходом на войну.

Мы так много ссылаемся на староминского фотографа-самоучку Ивана Моисеевича Линца, что давно уже пора познакомиться с ним воочию. Вот он, казак Линец (1-й слева в верхнем ряду), на групповом фото казаков Ейского отдела (инв.номер 6941). На погонах казаков шевроном вышиты буквы «Ес.» (Екатерина Великая), указывающие на принадлежность казаков к 1-му Запорожскому Императрицы Екатерины Великой полку, в который был переименован в 1910 году Ейский полк, где служили староминчане. Наконец, портретный снимок фотографа-самоучки (инв.номер 4101) с теми же самыми шевронами на погонах. Впоследствии шеврон «Ес.» будет заменен на шеврон «З», но это случится уже в ходе войны, так что оба рассматриваемые нами снимка относятся еще к мирному времени (1910 — 1913 годы). Как, к примеру, и фото казака с шевронами «Ум.» на погонах (инв.номер 6946), сфотографировавшегося вместе со своим отцом. Имеют ли сын и отец отношение к Староминской, сказать затруднительно, возможно, и имеют, если служивый был казаком сборного Уманско-Ейского полка 2-го льготного комплекта. Однако продолжим описание фотографий с надписями на картоне паспарту. Перед нами — портретный снимок казака в пенсне в черкеске с кинжалом и шашкой на поясе (инв.номер 6923). Дарственная надпись на снимке свидетельствует о восторженном характере дарителя, несет на себе печать некоторой фривольности и явно романтического флера, присущих его сентиментальной натуре. Полностью надпись не сохранилась, и прочитывается только малая часть любовного обращения к женщине: «Милой, славной, дорогой Клавдии Будниковой». К несомненному достоинству текста следует отнести его лаконичность.

В отличие от этого текста, оборотная сторона портретного снимка казака станицы Староминской Игната Аникеевича Ивченко (инв.номер 1253) настолько сильно испещрена более поздними надписями, и особенно цифрами, что разобрать первоначальную надпись удается с большим трудом: «Казак 2-й сотни 5-го Кубанского пластунского баталiона Игнатъ Оныкiевичъ Ивченко». На паспарту буквально нет чистого места, но кто он такой, Игнат Аникеевич Ивченко, из текста узнать нельзя. Более поздними музейными разысканиями удалось установить годы жизни казака: 1888 — 1951, но на снимке они, естественно, не указаны, так как все записи на нем, и ранняя, и поздние, сделаны одной и той же рукой. Самого Игната Ивченко.

Не повезло и другому нашему снимку, записанному в книге музейных поступлений за 1992 год как «фото казаков у каменной стены» (инв.номер 6942). Надпись на обороте картонного паспарту гласит: «Получить казаку Данилу Ивановичу Шеке». Собственно, исписана вся оборотная сторона паспарту, но фото поступило в музей поврежденным, и добрая половина надписи оказалась утраченной. Однако даже из обрывков текста ясно, что фото принадлежало казаку станицы Староминской Ейского отдела Кубанской области Михаилу Даниловичу Шеке. Передавалось с фронта через нарочного. Чтобы снимок наверняка дошел до адресата, адрес — станица Старо-Минская Ейского отдела Кубанской области — повторялся в тексте дважды.

Есть на снимке и другие интересные детали. К примеру, обращает на себя внимание приписка о том, где и как делался снимок: «Съемка фото производилась во время ...» Увы, далее текст утрачен. Зато на фото можно видеть немало надписей более позднего периода, сделанных почерком все того же Михаила Даниловича. В одной из них сообщается о смерти Данила Ивановича Шеки, пришедшейся на март 1920 года. Значит, в это время Михаил Данилович Шека был уже дома. И значит, логично предположить, что пришел он домой в составе одной из казачьих частей, возвратившихся в Староминскую со снятием с фронта. Поскольку на погонах некоторых казаков (всего на снимке запечатлено 26 человек) просматривается цифра «5», этой частью был 5-й Кубанский пластунский батальон. Вот вам и «казаки на фоне каменной стены».

На ряде других снимков также имеются надписи более позднего периода, авторство которых, однако, за давностью времени уже не установить, и поэтому приходится принимать их как данность. Вот фото семьи казака станицы Староминской Ивана Федоровича Бута, погибшего на фронте, если верить надписи на нем, в самом начале германской войны (инв.номер 6967). На снимке запечатлено шесть человек: двое взрослых и четверо детей, в том числе три девочки. Ничто, кажется, не предвещает трагического исхода надвигающихся событий, и сиротским духом, который улавливал в семейных фотографиях довоенной поры правдивый и очень точный в передаче чувств поэт Николай Рубцов, снимок не поражает. Почему же тогда так тревожно делается на душе, когда долго и пристально вглядываешься в него?

Два снимка военной поры передали музею красные следопыты Дома пионеров (инв.номера 6822 и 6823). Снимки сильно выцвели, бумага их вконец пожелтела, на одном из снимков имеется большое ржавое пятно. Оба снимка записаны в книге музейных поступлений одинаково: «Казаки-староминчане на фронте 1-й мировой войны. На привале. 1915 год». Война находится в своем апогее, и сколько бедовых голов положат кубанцы на ее алтарь, не известно, наверное, даже Богу.

Еще одно групповое фото казаков — участников первой мировой войны (инв.номер 5686). Если верить надписи на обороте снимка, справа запечатлен казак станицы Староминской Тимофей Федорович Бардак. Он же, только с лошадью под уздцы, запечатлен на другом групповом снимке участников Великой войны (инв. номер 5687). Оба снимка передал музею в 1987 году военрук средней школы № 1 Петр Тимофеевич Бардак. Он же передал музею снимок своих дядьев, Михаила, Ивана, Григория и Даниила, погибших в Великую Отечественную войну. Их старший брат, отец дарителя, Тимофей Федорович Бардак, не вернулся еще с германской.

Ко времени Великой войны мы относим снимок на паспарту с надписью на обороте: «На добрую и долгую память вручить (имя неразборчиво) Воликовой от Исая Волика» (инв.номер 3897). Тем же временем, по аналогии, мы атрибутируем и другие музейные снимки с дарственными надписями: «На память Ерине Харитоновне Куцих» (инв.номер 6947), «На память Марии Костенковой» (инв.номер 7047), «На долгую память о военной службе дорогому товарищу Никите (фамилия неразборчива) от Уса (имя неразборчиво) Даниловича. 16 апреля 1916 года» (инв.номер 6820). На последнем снимке остановимся особо.

В музейных фондах имеется атрибутированный 1916 годом портретный снимок помощника атамана станицы Староминской, старшего урядника, Никиты Емельяновича Кожушнего, с орденом Святого Георгия на груди (инв.номер 6821). Можно предположить, что рассматриваемая нами фотография предназначалась именно для него. Тогда дарителем фотографии мог быть служивший вместе с ним в одном полку подхорунжий Евдоким Данилович Ус, награжденный Георгиевским крестом по спискам 2-го Запорожского полка за 1916 год. Почему Никита Емельянович Кожушный был к этому времени комиссован и отправлен домой, можно только догадываться.

Трудно атрибутировать снимки, на которых вроде бы нет никаких деталей, за которые можно было бы зацепиться глазом. Впрочем, трудность — это вовсе не синоним безнадежности. Многое здесь зависит от знания нами истории. А еще от его величества случая. Получил недавно письмо от священнослужителя из Москвы, который совершенно случайно вышел на мой сайт, где его заинтересовали слышанные им в детстве от деда по матери, Михаила Федоровича Стукало, детали гибели в 1920 году священника Свято-Покровской церкви в Староминской отца Петра Кудрявцева. Между нами завязалась оживленная переписка, в ходе которой я сообщил ему немало сведений об отцовской (Мироненко) и материнской (Стукало) ветвях его рода, в частности, о том, что его прадед по матери, Федор Яковлевич Стукало, воевал в первую мировую войну в составе 2-го Запорожского полка и по спискам полка за 1916 год значился в числе награжденных орденом Святого Георгия 4-й степени.

В Великой Отечественной войне он не участвовал по возрасту, но в ней участвовал его сын, Михаил Федорович, родной дед отца Александра. Старший лейтенант, член ВКП (б) с 1938 года, он служил заместителем командира пулеметной роты в 984 стрелковом полку 275 стрелковой дивизии, участвовал в обороне Северного Кавказа. В конце 1942 года был тяжело ранен. Был награжден орденом Красной Звезды, медалью «За оборону Кавказа». После войны работал в Староминской райзаготконторе (ныне ОАО «Мясоптицекомбинат «Староминский». Умер в 1988 году. Его фото (инв.номер 6012) размещено в экспозиции мемориального зала нашего музея.

Другой сын Федора Яковлевича, Григорий Федорович, в войне не участвовал: он погиб перед самой войной в результате несчастного случая, и более подробных свидетельств на этот счет отец Александр не имел. Григорий Федорович был женат на Полине Михеевне Ковалевой, в замужестве Стукало, учительнице биологии, которую она начала преподавать еще до войны, работая в неполной средней школе № 2, где директором был мой отец, Андрей Иванович Широкобородов. В 1948-1951 годах, с 5-го по 7-й класс, мне довелось учиться в этой школе, и Полина Михеевна была моей классной руководительницей. Рано овдовев, она одна воспитывала дочь, которая пошла по ее стопам и, закончив химико-биологический факультет КГУ, 40 лет преподавала химию и биологию в одной из школ города Адлера.

Несколько лет назад Полина Михеевна переехала на постоянное место жительства к своей дочери, а недавно в станицу пришла печальная весть о невосполнимой утрате: 3 февраля этого года Полина Михеевна Стукало скончалась. Было ей 90 лет отроду. Несколько поколений учащихся СШ № 2 с благодарностью вспоминают свою учительницу. Скорбя об уходе своей наставницы, я от их имени и, естественно, лично от себя выразил отцу Александру соболезнование в связи с кончиной его родственницы, которой, будь она жива, он был бы внучатым племянником, а он, растроганный, ответил мне благодарственным письмом, в котором, сожалеючи о потере, признался, что никакими сведениями об этой ветви своего рода до сих пор не располагал.

Когда все вопросы, казалось бы, были разрешены, отец Александр неожиданно попросил у меня помощи в разыскании сведений об Исайе Волике, который еще до призыва на Великую войну женился на староминской казачке Арине Волик, живым вернулся с войны, но в первые же годы мира ушел из жизни. После смерти мужа Арина вышла замуж за служившего с Воликом в одном полку Федора Стукало. Так появилась материнская ветвь казачьего рода бывшего военного, а ныне священника, отца Александра. Я вспомнил об имевшейся у нас старинной фотографии с полустершейся надписью на обороте паспарту: «На добрую и долгую память Воликовой от Исая Волика» (без всякого сомнения, именно о них спрашивал меня святой отец), и внес в ее описание известные коррективы.

Сам отец Александр родом не из Староминской, но в Староминской проживает его многочисленная родня, и как награда за наши разыскания стоит в музейной экспозиции дырявая немецкая каска, подаренная когда-то музею тогда еще малолетним Сашей, каждое лето гостившим у своей бабушки. В то время каска была еще целая, и бабушка поила из нее кур. Продырявилась она не от пули или осколка, а в результате коррозии. А еще здорово поработали бабушкины куры.

Перебирая музейные фотографии периода Великой войны, много раз натыкался на снимок с надписью на обороте: «Привет с пинских болот», но где они есть, эти самые болота, не знал до последнего времени, пока основательно не принялся за изучение так называемого Луцкого прорыва, девяностолетие которого, пришедшееся на 2006 год, так и не было должным образом отмечено нашей военной исторической наукой. Тем не менее, лично для меня этот «привет с пинских болот» оказался знаковым.

Если уж быть скрупулезно дотошным, то бишь точным до буковки, необходимо будет признать, что никакого «привета» на снимке (инв.номер 9496) нет, а есть четко прочитываемая на его оборотной стороне надпись: «На добрую и долгую память Павлу Афанасьевичу Ганжуле от урядника Николая Петровича Мироненко». И приписка внизу снимка: «Съ позиции пинских болот. 10 октября 1916 года». Таких снимков — с точным указанием даты — у нас немного. Тем отраднее, что со снимками Николая Петровича Мироненко и членов его семьи нам повезло: каждый имеет свою дату, и атрибутировать их по времени не приходится.

Итак, еще один снимок из того же времени (инв.номер 9497): на нем запечатлены казаки станицы Староминской, награжденные Георгиевскими медалями и крестами. 2-й слева в верхнем ряду — урядник Николай Петрович Мироненко, 1889 года рождения. По левую руку от него приказный Дмитрий Гагай. В верхней части снимка дата — 6 ноября 1916 года.

Еще один снимок относит нас почти на десять лет назад, в Петербург 1907 года (инв.номер 9498). На снимке — казак станицы Староминской Харитон Харитонович Харитоненко, служивший в Собственном Его Императорского Величества Конвое, свекор Николая Петровича, отец его жены Дарьи Харитоновны Сипливой (на снимке он запечатлен с матерью, бабушкой Дарьи Харитоновны). Девичья фамилия у Дарьи была, прямо скажем, неблагозвучная, и поэтому Харитон Харитонович заменил в Петербурге свою фамилию на Харитоненко. Поженятся Николай Петрович и Дарья Харитоновна еще до войны, но сфотографируются после войны, с которой урядник Мироненко придет с Георгиевским крестом и Георгиевской медалью (снимок поступил к нам от Прасковьи Николаевны Мироненко и инвентарного номера пока не имеет).

Остальные снимки музею передал земляк-староминчанин, работник Юго-Восточных электросетей ОАО «Ростовэнерго» Юрий Михайлович Маслюк, проживающий в городе Сальске. Он же сообщил нам биографические данные о своих предках — дедушке, Николае Петровиче, и бабушке, Дарье Харитоновне, коренных староминчанах, родивших и воспитавших десятерых детей. Пятерых детей они потеряли в 33-м году, во время искусственно созданного в стране голодомора. В живых после 33-го года остались Дора, Евдокия, Прасковья, Андрей и Иван.

В Великую Отечественную войну Андрей Николаевич Мироненко служил стрелком в 533 стрелковом полку. Призывался на войну рядовым, рядовым и с войны возвратился. С медалями «За отвагу», «За боевые заслуги», «За победу над Германией». Его брат, Иван Николаевич Мироненко, окончил перед войной Орджоникидзевскую пехотную школу и ушел на войну офицером. С войны пришел с орденом боевого Красного Знамени и двумя орденами Красной Звезды в звании подполковника (на снимке 1945 года, поступившем в музей совсем недавно и в книгах музейных поступлений пока не записанном, он еще в звании майора). На другом снимке (также пока не записанном) Иван Николаевич запечатлен в группе кавалеристов 4-го Кубанского гвардейского казачьего кавалерийского корпуса. Судя по лычкам на воротнике гимнастерки, здесь он еще в звании лейтенанта.

Сам даритель — внук Николая Петровича и Дарьи Харитоновны Мироненко, сын Доры Николаевны. Отец дарителя, Михаил Яковлевич Маслюк, был известным в районе человеком. Старейший животновод района, зоотехник колхоза имени Чапаева, он награждался орденами Ленина, Октябрьской революции, Знак Почета, проработал в колхозе с момента его основания 34 года, но это, как вы понимаете, совсем иная ветвь казачьего рода, а нас сейчас интересует, прежде всего, участник Великой войны, Георгиевский кавалер, урядник Николай Петрович Мироненко. В Староминской проживают его многочисленные внуки, но из детей в живых на сегодня (февраль 2009 года) оставалась только дочь Прасковья. Сам глава семейства, Николай Петрович Мироненко, был подвергнут в 1932 году репрессии, отправлен в тюрьму в город Новочеркасск, где в 1933 году умер по неизвестной причине. Забрали Николая Петровича вместе с сыном Андреем 19-ти лет, которому удалось при конвоировании сбежать и возвратиться в Староминскую. Вскоре пришли бумаги о невиновности отца и сына, но отца к этому времени в живых уже не было.

И опять обратимся к Великой войне, на этот раз к самому ее началу, и расскажем о ней по журналу «Родная Кубань» за 1999 год, в 4-м номере которого под рубрикой «Кубани верные сыны» был опубликован рассказ нашего именитого земляка, известного кубанского поэта и прозаика Ивана Федоровича Вараввы. Написанный, хотя и возвышенным слогом, но на строго документальной основе, рассказ подкупал своей достоверностью, но более того подкупал своей историчностью. Все в нем было узнаваемо, но узнаваемо не по каким-то отдельным деталям, а в силу общего колорита описываемого времени. Автор четко следовал совету императрицы Екатерины Великой судить о цветах по цветам, а «не яко слепые судят по запаху».

Так, заслуженного работника культуры России Георгия Николаевича Пигарева, закадычного друга Ивана Федоровича, мы узнаём в рассказе не только по его зеленым «Жигулям» и не только по тому, что он его друг, а заслуженного работника культуры России Виктора Михайловича Петренко, кума Ивана Федоровича, не по тому, что он ему кум, и отнюдь не по полыхавшей красным пожаром железной крыше его дома, выкрашенной им на радость себе и людям яркой, отовсюду видной, редкой комбайновой краской. Мы узнаём их по щирому гостеприимству, с каким они встречают друга и кума скаженной станичной горилкой, щедро угощая его, несмотря на то, что кругом царят разруха и раздрай (речь идет о начале 90-х годов, когда и горилка была совсем не горилкой, а дурной самопальной водкой, хотя и демократической).

Вот почему мы с абсолютным доверием отнеслись к использованным автором рассказа документам — письму земляка-староминчанина, кавалера двух Георгиевских крестов, хорунжего Николая Михайловича Децыны, от 7 ноября 1914 года, написанному им с Австрийского фронта, и старинной фотографии, которую автор не датировал, а мы отнесли к августу 1918 года, на которой Николай Михайлович был запечатлен со своей женой Марией Самсоновной в паре с другом и тоже Георгиевским кавалером, Иваном Петренко, и его молодой супругой. Итак, осенью 1914 года хорунжий Николай Михайлович Децына воюет на Австрийском фронте. Во время одного из особенно тяжелых боев в конном строю гибнет его друг-одностаничник, Дионисий Гаврилович Грищенко. Взвод, в котором служит Николай Михайлович, теряет еще нескольких братов-станичников, а также командира взвода, да и под хорунжим убивает коня, и он до последнего патрона отстреливается в уже пешем строю. Впрочем, остается живой, и ему достается нелегкая задача сообщить о гибели своего друга его отцу, Гавриле Петровичу Грищенко. В нем свежа еще память кровавого боя, да и пишет он свое письмо в боевой обстановке, поэтому, наверное, нет в нем необходимых знаков препинания и так много ошибок стилистического порядка.

Написанное на узких полосках бумаги, письмо было отправлено не почтой, а случайным нарочным. Не сразу доставил его на родину станичник Архип Корж. Списанный по ранению в комендантскую сотню, он вскоре был вконец комиссован и, оставив своего коня при комендантской сотне, пеши отправился в Староминскую. Возвращался кружным путем через Киев, Москву, Петроград. Письмо о пяти коротких страничках постранично поместилось в газырях его черкески и, сохраненное на груди казака, дошло таки до адресата, пролежав в семейных бумагах Гаврилы Петровича Грищенко до наших дней. Не в пример самому Гавриле Петровичу, сгинувшему в голодовку 33-го года.

Спустя девяносто лет, письмо попало в руки писателя-земляка и, в качестве живого свидетельства о событиях давно минувшего времени, было использовано им в его документальном рассказе «Шелковица». Жанр повествования мы определяем сами, так как и автор рассказа, и опубликовавший рассказ журнал «Родная Кубань» представили его весьма неопределенно — то ли это жанр, то ли просто подзаголовок материала — «Память казачьего рода». Впрочем, память она и есть память. Она, как зарубка на душе, пребывает с человеком до самой его смерти.

В данном случае это была даже не зарубка, а открыто кровоточащая рана. Письмо показалось редакции столь необычным, что «Родная Кубань» посчитала возможным опубликовать одновременно с повествованием Ивана Федоровича также использованное им письмо. И не только письмо, но и его факсимильный оттиск, шесть узких страничек с не очень то грамотным текстом, который мы приводим здесь с полным сохранением оригинальной стилистики.

 

Здравствуйте Многоуважаемые Гаврило Петрович.

Вы обращаетесь ко мне с прозьбой чтобъ я написал за смерть вашего сына Д.Г. какая его смерть така была Он былъ въ моемъ взводе и когда мы шли атакой мой первый взводъ былъ фланговый Мы шли в конном строю и когда обиглы австрийца своимъ флангомъ такъ воны то есть австрийцы остались у нас зади Ну такъ какъ они в кукургузе такъ намъ ихъ плохо выдно а воны насъ бьють из винтовок аж страшно смотреть Тут то мы и лышылысь своих братьевъ и лыхого вожая свого Мы тогда у кого былъ живой конь такъ той спешылся а кого спешили такъ той уже готовъ былъ Такъ какъ моего коня убылы таък и я былъ готовый [к смерти].

Потомъ началы стрелять в пешемъ строю. Мы жъ бьемъ техъ что в кукургузе а насъ те что в кукургузе и изъ фланговъ и заду ну словомъ кругомъ Тут то и смерть Дионисия Гаврылыча настыгла Убит он был той пулей которая попала подъ правое ухо и левое разорвала навылетъ.

А еще вы вспрашуете какъ мы его похоронили Похоронили очень хорошо Отправили походную панахиду большую Жители принесли булокъ и кути яблокъ лимонъ апильсинъ Одна женщина принесла на покрывала всемъ которое по кускам резали и покрывали каждого Ну словом все такъ какъ христианский долгъ требуетъ Будте спокойны и уверены и мы все часъ отъ часу ожидаемъ такой смерти и дай Богъ как бы знасъ такъ каждого хоронили какъ наших братьев. Ну к сожалению что мы въ чужой земле.

И никому ны верьте что говорять там разно как насъ порубалы Это суща брыхня потому что я очевидец Полегло на поле брани изъ 2-х сотен 13 братевъ 6-го августа и не одинъ человекъ и раз не був порублен которых я и хоронилъ А все были выбиты Была выкопана яма в которой и помистылы 11 человек а офицеров одельно похоронили в трунах И поставили всемъ один большой крест.

КОНЬ ВАШЪ был УБИТЪ РАЗОМЪ СЪ МОИМЪ.

Больше нынахожу что пысать поминайте чево от насъ требуетъ христианский долгъ а за насъ грешныхъ молитесь Богу.

Гаврилъ П[етрович] не сочтите за большой трудъ принять всей Вашей семи по низкому душевному поклон.

С тем до свидания. С почтениемъ к Вамъ Вашъ станичникъ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВ ДЕЦЫНА.

1914 годъ 7-го ноября.

В 1922 году бывшего хорунжего Николая Михайловича Децыну арестовали, и он бесследно сгинул. Головой своей поплатился староминский казак за свои офицерские погоны и свои Георгиевские кресты. За свою службу Отечеству. А вскоре пришел черед и его отца, Михаила Степановича, раскулаченного в 1932 году и сосланного в Северный край. Дождями и слезами омываются на могильных камнях, там, где они еще есть, памятные имена и порубежные даты погибших и умерших. Увы, от многих могил не то что камней, но даже крестов не осталось. Разве что одинокие лагерные вешки-столбики с номерами заключенных вместо фамилий. Это уже постарались слякотные ветры истории.

А теперь перенесемся мысленно в 1916 год, самый успешный для нас в Великой войне. В составе Четвертого и Третьего кавалерийских корпусов, соответственно 8-й и 9-й армий, воюют кубанские части. В 1-ю Кубанскую казачью дивизию, составлявшую резерв Четвертого кавалерийского корпуса, входит, в частности, 2-й Запорожский полк ККВ (командир полка — полковник П.Ярошевич), в котором воюют наши земляки-староминчане. Четверо офицеров полка на декабрь 1916 года являются кавалерами ордена Святого Георгия. В списках офицеров полка на это время значится также семь Георгиевских кавалеров, произведенных из нижних чинов и удостоенных затем следующих наград и офицерских званий. В их числе — хорунжий Николай Михайлович Децына.

Мировым событием Великой войны назвал журнал «Летопись войны» наш прорыв австрийского фронта и летнее наступление 1916 года. «...Наше наступление, — читаем в номере журнала за 4 июня 1916 года, — идет всей левой половиной фронта, всем нашим левым Брусиловским крылом, начавшись с 22 мая. Пока его результаты стали восстанавливать прежние картины наших массовых столкновений с австрийцами, состоящие в крупных цифрах пленных австрийцев и в обилии военного материала, доставшегося в добычу. Одними пленными мы к 27 мая откололи от австрийской массы свыше корпуса (считая австрийский корпус в 50 тысяч, примерно). Для этого, конечно, надобно было помять основательно несколько корпусов противника».

И далее: «...Мы прорвали австрийцев у Луцка, и прорвали начисто: «полным прорывом неприятельского фронта». Наши войска стремились в направлении на Ровно и Ковель, то есть в пределы северной Волыни, к Холмщине. Это был порыв центра нашего крыла, а фланги его пока демонстрировали: на севере мы подвинулись к рекам Стыри и Икве, а на юге к Стрыпе, перешагнув у ее устья и дальше за нее...»

А вот и первое сообщение о Брусилове: «Сокрушительный удар войск генерал-адъютанта Брусилова на Волыни, в Галиции и Буковине угрожает Австрии полным разгромом. К 31 мая, то есть за 8 дней наступления, нами взято в плен австро-германцев: 1 генерал, 1700 офицеров, 113 тысяч нижних чинов и захвачено 124 орудия, 180 пулеметов, 58 бомбометов, огромные склады огнестрельных припасов, громадное количество оружия, снаряжения и разного имущества. В районе Доброновце, в 20-ти верстах северо-восточнее Черновиц, отличились войска генерала Лечицкого, взявшие в плен 21 тысячу нижних чинов, 1 генерала и 347 офицеров и захватившие 10 крупных орудий...»

По месяцам наше выступление выглядело следующим образом. Сам прорыв пришелся на май — середину июня. Во второй половине июня и в июле наступление получило свое развитие. Дальнейшие действия происходили до конца сентября. Наибольший успех имели две армии — 8-я, под командованием генерал-лейтенанта Каледина, и 9-я, генерала от инфантерии Лечицкого. Именно после ошеломляющего для противника прорыва фронта армией Каледина, окончившегося взятием 25 мая города Луцка, прорыв стал называться «Брусиловским», в чем некоторые наши казачьи историки даже усматривают иронию судьбы. Однако никакой иронии здесь не было, ибо командовал всей операцией генерал-адъютант Брусилов. А взятие Луцка и без того вошло красной строкой в нашу отечественную историю: Брусиловский прорыв называют еще и Луцким прорывом, и то, что казаки сыграли наиважнейшую роль в разгроме австрийской армии, ни у кого не вызывает ни малейшего сомнения.

Поскольку, прежде всего, нас интересует участие в военных действиях своих земляков, мы не будем останавливаться на иных казачьи частях, кроме частей 4-го кавалерийского корпуса, охранявшего правый фланг армии, да и, говоря о них, будем ссылаться, в основном, на известных казачьих историков, какими были наши казачьи вожди и авторитеты, как, например, генерал-майор Петр Николаевич Краснов. В ходе Луцкого прорыва он командовал 2-й Сводно-казачьей дивизией, в которую входили, наряду с донцами, терцами и оренбуржцами, также кубанцы. 25 мая 4-й кавалерийский корпус получил задачу взять осадой Ковель. 2-й Сводно-казачьей дивизии было приказано прорвать позиции противника у гати Вулька Галузийская. Хотя дивизия располагалась на самом неудобном для кавалерии направлении — в болотах по реке Стоход, ей удалось, тем не менее, отличиться. Казакам было приказано увлечь за собой пехоту и своим примером заставить ее переправиться через реку. Под яростным огнем противника, на лошадях по брюхо в воде, казаки в черных шапках с красным верхом и в красных башлыках переправились на противоположный берег и увлекли за собой солдатские цепи.

Вот как об этом писал сам генерал Краснов: «Германцы ошалели от этого зрелища: наша пехота, прочно залегшая, встала и пошла за казаками. Казаки под обрывом спешились, все такою же яркою, пестрою цепью пешком подошли на триста шагов к германским окопам и пулеметным и ружейным огнем очистили дорогу кинувшейся в штыки зачарованной их алыми башлыками пехоте». Плацдарм на левом берегу Стохода был захвачен, а действия дивизии во время Луцкого прорыва были отмечены в приказе по корпусу: «Бой 26 мая воочию показал, что может дать орлиная дивизия под руководством железной воли генерала Петра Краснова». Генерал Краснов во время этого боя был ранен ружейной пулей в ногу.

Из кубанцев во 2-й Сводно-казачьей дивизии основные силы составляли линейцы. Впрочем, в остальных частях тоже было немало кубанцев. Так, однобригадниками линейцев были казаки 1-го Волгского полка Терского казачьего Войска, которыми еще с началом войны храбро командовал кубанец полковник Пацанай. Он погиб в числе первых полковых командиров 11 декабря 1914 года в Карпатских предгорьях в конной атаке, находясь на правом фланге головной сотни. Был убит в висок навылет в нескольких метрах от австрийского окопа. Посмертно был награжден белым офицерским крестом.

В наступлении 1916 года казаки тоже понесли большие потери. Об убитых во время Луцкого прорыва писал в своих воспоминаниях Краснов: «За селом Бельская Воля, в Польше, между реками Стырью и Стоходом, южнее Пинска, севернее Луцка, на песчаном бугре конно-саперы под руководством есаула Зимина построили ограду. Резанные из цветных — темных еловых и белых березовых сучьев — красивые ворота аркой ведут за ограду. Там в стройном порядке выровненные, в затылок и рядами, лежат солдаты Нижне-Днепровского полка, Донские, Кубанские и Терские казаки 2-й Сводно-казачьей дивизии, убитые в боях под Вулькой Галузийской 26-30 мая 1916 года. На воротах надпись из сучьев: «Воины благочестивые, славой и честью венчанные». Тогда думали об этом. Тогда можно было об этом думать. Был Бог... Был Царь... Была Россия...»

Уж не этот ли бугор с православными крестами до самого горизонта мы видим на снимке из нашей музейной фототеки (инв.номер 434)? Хоронят казаков. У могил с не опущенными еще в ямы гробами толпится масса народу в казачьих черкесках. Под открытым небом проходит заупокойная панихида. Поскольку фотография этой траурной церемонии будет отправлена в Староминскую, сам собою напрашивает вывод о том, что в числе убиенных есть и староминчане. Воистину несть числа казачьим могилам по белу свету. На оборотной стороне паспарту — сделанная химическим карандашом надпись: «Получить Семену Никитовичу Карлашу». Фото высылалось отцу, Семену Никитовичу, сыном, Иваном Семеновичем, с пожеланием получить скорейший ответ от «любящих родителей», а еще — «принять» фото и «завести» его в рамку, молиться за здравие воюющего против германца сына. Большое, а главное, сакраментально очень горестное значение, как видим, придавали казаки факту гибели своих боевых друзей на чужбине. С Кавказского театра военных действий тела убитых нередко доставлялись в Староминскую, однако из-под Луцка их было не доставить, так как для этого надо было проехать практически пол-России.

В этих же местах погиб в 1916 году казак станицы Староминской Григорий Павлович Галась. В музейной фототеке казачьей тематики представлены фотографии не только периода войны, но и мирного времени, на одной из которых Григорий Павлович запечатлен со своей молодой женой Марией Макаровной и сыном Петром в возрасте одного года (инв.номер 8115). В 24 года Мария Макаровна овдовеет, имея на руках уже троих детей. Вторично выйдет замуж за вдовца Капитона Павловича Кононенко, у которого был свой сын от первого брака. Совместно они наживут еще семерых детей. В 1937 году Капитона Павловича Кононенко арестуют, и из лагерей он не вернется. Всех детей, общим счетом одиннадцать человек, будет ставить на ноги одна Мария Макаровна. Снимок музею передаст Таисия Капитоновна Секун, являющаяся ей дочерью. В 1996 году, когда мы получили этот снимок, Мария Макаровна была еще жива. Было ей в ту пору 104 года.

До сих пор мы говорили исключительно о фотографиях староминчан, однако здесь мы сделаем исключение и расскажем о казаках из соседственных нам станиц. Перед нами — старинное фото на паспарту (инв.номер 8218), которое его даритель, судья Староминского казачьего общества и мой дядя, Яков Акимович Ковырев, отнес к 1914 году — к кануну Великой войны. На нем изображено пять казаков: трое сидят (двое облокотились на тумбочку), двое стоят (один держит руку на плече сидящего в центре, другой правую руку на боку, а левую на поясе). На обороте прочитывается пространная надпись: «А это карточка будетъ письмо. Мария, я... (зачеркнуто). В белом бешмете сидит Иван (фамилия неразборчива) станицы Павловки, потом стою я взявши за плечо казака станицы Ново-Александровской Александра Ксензю, потом стоит казак станицы Павловки Сергей Махно, возле него сидит в черном бешмете казак станицы Каневской (имя неразборчиво) Чепелянский. С тем до радостного свидания остаюсь пока живой...» (снизу фото обрезано, и на этом текст обрывается, подпись на фото отсутствует).

Со слов дарителя, надпись принадлежала перу его деда — уроженца станицы Уманской, казака Евдокима Леонтьевича Ковырева. «Письмо» адресовалось бабушке дарителя, Марии Ильиничне Ковыревой, проживавшей до замужества в станице Атаманской. Поскольку отец Якова Акимовича, Аким Евдокимович, родился в 1904 году, его дед, Евдоким Леонтьевич, предположительно, был 1885 года рождения. На Великую войну он попал из резерва, пройдя русско-японскую войну 1904-1905 годов и находясь на льготе.

Еще одна фотография казачьей тематики кануна Великой войны (инв.номер 8220). На ней — трое молодых друзей-староминчан, Александр Семенович Зубков (в белой шапке и в казачьей форме), Яков Артемович Якименко и Алексей Васильевич Шавлач. По-разному сложатся судьбы друзей. Александр Зубков, призванный в 1913 году на действительную службу, пройдет всю войну драгуном, но в 1918 году вступит в Ейский кавалерийский революционный полк и в том же году погибнет в боях под Царицыном. Яков Якименко погибнет в 1916 году на германском фронте. Алексей Шавлач, в звании приказного 2-го Запорожского полка, придет домой с Георгием на груди, но род его так разметает в кровавых смерчах гражданской войны, что и следа от него не останется. Разве что искать этот след где-нибудь в Америке.

Об участии староминских казаков в Великой войне мы говорим, в основном, на примере 1-й Кубанской казачьей дивизии, в которую в числе других подразделений входил 2-й Запорожский полк. Как уже отмечалось, дивизия составляла резерв Четвертого конного корпуса, однако, даже состоя в резерве, она принимала активное участие в боевых действиях, к примеру, с 17 июля 1916 года по январь 1917 года участвовала в обороне укрепленных позиций западнее озера Нобель на Стоходе. Не возле этого ли озера, но уже в другую Великую войну, Великую Отечественную, погиб и был похоронен наш земляк Василий Дмитриевич Гагай? Внук Георгиевского кавалера, староминского казака, Кондрата Ивановича Гагая, и сам кавалер — кавалер ордена Славы 3-й степени, учрежденного в другое время и в другой стране, но в продолжение старой воинской традиции для той же самой оранжево-черной георгиевской ленты, что и орден Святого Георгия.

Во 2-м Запорожском полку служил староминский казак Никифор Афанасьевич Горб. Мы видим его 1-м справа в нижнем ряду на старом фото на паспарту (инв. номер 6991), атрибутировать которое по времени точно не можем, но примерно относим его ко времени возвращения полка в Староминскую (январь 1918 года). Еще одно фото на паспарту мы относим уже ко времени пребывания Никифора Афанасьевича дома (инв.номер 8914). На нем запечатлены, в частности, урядник Никифор Афанасьевич Горб (2-й слева) и младший урядник Иван Акимович Великоиваненко (2-й справа), два остальных персонажа, старший урядник и рядовой казак, нам неизвестны.

Наконец, третье фото относится ко времени действительной службы урядника Никифора Афанасьевича Горба во 2-м Запорожском полку. По ошибке записанное в числе музейных поступлений дважды (инв.номера 6361 и 6922), его, как и некоторые другие снимки казачьей тематики, музею передал в 1991 году староминчанин Никифор Никифорович Горб, праправнук Никифора Афанасьевича, однако часть из них, в грубое нарушение музейных правил, в том же году была возвращена прежнему их владельцу, и музей их безвозвратно лишился. Правда, указанное фото, годом спустя, было вторично передано музею и записано в книге музейных поступлений под новым номером. К сожалению, сам Никифор Афанасьевич на этом фото отсутствует, и оно интересно, прежде всего, оставленными на оборотной стороне паспарту многочисленными автографами сослуживцев Горба, из которых, впрочем, расшифровывается только один: Логвиненко.

Однако мы несколько отвлеклись и, чтобы завершить свой рассказ по теме первой мировой войны (она же империалистическая, она же германская, она же просто великая бойня), должны снова вернуться в лето 1916 года, на поля сражений земляков-староминчан с развязавшими эту бойню австро-германцами. До сих пор нас интересовал преимущественно Четвертый кавалерийский корпус, где служили староминчане. Ко времени нового нашего наступления Четвертый кавалерийский, силами 3-й кавалерийской, 1-й Кубанской и 2-й Сводно-казачьей дивизий, упорно держал фронт на рубеже обороны Островск — озеро Белое. 3-я Кавказская казачья дивизия, также входившая в этот корпус, удерживала фронт в 5 км западнее Чарторийска. Но это были локальные фронты, а был еще и общий фронт, представленный Юго-Западной группой русских войск, который так и назывался — Юго-Западный. 26 июня 1916 года Ставка отдала директиву, предписав Юго-Западному фронту овладеть городом Ковелем и зайти в тыл Пинской группе неприятеля. Новые задачи требовали новых сил и новых решений, и в новых условиях первую скрипку были призваны играть уже не части Четвертого, а части Третьего конного корпуса. Им, как говорится, и ноты на пюпитр.

И здесь тоже были свои герои. И здесь тоже были свои мученики. Так, 6-й сотней 2-го Екатеринодарского полка командовал кавалер ордена Святого Георгия и Георгиевского оружия подъесаул Журавель, который, возвращаясь с фронта весной 1918 года в чине войскового старшины, был зарублен красными на пути к Екатеринодару. В этом и впрямь была горькая ирония судьбы — командовать Екатеринодарским полком и погибнуть на пороге родного Екатеринодара.

Лейб-Гвардии 1-я Кубанская сотня Собственного Его Императорского Величества Конвоя, в которой тоже служили староминчане, по определению имела свои, и только свои, вполне конкретные задачи, однако в декабре 1915 года прибыла на фронт, влившись в состав Третьего конного корпуса и взяв на себя разведку (главным образом, ночную) перед укрепленными позициями противника по реке Прут. Весной 1916 года срок пребывания гвардейцев-кубанцев на фронте подходил к концу, но командир Конвоя, зная о предстоящем наступлении русских войск и идя навстречу настойчивым просьбам есаула Жукова, разрешил его казакам остаться на фронте до конца июня. Казаки не могли не знать, что наступление потребует жертв, и все же все как один оказались готовыми принести свои жизни на алтарь победы.

Подвиги бывают разные. Как правило, подвиги готовятся всей жизнью человека, но совершаются они в одночасье. Когда однажды вся твоя воля концентрируется на готовности победить неприятеля, пусть даже ценой собственной жизни, ты идешь на это самопожертвование, побеждая в себе самого себя, и свои страхи, и свои сомнения. Вот только один пример такого подвига, который, по сути своей, был подвигом подвижничества на ниве служения Господу.

29 мая 1916 года подъесаул Скворцов, служивший в Собственном Его Императорского Величества Конвое, несмотря на смертельно разящий ружейный и пулеметный огонь противника, силой своего огня и своей молитвы остановил со взводом своих казаков-гвардейцев переправлявшихся на лодках через Прут многочисленных австрийцев и заставил их повернуть обратно. За этот подвиг подъесаул получил Георгиевское оружие.

В другой раз, уже в другое время и совсем не в этом месте, одиннадцать казаков под его началом захватили вражескую батарею из 4-х пушек со всей ее командой и пехотным прикрытием, за что подъесаул был представлен к ордену Святого Георгия 4-й степени, однако Георгиевская Дума не поверила в саму возможность этого статутного подвига и отклонила представление. Между тем, подвиг, действительно, был, и обстояло дело с захватом неприятельской батареи следующим образом. Казаки находились в разведке, когда, выскочив на бугор, носом к носу оказались перед австрийской батареей. Считая, что живыми им уже не выбраться, сняв папаху и перекрестившись, командир повел казаков в атаку на батарею: «Айда, хлопцы, в Царство Небесное!» В Царство Небесное казаки тогда не попали — враг был повержен — но адрес Серафимового воинства кубанский офицер Михаил Алексеевич Скворцов назвал точно. И снова обратимся к части, где во время Великой войны служили наши староминчане. О нижних чинах 2-го Запорожского полка мы знаем, к сожалению, совсем немного. Приказным служил в полку староминский казак Дмитрий Гагай, рядовым казаком служил его друг Афанасий Капуста. Первый получил Георгиевскую медаль за геройство и мужество, проявленные во время боев с австрийцами в Карпатах еще в начале войны. Второй пришел с германской с орденом Святого Георгия, получив его во время Луцкого прорыва. О двух Георгиях хорунжего Николая Михайловича Децыны мы уже рассказывали. Расскажем и о других офицерах полка, об их нелегкой, а в некоторых случаях просто трагичной судьбе.

О Полковник Шимкевич, помощник командира 2-го Запорожского полка, награжденный во время Луцкого прорыва Георгиевским оружием, весной 1917 года будет назначен командиром 1-го Линейного полка ККВ. В Добровольческой армии будет командовать 2-м Уманским, а затем 2-м Лабинским полками. В 1920 году эмигрирует в Грецию.

Есаул Тихоцкий начинал войну в 1-м Линейном полку ККВ, где заслужил орден Святого Георгия 4-й степени за атаку в августе 1914 года силами своей сотни на неприятельскую четырехпушечную батарею, в ходе которой казаки захватили все четыре вражеские орудия. В эмиграции, уже в звании генерал-майора, он служил в Войсковом штабе ККВ. В Русском Корпусе — командиром сотни в 1-м Казачьем полку. Был вывезен в СССР. Умер в одном из казахстанских лагерей в 1953 году.

Помяни их, Господи, в Царствии Твоем. Пусть земля им будет пухом.

 

Горькая правда о голодоморе 33-го года

 А теперь из одного акта трагедии, какой явилась для страны и народа первая мировая война, переросшая в братоубийственную гражданскую войну, мысленно перенесемся в другой акт другой трагедии — трагедии насильственной коллективизации, обернувшейся для народа неслыханным мором. Но вначале еще хотя бы на один день задержимся на войне, которую ведет истерзанная внутренними распрями Россия против развязавшей эту войну Германии и ее союзников — Австро-Венгрии, Турции и других.

Перед нами — справка лазарета семьи И.Н.Терещенко для раненых в Киеве (Киев, Большая Подвальная, д.38) за номером 581 от 8 июня 1915 года, выписанная на имя матери урядника 5-го Кубанского пластунского батальона Прокофия Ивановича Глушко в подтверждение того, что находившийся на излечении в лазарете ее сын в оный день скончался, будучи погребенным на Лукьяновском кладбище в городе Киеве. Подписана справка старшим врачом лазарета Протасовым. Подпись врача заверена печатью Лазарета № 1 семьи И.Н.Терещенко в Киеве.

Еще одна справка от 23 июля 1915 года на имя Татьяны Анисьевны Глушковой (станица Староминская, Кубанской области, Ейского отдела) в подтверждение того, что ее муж, Прокофий Глушко, умер 8 июня 1915 года в лазарете семьи И.Н.Терещенко и в тот же день был погребен на Лукьяновском кладбище города Киева, одетый в казенную форму, но без каких бы то ни было орденов, которых при нем не было. На могиле покойного был поставлен православный крест с надписью. Оставшиеся после его смерти 10 рублей были отправлены Ейскому полицейскому управлению для передачи вдове. Справка подписана старшим врачом лазарета (подпись неразборчива).

Итак, идет Великая война, а где война, там обязательно горе. Идут по городам и весям великой страны многочисленные «похоронки», далеко окрест слышны церковные колокольные звоны, зовущие прихожан на поминальные отпевания убиенных на поле брани воинов. Как похоже и как не похоже все это на то, что случится уже в мирное время, менее чем через двадцать лет после Великой войны, когда смерть придет уже без войны и будет исчислять свой урожай уже не тысячами, а миллионами человеческих жизней, потому что сама человеческая жизнь будет обесценена настолько, что ничего не будет стоить. И некому и негде будет их помянуть, потому что храмы к этому времени будут почти повсеместно разрушены.

Известно, что за годы Великой Отечественной войны Кубань потеряла 475 тысяч своих сынов, отдавших свои жизни за свободу и независимость любимой Родины, положив их на жертвенный алтарь Великой Победы. Известно, что втрое больше человеческих жизней унес на Кубани один лишь голодный 33-й год. В фотографиях об этой трагедии, естественно, не расскажешь, и поэтому мы будем апеллировать, в основном, документами. Но начнем, как водится, все-таки с фотографий.

Перед нами — групповой семейный снимок семейства Трофима Исидоровича Горба, атамана станицы Староминской в период ее оккупации немцами. Сам снимок (инв.номер 11053) мы отнесли к 1930 году. В ходе скрупулезно осуществленной апробации нам удалось установить, что на снимке запечатлены сам Трофим Исидорович, 1880 года рождения, его жена Анна Дмитриевна, 1879 года рождения, их сыновья: Гавриил, Петр, Иван и Михаил, жены сыновей (невестки Трофима Исидоровича и Анны Дмитриевны): жена Петра — Елизавета, жена Ивана — Александра, жена Михаила — Ольга, дети их сыновей: дочь Петра — Галина (Ганна, Анна), дочери Ивана — Анастасия и Раиса, дочь Михаила — Нина. Всего 13 человек. На снимке отсутствует жена Гавриила, считавшаяся в семье «гулящей», и дочь Трофима Исидоровича, Евдокия, находившаяся на ту пору в ссылке на Урале. Как видим, репрессии коснулись этой семьи еще в начале 30-х годов, но на этом они, увы, не закончились.

В 1938 году органами НКВД был арестован младший сын Трофима Исидоровича, Михаил Трофимович. Препроводили его в тюрьму, и — с концами. Был человек и сгинул, даже пыли от него не осталось. В полученной в 1963 году семьей Михаила Трофимовича справке о его реабилитации говорится, что справка выдается посмертно. Однако в графе о месте смерти и месте захоронения в справке — сплошные прочерки.

В приснопамятном 33-м году от голода умерли жена Трофима Исидоровича, Анна Дмитриевна, его старший сын, Гавриил, невестки Елизавета и Александра, все четверо его внучек.. Однако стать атаманом при немцах его подвигла не озлобленность против Советской власти (в начале войны он работал председателем колхоза «Комсомолец» и с властью вроде бы ладил), а доверие стариков, желание предотвратить массовый угон в Германию земляков-станичников. Связной между ним и подпольем была известная активистка 30-х годов Лиза Капранова (в девичестве Николенко), работавшая в годы войны председателем колхоза «Красный пахарь». Она передавала подпольщикам списки лиц, предназначавшихся к угону, и те переправляли молодых людей в партизанский отряд в плавни. Своим общественным служением Трофим Исидорович оставил о себе добрую память в народе, и все же оставаться в станице после изгнания из нее немцев было небезопасно, и он ушел с отступающими войсками противника. После войны проживал в США. Умер в начале 60-х годов. Похоронен на православном Свято-Владимирском кладбище в штате Нью-Джерси.

Нижеприведенный документ в прямую Трофима Исидоровича Горба не касается, но касается его родни. Речь идет о письме внучатого племянника Трофима Исидоровича, Даниила Исидоровича Горба, отправленном им еще в 1991 году на имя правления Староминского казачьего общества и по ряду объективных и субъективных причин оставшемся безответным. В прошлом казак станицы Староминской, проживавший в 1991 году в Курганинском районе Краснодарского края (было ему в ту пору уже 82 года), Даниил Исидорович Горб просил староминских казаков подтвердить факт высылки его семьи в 1930 году в Ставропольский край, где от некогда большой семьи, численностью в десять человек, осталось меньше половины. Остальные вымерли в 33-м году на поселении с прекрасным именем Дивное.

Отец Даниила Исидоровича, Исидор Иванович Горб, 1882 года рождения, приходился Трофиму Исидоровичу двоюродным братом, и по понятным причинам проситель на Трофима Исидоровича не ссылался. На момент выселения семья Горбов проживала на хуторе Латыши Новоясенского сельского Совета, а до переезда на хутор — в восьмом квартале станицы Староминской, «ближе к выгону, где была ветряная мельница». Только где они сегодня — тот хутор, тот квартал, тот выгон, та ветряная мельница? Где их сегодня найдешь, свидетелей случившейся когда-то трагедии?

В музейных фондах имеется групповое фото кубанских казаков, атрибутированное нами 1913 годом (инв.номер 12339). В центре снимка — казак станицы Староминской Ейского отдела Кубанского казачьего войска Алексей Георгиевич Петренко с двумя своими шуринами, Федотом Кирилловичем и Петром Кирилловичем Петренко (супруга Алексея Георгиевича, Мария Кирилловна, в девичестве имела такую же фамилию, как и ее муж, и сегодня, пожалуй, самую распространенную в нашей станице). Все трое служили в конвойной сотне наместника на Кавказе, великого князя Николая Николаевича. На снимке имеется фирменный оттиск фотографии С.М.Посуньяна, бывшего поставщиком наместника Его Императорского Величества на Кавказе.

Другое фото, на котором мы также видим всех троих Петренко, и зятя, и шуринов, датируется ноябрем 1930 года (инв.номер 12340). Это коллективное фото участников 1-й районной конференции Союза лесных и сельскохозяйственных рабочих. Под снимком читаем: «Привет 1-й райконференции Союза л.с.х. рабочих». Первый слева в первом ряду (в кубанке и черном пальто) — Алексей Георгиевич Петренко. В этом же ряду его шурины, Федот и Петр Кирилловичи. Все трое, спустя три года, будут похоронены в одной безымянной могиле на гражданском кладбище, что располагалось в самом центре станицы, на месте нынешнего станичного стадиона. Всех троих унесет разразившийся на Кубани невиданный доселе голод, получивший в истории название массового голодомора 1933 года.

Были голодомору свои объяснения, были объективные предпосылки, и главная из них — это насильственная, проведенная форсированными темпами и в уродливых формах коллективизация единоличных хозяйств, или, как тогда говорили, социалистическая реконструкция села, целью которой ставился отрыв крестьян от веками устанавливавшегося уклада жизни. Об этом уже столько написано и столько говорено, что сказать новое слово о голодоморе будет очень трудно, практически невозможно, и мы бы, наверное, не взялись за эту тему, если бы не были обеспокоены тем обстоятельством, что сегодняшние правители сегодняшней независимой Украины подают эту трагедию как геноцид советской власти исключительно против украинского народа, что не просто исторически неверно, но и попросту аморально. Аморально перед памятью 14 миллионов человек, жизни которых унес один только год — воистину черный год в нашей отечественной истории.

Расскажем об этой трагедии на основе архивных документов, и только в самых необходимых случаях будем обращаться к фотографиям и к свидетельствам очевидцев. Начнем с того, что советская власть никогда не благоволила крестьянству, обвиняла его в разного рода уклонах, и только генеральная линия партии, по определению, была пряма, как указующий перст. В декабре 1928 года Оргбюро ЦК ВКП(б), заслушав отчет секретаря Кубанского округа ВКП (б) о состоянии сельского хозяйства в округе, признало, что на Кубани не достаточно остро ведется борьба с кулаком, что многие партийные организации засорены перерожденцами, а значительная часть коммунистов обросла личными хозяйствами. В партийных организациях округа тут же была развернута чистка партийных рядов, в ходе которой было исключено 20 процентов коммунистов, а всего по Северо-Кавказскому краю, в который входила тогда Кубань, 45 процентов коммунистов лишились своих партийных билетов.

Станичные Советы округа один за другим принимали решения об утверждении списков граждан по их имущественному состоянию: шло искусственное размежевание людей на богатых и бедных. Согласно спискам, число зажиточных хозяйств значительно превышало число малоимущих бедняцких хозяйств (в Староминской это соотношение составляло два к одному), тем не менее, вместо того, чтобы подтягивать бедняцкие хозяйства до уровня зажиточных, был взят курс на борьбу с кулаком и ущемление середняков.

Если до 1928 года решения центральных органов были направлены, главным образом, на ограничение кулачества от дальнейшего обогащения (увеличение налога, конфискация излишков зерна), то уже в 1929 году все постановления правительства призывали к ликвидации кулачества как класса. Ставилась задача конфискации у кулаков тягловой силы и инвентаря, высылки кулаков и их семей в отдаленные районы страны — в Сибирь, Казахстан, на Урал и на Крайний Север.

Местные органы получили право производить аресты кулаков, вести против них судебные преследования. В ноябре 1928 года в Староминской был впервые проведен слет бедноты. Ставка делалась на раскол хлеборобов, натравливание одной части населения на другую — меньшую на большую. Впрочем, большую часть населения составляли середняцкие хозяйства, но середняков нередко искусственно записывали в кулаки, а к бедняцким относили семьи, которые имели даже больше земли, чем зажиточные хлеборобы, к примеру, имевшие много детей. Коллективизация в станице проходила с большими трудностями. Были случаи, когда вступившие в колхозы в массовом порядке забирали свои заявления обратно.

В октябре 1929 года было объявлено, что единоличникам, не желающим вступать в колхозы, вдвое уменьшат нарез земли и вдвое повысят налог. Это было силовое принуждение хлеборобов вступать в колхозы, ибо, не имея земли, они не могли вести свои хозяйства. Чем же, в таком случае, прикажете кормить свои семьи? А потом единоличников предупредили, что весной земля вообще будет нарезаться в последний раз. При этом станичный Совет прекратил выдавать на руки справки, разрешающие выезд за пределы района, даже на учебу. Крестьян, что называется, загнали в угол.

27 ноября 1929 года Северо-Кавказский крайком ВКП (б) принял постановление «О сплошной коллективизации Северного Кавказа». Руководствуясь этим постановлением, местные власти усилили репрессивные меры против единоличников по вовлечению их в колхозы. Наиболее строптивые десятками семей высылались из станицы с полной конфискацией имущества.

Перед нами — справка, выданная старшим милиционером 1-го участка отделения внутренних дел Староминского РИКа Михаилу Степановичу Децине в подтверждение того, что у него конфисковали обложенный кирпичом дом, амбар, сарай на две доски, половник на одну доску, сарай досчатый, крытый камышом, лошадь рабочую с упряжью, лошадь нерабочую, две арбы, одни конные грабли, сани легковые, садилку, сенокосилку, две бороны, сеялку, бедарку, линейку, два ящика от бричек, две дойные коровы, три нетели, 15 овец, три с половиной стога сена, четверо ясель, четверо закромов, 1008 пудов товарного зерна, 12 пудов фуражного зерна, 15 пудов муки, швейную машинку «Зингер». Как только рука не устала перечислять чужое добро!

Описывание конфискуемого имущества производила специальная комиссия из актива Совета. Значительная часть имущества при этом разворовывалась. Члены раскулачиваемой семьи грузились на подводу и отправлялись к специально прибывшему на железнодорожный вокзал поезду. Глава семьи, арестованный за две-три недели до высылки (видимо, чтобы не убежал), содержался все это время в «леднике» — холодном карцере, что располагался в здании напротив Совета, в доме бывшего атамана Кислого, связанного с Советом подземным переходом через дорогу. Большинство раскулаченных отправлялось на Урал, в Казахстан и в Западную Сибирь на заготовку леса.

В фондах районного музея имеется оригинал письма репрессированного Кирилла Митрофановича Решетняка, и хотя он был арестован в другое время и по другому поводу, из письма можно узнать о тяжелейшем характере работ на заготовке леса, трескучих сибирских морозах, а об условиях лагерной жизни красноречиво свидетельствует его просьба прислать хоть какого-нибудь мыла, «хоть руки помыть». Богаты фонды нашего музея, и все же не было в них до последнего времени ни одной фотографии раскулаченных земляков, и было так, пока в музей не пришла Таисия Павловна Кононенко и не принесла нам фотографии членов своей семьи, в том числе своих родителей, высланных в 1930 году в село Дивное Ставропольского края, отца, Павла Михайловича Яценко, и мамы, Ольги Прокофьевны (мама была сфотографирована уже в гробу).

У ее деда по отцу, Михаила Анисимовича Яценко, была своя молотилка, которая после смерти старого Яценко досталась его сыну, Павлу Михайловичу. Вся округа пользовалась молотилкой, хотя она и не являлась имуществом общественной запашки станицы Староминской, а после раскулачивания семьи ею долго еще пользовались колхозники сельхозартели «Авангард», которым она досталась не за понюх табака. Проживал ее дед по ул.Ярмарочной, 288 (сейчас на его подворье живут совсем чужие люди). Сын Михаила Анисимовича, Павел Михайлович, 1903 года рождения, женился на Барилко Ольге Прокофьевне, 1905 года рождения. В 1926 году у них родилась дочь, Таисия (в девичестве Яценко, по мужу Кононенко). Бабушкин род ее оказался долговечнее дедушкиного: бабушка по матери, Акулина Александровна Барилко (Цесарская), родилась в 1861 году и умерла в 1961 году, то есть прожила ровно сто лет. Мама ее, Ольга Прокофьевна, умерла на тридцать лет раньше своей матери.

Сосланные в село Дивное с малолетней дочерью на руках, супруги Яценко не спешили расширять свою семью, но Бог рассудил иначе, и Ольга Прокофьевна забеременела. Посоветовавшись с мужем, решилась на аборт. Операция прошла неудачно: на переданном Таисией Павловной музею траурном снимке (в книгах учета музейных поступлений он пока не оприходован) запечатлены похороны Ольги Прокофьевны Яценко. За гробом разместились безутешный вдовец, Павел Михайлович Яценко, его соседи-одностаничники Петренко и Лях, его восьмилетняя дочка Таисия. Годом раньше, в голодный 33-й год, Павел Михайлович схоронил сразу трех своих детей. И вот — трагическая смерть супруги.

Со своими соседями, Ляхом и Петренеко, семья Яценко дружила еще в Староминской, поддерживали друг друга и в ссылке. Семьи были крепкие, пользовались в станице большим авторитетом. У Ляха была своя ветряная мельница, которая в личной собственности числилась номинально: услугами владельца мельницы пользовались десятки семей юго-западного края станицы. У отца участника Великой войны, Георгиевского кавалера Ивана Петренко была, как и у Яценко, своя молотилка. Петренко-старший был доверенным станичного общества при атамане Усе, а в доверенные абы кого люди не выбирали. Дом Петренко, кирпичный, круглый, с четырехскатной железной крышей, до сих пор сохраняется на улице Кубанской, хотя и представляет собой печальное зрелище: бурьян растет даже по фронтону здания. Увы, строения так же недолговечны, как и люди. В конце 30-х годов Павел Михайлович сумеет справить для Таисии документы и отправит дочь на свою отчину в Староминскую. Дедов дом на Ярмарочной к тому времени был давно реквизирован, и Таисия Павловна напросилась на жительство к своим родственникам. 14-тилетней девчонкой пошла она в колхоз и, несмотря на свое малолетство, получала даже грамоты за ударничество. Неожиданно на порог пришла война, и Таисия полной мерой хлебнула горького горя, но это было общее горе всего народа, и поэтому оно не было такое горькое, как, скажем, горе ссылки. А после войны и вообще нашла свое счастье — вышла замуж за красавца-фронтовика Васю Кононенко (фото покамест не оприходовано). И хотя было ее счастье совсем коротким — от ран и контузий муж вскоре умер, супруги успели завести себе детей, и сегодня ее семья сильно разрослась, представляя собой могучую ветвь рода Кононенко. Ветвь рода Яценко на ее генеалогическом древе получилась гораздо короче. Траурный снимок 1934 года — это первый и пока единственный снимок, на котором можно увидеть староминских кулаков начала 30-х годов. Как говорил побывавший в 80-х годах в Староминской бывший кулак Петренко, не кулаки они были, а дураки. Это сейчас, мол, впору нас раскулачивать: каждый имеет дома-хоромины, у каждого — по машине. А тогда и богатства было, что три пары быков, да паровая молотилка с локомобилем. Ничего не скажешь, хорошая была техника, но ведь пользовались ею не одни только Петренки. За умеренную плату ее арендовала добрая треть станицы. Что у Петренко, что у Яценко, что у других хозяйственных хлеборобов. А дураками были, потому что косились на новую власть, роптали против новых порядков, неохотно шли в колхоз. Забывали о том, что плетью обуха еще никогда не удавалось перешибить.

Коллективные формы хозяйствования — групповые отруба, супряги, коммуны, товарищества по совместной обработке земли — существовали на Кубани, в том числе в Староминском районе, начиная с 20-х годов, но в 1929 году все хозяйства староминского куста поглотил один колхоз-гигант «Ленинский шлях», а мелкие хозяйства канеловского куста — колхоз-гигант «Комбинат». В соседнем, Каневском районе был создан и вообще один на всю округу колхоз-гигант имени Газеты «Правда».

Первое время колхозы-гиганты даже гремели. «Ленинский шлях», например, в первый год своего существования добился неплохих результатов в растениеводстве и животноводстве, и о нем много писалось в прессе. В каталогах Всероссийской книжной палаты начала 30-х годов имелись многочисленные печатные издания, пропагандировавшие опыт колхоза-гиганта. Назовем хотя бы имеющуюся в музейных фондах книгу А.Радина и Н.Стернина «Ленинский шлях»: опыт организации и подготовки к севу одного крупного колхоза» (Ростов-на-Дону, 1930 год). Из других печатных изданий можно отметить книжку тех же авторов «Опорные пункты завершения сплошной коллективизации» (Ростов-на-Дону, 1931 год) и вышедшую в издательстве Сельколхозгиз в 1932 году книгу очерков ударной работы староминских колхозников (Н.Марченко и А.Семикин, «Ударники уборочной страды»).

Вскоре, однако, выяснилось, что колхоз в таких размерах абсолютно неуправляем, и в 1932 году его разукрупнили, а на его базе создали 20 мелких сельхозартелей. Некоторые из них, колхозы «Красное знамя» и «Большевик», сохранили свои названия до наших дней, другие — колхозы имени Сталина, имени Карла Маркса, имени Энгельса, имени Красных партизан, «Красный пахарь», «Красный путь», «Путь к социализму», «Ленинский путь», «Комсомолец», «Авангард», «20 лет Октября», «Герой труда», имени Белорусского военного округа, имени Шевченко, имени Гамарника, имени Щербака, имени Кагановича, имени Шеболдаева — остались своими названиями в истории колхозного строительства. Кто такой Гамарник, сегодня, наверное, скажет уже не каждый, а кто такой Шеболдаев, и вообще никто не скажет.

Одно время в границах нашего района существовал колхоз имени Ларина. Я, грешным делом, думал, что Ларин (он же — Лурье) — это тесть Бухарина. Оказалось, однофамилец. Кем же они были, эти люди, еще при жизни своей увековечивавшие себя присвоением своих имен как грибы нарождавшимся колхозам? Покажем это на примере Шеболдаева и Ларина. Один был секретарем Северо-Кавказского крайкома партии, другой — председателем крайисполкома. И оба — активными проводниками политики партии, преступного курса на уничтожение лучшей части крестьянства.

Урожай 1932 года на Кубани оказался значительно хуже, чем в 1931 году (по оценкам специалистов, он составил на круг всего 4,5 центнера зерна с гектара). Несмотря на это, план хлебозаготовок для Северного Кавказа был установлен непомерно высокий — в 190 миллионов пудов. Когда же стало ясно, что план не будет выполнен, объяснение нашлось одно — саботаж.

Политбюро ЦК ВКП (б) направило на Северный Кавказ комиссию в составе Ягоды, Шкирятова, Микояна и Юркина для ознакомления с положением дел на местах и принятия безотлагательных мер. Возглавлял комиссию Лазарь Моисеевич Каганович. Комиссия стала на путь жесточайших репрессий как главного средства выполнения плана хлебозаготовок. Именно в это время была придумана практика занесения не выполнивших план хлебосдачи станиц на «черную доску».

Систему «черных досок» (в отличие от «красных досок» почета) ввел секретарь Северо-Кавказского краевого комитета ВКП (б) Б.П.Шеболдаев. Уж не за это ли свое рвение он удостоился чести дать свое имя одному из староминских колхозов?

В станицах, занесенных на «черную доску», полностью изымалось не только зерно, но и съестные припасы, из магазинов вывозились все товары, и они закрывались, запрещалась всякая торговля. Населенные пункты, окруженные войсками, превращались в резервации, откуда был единственный путь — на кладбище.

Первые сообщения о «черных досках» мы видим в постановлении бюро Северо-Кавказского крайкома ВКП (б) «О ходе хлебозаготовок и сева по районам Кубани» от 4 ноября 1932 года. За срыв плана по севу и хлебозаготовкам, читаем в постановлении, занести на черную доску станицы Ново-Рождественскую Тихорецкого района, Медведовскую Тимашевского района и Темиргоевскую Курганинского района. Далее процитируем документ дословно.

В отношении станиц, занесенных на черную доску, применить следующее:

а) немедленное прекращение подвоза товаров и полное прекращение кооперативной и государственной торговли на месте и вывоз из кооперативных лавок всех наличных товаров;

б) полное запрещение колхозной торговли, как для колхозов, колхозников, так и единоличников;

в) прекращение всякого рода кредитования и досрочное взыскание кредитов и других финансовых обязательств.

В качестве последнего предупреждения в отношении наиболее позорно проваливающих сев и хлебозаготовки районов: Невинномысского, Славянского, Усть-Лабинского, Брюховецкого, Старо-Минского, Кущевского, Павловского, Кропоткинского, Ново-Александровского и Лабинского полностью прекратить завоз товаров в кооперативные и государственные лавки этих районов, а в отношении Ейского, Краснодарского, Курганского, Кореновского, Отрадненского, Каневского, Тихорецкого, Армавирского, Тимошевского и Ново-Покровского районов не только прекратить завоз, но и полностью вывезти товары со всех складов райпотребсоюза и товарных баз промышленности и кооперации.

С ноября 1932 года по январь 1933 года решениями Северо-Кавказского крайкома ВКП (б) на «черную доску» было занесено 15 станиц, в том числе Уманская, Старощербиновская, Стародеревяновская и другие. Староминская была кандидатом на занесение, но ее что-то спасло.

О спасении мы говорим не ради красного словца. Участь репрессированных станиц была ужасной. Население их выселялось в Сибирь, станицы лишались своих исторических названий. Именно по этой причине станица Уманская стала носить название Ленинградской, Урупская была переименована в Советскую, а Полтавская — в Красноармейскую. Из станиц Полтавской, Медведовской и Урупской были выселены все жители — 45639 человек. Это был и впрямь настоящий геноцид. Только не геноцид против одного какого-либо народа, а геноцид против всех крестьян. Не по этническому, а по сугубо классовому принципу.

Во всю заработала карательная машина государства, подняли голову разного рода перерожденцы и недобитки, а если говорить простым языком — всякого рода отбросы общества, прежде всего, пьянь и голытьба. Толпы «активистов», которым выделялись специальные продовольственные пайки, ходили по хуторам и станицам, отбирая у людей последнее — бураки, кабаки, семечки подсолнуха, фасоль, горох, макуху. Цель была одна — под страхом голодной смерти заставить людей отдать, как утверждала партийная пропаганда, «спрятанное от государства зерно», любой ценой выполнить план хлебопоставок.

Непосильные налоги и без того сделали колхозников заложниками Советской власти: почти все, что ими производилось, они вынуждены были отдавать государству. Но тут предлагалось поскрести по сусекам и вымести все до единого зернышка. Сдать государству не только товарное, но и посевное, и фуражное зерно. Стоит ли удивляться, что от бескормицы начался массовый падеж скота, и это стало предвестием надвигающегося голода. В полной безысходности люди толпами повалили на поля, чтобы ножницами настричь колосьев и хотя бы пшеничной полбой накормить пухнущих от голода детей. Во время уборочной в тех же целях набивали зерном карманы, прятали его в исподнее белье. Рок голодомора маячил уже воочию.

Когда о фактах массового воровства доложили Сталину, он собственноручно написал текст «Закона об охране социалистической собственности». В качестве меры судебной репрессии за хищение колхозного имущества определялся расстрел с полной конфискацией личного имущества. При смягчающих обстоятельствах расстрел мог быть заменен лишением свободы на срок не менее 10 лет, и также с конфискацией всего имущества. Это дословный текст судебного нормативного акта в сталинской редакции. Амнистия по делам этого Закона не разрешалась.

А вот документ, страшнее которого и вообще, наверное, не найти во всей истории сталинского режима: 24 января 1933 года секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) Б.П.Шеболдаев телеграфировал ЦК ВКП(б), что, начиная с ноября 1932 года, за два месяца и двадцать дней хлебозаготовок, в крае было арестовано около 100 тысяч человек. Из них 26 тысяч было вывезено за пределы края, а 70 тысяч заточено в тюрьмы и лагеря.

И снова предоставим слово документам — спецсообщениям Секретно-политического отдела ОГПУ «О ходе выселения кулаков из районов Кубани Северо-Кавказского края» от 16 декабря 1932 года с грифом «Совершенно секретно». Телеграфный стиль и протокольную форму документов полностью сохраняем.

С 5 декабря по 7 декабря из СКК отправлено 3 эшелона:

1. Со ст. Полтавская — 208 семей, 1097 чел. на ст. Осокаровка (Казахстан).

2. Со ст.Тимошевская — 332 семей, 1677 чел. на ст.Котлас (Северный край).

3. Со ст.Тихорецкая — 259 семей, 1177 чел. на ст. Осокаровка (Казахстан).

Всего — 799 семей, 3951 человек. Подъем, стягивание и погрузка прошли спокойно.

За 7 декабря с.г. отправлено 2 эшелона: Эшелон № 4 со ст. Сосыка назначением до ст. Котлас (Северный край) — всего 376 семей, или 1754 чел., из них мужчин — 514 человек.

Эшелон № 5 со ст. Тихорецкая назначением до ст. Осокаровка (Казахстан) — всего 274 семьи, или 1221 чел., из них мужчин — 330 человек. Начальник СПО ОГПУ: Г. Молчанов.

Пом. начальника СПО ОГПУ: Люшков.

В документах в качестве пункта высылки в Казахстан упоминается некая Осокаровка. Это село Осакаровка, основанное русскими переселенцами еще в столыпинские времена. Нынче — районный центр одноименного Осакаровского района Карагандинской области. Я не знаю, высылались ли в Осакаровку кулаки из станицы Староминской, но доподлинно знаю, как удивительно переплелись судьбы староминчанина Даниила Никитовича Иващенко и осакаровца Ивана Ивановича Иванова. Оба были участниками Великой Отечественной войны. Оба пришли с войны инвалидами: у Даниила Никитовича была ампутирована левая нога, у Ивана Ивановича — обе ноги до колена. Оба, несмотря на инвалидность, сели за штурвалы своих комбайнов, добившись выдающихся для своего времени результатов в хлебоуборке, стали Героями Социалистического Труда. Крестьяне, они везде и во все времена были солью земли, совестью нации, демонстрировали образцы трудолюбия.

Однако вернемся в 30-е годы. Газеты той поры буквально пестрели сообщениями о репрессиях. К примеру, только в пяти номерах ростовской газеты «Молот», между 8 и 15 ноября 1932 года, сообщалось о расстреле 43 человек. Краснодарская межрайонная газета «Красное Знамя» в номерах за 10, 11 и 12 ноября объявляла о приговорах к расстрелу 20 человек. «Места заключения, — докладывал в своей телеграмме Шеболдаев, — перегружены, наблюдаются вспышки эпидемий. Возникли трудности с охраной заключенных». И все это — на фоне уже начавшегося голодомора, когда в станицах и хуторах были съедены все собаки и кошки и дело дошло до настоящего людоедства.

...Люди хотели только есть.Не было сил ни страдать, ни плакать. Ни по умершим детям, ни по родителям. Смерть стала настолько будничной, что люди воспринимали ее просто как избавление от мук. Голод лишал человека его человеческой сущности: матери поедали своих детей, соседи вылавлили шедших в школу ребятишек, чтобы, питаясь их мясом, хоть как-то выжить. Мои тетки — Матрена Антоновна Волошко, Ольга Антоновна Петренко, Вера Антоновна Прус, моя мама, Екатерина Антоновна Широкобородова, рассказывали мне о случаях людоедства, называли станичников, ставших жертвами голода, то есть буквально съеденных другими. Я не могу назвать их по-фамильно, так как это было бы просто безнравственно.

Только весной, в начале марта, вспоминал мой отец, Андрей Иванович Широкобородов, в школах начали выдавать детям по миске мамалыги — кукурузной каши, сваренной на воде. Станица выглядела страшно: разрушенные дома без крыш, зияющие пустотой глазницы окон без луток и рам, которые пошли зимой на растопку, заросшие бурьяном огороды. И вдвое разросшееся за один только год станичное кладбище. В 1933 году умерли и были похоронены на нем мой дедушка по матери, староминский казак Антон Зиновьевич Великий, мой дедушка по отцу, Иван Семенович Широкобородов, и моя бабушка по отцу, Агафья Григорьевна Широкобородова, бывшие крестьяне Больше-Жировской волости Курской губернии. Все — за четыре года до рождения их внука.

Хоронили людей не только на кладбище, да и не могло оно разместить всех почивших. Уничтожая людей, злодеи пытались уничтожить саму память о них: места захоронений (ямы, глиняные карьеры) никак не обозначались, людей, которые пытались вести учет жертв, расстреливали как злейших врагов народа, книги записей рождений и смертей уничтожались. По многим станицам прокатились карательные акции. К примеру, на станичной площади в Тихорецкой специальная карательная экспедиция из латышей, мадьяров и китайцев (все кавалеры ордена Красного Знамени) за три дня расстреляла около 600 пожилых казаков.

Рассказывать о случаях каннибализма в своей станице я посчитал безнравственным, однако сошлюсь на официальный документ — информацию Секретно-политического отдела ОГПУ от 7 марта 1933 года о голоде в районах Северо-Кавказского края. В информации упоминается и наш, Староминский, район, и читать ее без спазм, увы, невозможно.

7 марта 1933 г. Совершенно секретно.

Тов. Менжинскому, Ягоде, Прокофьеву, Агранову.

В отдельных населенных пунктах целого ряда районов СКК отмечается обострение продзатруднений. [Особенно наглядны они] в районах: Курганинском, Армавирском, Ново-Александровском, Лабинском, Невинномысском, Моздокском, Ессентукском, Крымском, Анапском, Ейском, Староминском, Кущевском, Тихорецком, Медвеженском, Ново-Покровском, Каневском, Краснодарском, Павловском, Кореновском, Майкопском, Вешенском, Калмыцком, Константиновском, Тимошевском.

По далеко не полным данным, в этих районах учтено:

Опухших от голода — 1742 чел.

Заболевших от голода — 898.

Умерших от голода — 740.

Случаев людоедства и трупоедства — 10.

В голодающих населенных пунктах имеют место случаи употребления в пищу различных суррогатов: мясо павших животных (в том числе сапных лошадей), крыс и т.п.

Курганинский район. Наблюдается массовый выход в поле населения с лопатами, топорами для копки мерзлого картофеля и бурака. На одном из участков поля станицы Курганной обнаружено до 3 тыс. чел. мужчин, женщин и детей, собиравших оставшиеся неубранными овощи. В станице появилась вспышка брюшного тифа.

Ново-Александровский район. Ст. Воздвиженская. Все собаки и кошки в станице съедены. Единоличница Щеглова, имея двух детей, питалась мясом собак. Обследованием квартиры найдены две собачьи головы, приготовленные для изготовления холодца. Ейский район. Ст. Ново-Щербиновская. Колхозница Голояд имеющая до 500 трудодней, питается древесными опилками. Единоличник Довженко питается собачьим мясом и крысами, семья его в 6 чел. (жена и дети) умерли от голода.

Ново-Покровский район. Ст. Калниболотская. Население в массовых размерах употребляет в пищу мясо кошек, собак и крыс. За последние две недели учтено около 100 смертных случаев.

Лабинский район. Ст. Родниковская. 20 февраля заместитель начальника политотдела МТС обнаружил толпу в 30 чел., которые откапывали убитую сапную лошадь, намереваясь разобрать ее на мясо. На почве голода в некоторых станицах Ейского, Старо-Минского, Тихорецкого, Невинномысского, Кущевского и Армавирского районов имели место случаи людоедства и трупоедства.

Ейский район. Ст. Должанская. 22 февраля комиссия по оказанию помощи продовольствием, произведя обследование, установила, что гражданка Герасименко употребляла в пищу труп своей умершей сестры. На допросе Герасименко заявила, что на протяжении месяца она питалась различными отбросами, не имея даже овощей, и что употребление в пищу человеческого трупа было вызвано голодом.

В той же станице установлено, что гражданин Дорошенко, оставшись после смерти отца и матери с малолетними сестрами и братьями, питался мясом умерших от голода братьев и сестер. Оказана помощь выдачей хлеба.

Ст. Ново-Щербиновская. В 3-й бригаде колхоза жена кулака Елисеенко зарубила и съела своего 3-х летнего ребенка, семья Елисеенко состоит из 8 чел., которые питаются различными суррогатами (сурепка, силос и пр.) и мясом собак и кошек.

На кладбище обнаружено до 30 трупов, выброшенных за ночь, часть трупов изгрызена собаками. Труп колхозника Резника был перерезан пополам, без ног, там же обнаружено несколько гробов, из которых трупы исчезли.

В 3-й бригаде жена осужденного Сергиенко таскает с кладбища трупы детей и употребляет их в пищу. Обыском квартиры и допросом детей Сергиенко установлено, что с кладбища взято несколько трупов для питания. На квартире обнаружен труп девочки с отрезанными ногами и найдено вареное мясо.

Кущевский район. Ст. Ново-Пашковская. В семье единоличника середняка Ревы Петра от продолжительной голодовки умерли: глава семьи П.Рева , его сыновья Михаил, 14-ти лет, и Григорий, 9-ти лет. Жена Ревы, Надежда, перенесла трупы умерших в погреб, забросала снегом.

26 февраля член сельсовета Архипенко увидела Реву выходящую из погреба со следами крови на платье. Об этом она сообщила председателю сельсовета. Проверкой факта установлено, что Рева вырезала у трупа сына Михаила мясо с бедер обоих ног. На вопрос, зачем это сделала, Рева ответила: «Это не ваше дело, я резала мясо со своего ребенка». О фактах продовольственных затруднений информированы соответствующие районные и краевые совпарторганизации, через которых принимаются меры к заброске в эти районы продовольствия, медикаментов и медперсонала.

Начальник СПО ОГПУ: Г. Молчанов.

В музейных фондах имеется прекрасно сохранившийся снимок начала двадцатого века — семьи староминского казака Романа Иващенко (инв.номер 12341). Сделан он в уже знакомом нам интерьере Староминского одно- классного училища. Сцена актового зала училища задрапирована богатыми занавесями. Кулисы сцены украшены искусственными колоннами с ниспадающими на них одеждами задника, а сам задник сцены выполнен в виде пейзажа с редкими в наших местах и поэтому столь милых сердцу березками. На стенах по бокам сцены — картина маслом неизвестного художника и портрет кого-то из царствующих особ.

Однако больше, чем интерьер, впечатляет композиция снимка. В центре степенно восседают глава семейства и его жена. Он в серой черкеске, без головного убора, с густой седой окладистой бородой, с тростью в правой руке. Она в сером платье и черной шали, с палкой-клюкой в левой руке. В одном ряду с родителями — старшие сыновья в парадных черкесках, один в чине урядника, другой — хорунжего, третий — рядовой казак. Еще один молодой казак при погонах, видимо, сын старшего сына, стоит позади отца и деда. Три казака еще совсем юного возраста.

В дном ряду с мужчинами на снимке запечатлены три замужние женщины (они с детьми на руках), две, помоложе, стоят за матерью (одна положила ладонь на ее плечо, по-видимому, ее дочь). С ребенком на коленях (может быть, с дочерью, а может быть, с внучкой, но, безусловно, с девочкой, в пышном цветастом платьице с кружевом по подолу) сидит старший сын, урядник. Еще одна маленькая девочка примостилась между мамой с грудничком на руках и папой, рядовым казаком в мечтательной позе. Шестеро лежат на постеленном на полу покрывале. Два мальчика, что постарше, в казачьей одежде, со снятыми с головы папахами, и две девочки мал-мала-меньше. Всего 25 человек, в том числе четверо детей грудного возраста.

Снимок внешне очень даже идиллический, а, по сути, неимоверно страшный по своему трагизму. Нетрудно себе представить, как разрослась семья Иващенко к 30-м годам, когда даже бывшие груднички стали взрослыми и обзавелись своими семьями. Увы, вся семья, до единого человека, вымерла во время голодомора 33-го года, так что в память о ней только и осталась что прекрасно сохранившаяся фотография.

...Время сравнивает могилы с землей, и, по сути, вся земля со временем становится для умерших общим некрополем. Процесс этот закономерен, и поэтому всякие спекуляции вокруг время от времени вскрываемых ненароком могил кажутся нам неуместными. Некоторые горячие головы в память о существовавшем когда-то в центре станицы кладбище требуют убрать с этого места стадион, перенести его на новое место. Но ведь самому стадиону уже более полувека, а бывшему кладбищу и вообще уже под ста — что же мы все ворошим свою неспокойную память?

Кладбище, о котором мы сейчас говорим, это не первое наше кладбище. Первое располагалось по заселению Минского куреня прямо под курганом, что расположен на улице Целых, бывшей Курганной. Строился по улице Красной, с подворьем в сторону кургана, известный в станице человек — бывший директор Староминской птицефабрики, он же председатель Староминского районного Совета, Владимир Константинович Чистяков, и когда дом практически был уже готов, наткнулся при рытье котлована под гараж на гробы старого кладбища. Что было делать — заморозить строительство дома, а то и вообще его прекратить? Наверное, логики в этом было мало, и Чистяков, достроив дом, живет в нем счастливо и радостно. Одно его огорчает — лишился он поста генерального директора птицефабрики. А вместе с постом директора и должности руководителя депутатского корпуса.

Лет двадцать тому назад прокладывали строители теплотрассу к складам Староминского райпотребсоюза. Не знаем, была ли необходимость в этой теплотрассе, ведь само райпо питалось теплом от коммунальной котельной, только и здесь не обошлось без ЧП. Трасса пролегала вдоль улицы Щорса по самой границе стадиона, и строители, ведя ее, неожиданно наткнулись на ряд истлевших гробов. Присыпали гробы и пошли себе дальше. Кто их за это мог осудить, если со времени закрытия главного станичного кладбища прошло уже более полувека? Никакого знака в этом факте никто не уразумел. Возможно, и не было здесь никакого знака, однако действовать в такой ситуации надо было не келейно, а максимально открыто и гласно, тогда бы и не возникало сегодня никаких вопросов.

Вот так же скрытно от лишних глаз повели себя строители при вскрытии массового захоронения жертв голодомора 1933 года. Случилось это в начале 60-х годов, когда в центре станицы было решено построить районный дом культуры, разместив его напротив нынешнего памятника-танка (тогда его, естественно, еще не было). Место казалось удачным: рядом стадион, торговый центр, правление оборонного общества.

Кто мог подумать, что трупы умерших во время голодомора хоронили без гробов в единых ямах вне кладбища? Вот и попали строители на одну из таких зловещих ям. Вырыли котлован, заложили в него фундаментные блоки и вдруг наткнулись на груду человеческих костей. Поспешили в райком партии за советом, что делать. Там проблему решили быстро: приказали засыпать котлован землей и заровнять площадку асфальтом. Может, и правильно решили, поскольку разрытый могильник грозил обернуться массовым мором. Прошлись строители тяжелым железным катком по трепетному человеческому сердцу и даже следа от былого захоронения не оставили. Уйдут из жизни последние свидетели того страшного события, и никто не будет толком знать, какую тайну хранит под собой асфальт.

Сейчас на этом месте располагается платная автостоянка, а по дорожке, ведущей на стадион, стоит памятный знак с надписью о том, что на его месте будет воздвигнута часовня. Каждый староминчанин знает, что на фронтах Великой Отечественной войны погибло в общей сложности шесть тысяч наших земляков, но мало кто знает, что более десяти тысяч жизней унес один только голодный 1933 год. Это в их память было решено воздвигнуть в станице часовню. Однако памятный знак заложили еще в 1994 году, а часовни как не было, так и нет. До чего же неблагодарной бывает порой наша память в отношении своих предков. И дырявой — как решето. И короткой — как выстрел.

Э.А.Широкобородов,
научный сотрудник Староминского районного музея.
Кубань, Староминская, февраль 2009 года.