Биография Фото Проза Поэзия

Наша малая родина

Документальное повествование о станице Староминской
(дореволюционный период)

 

Мы — одна семья (предисловие)

Коренной староминчанин, я сорок лет прожил за пределами края и был бесконечно счастлив, спустя годы, возвратиться в родную станицу и возглавить районный музей. И хотя проработал я в нем не так уж много, удалось осуществить его реконструкцию, почти вдвое пополнить музейные фонды, организовать экспонирование ряда запоминающихся выставок. А главное — по-настоящему сродниться с музеем, со своей малой родиной и ее людьми. Где бы я теперь ни бывал, я с честью представляю своих земляков, ставших для меня такими родными и близкими.

Как и каждый из моих земляков, я человек своего времени, которое явственно отпечатало на мне свои родимые пятна. Сегодняшнее время окрашено своим цветом, однако не будем делать трагедии из того, что красному цвету наших былых знамен нынешнее поколение предпочло более богатую, более радужную палитру. Главное — не в цвете знамени, которое, как известно, было одного цвета с кровью и по этой причине многих только раздражало. Главное — не в том, что людей разъединяет, а в том, что роднит и объединяет.

Объединяют нас сегодня новые формы общественных отношений, когда сменились не только вывески, не только аббревиатуры названий производственных коллективов, но — само существо общественной собственности. Появились частные собственники, которые работают как индивидуально, так и сообща, причем объединяются в структурные подразделения исключительно ради более эффективного труда, каждый согласно своему уставу и учредительному договору, и это не только не ущемляет их интересов, но, напротив, дает им полную экономическую и юридическую самостоятельность. Каждый акционер кровно заинтересован в повышении эффективности производства, ибо имеет конкретный имущественный или денежный пай, вправе сам распоряжаться своим имуществом или землей, результатами своего труда, получать за них материальную или денежную компенсацию, наращивать их за счет новых приобретений.

Любые реформы осуществляются очень болезненно, тем более такие кардинальные, как нынешние. В результате ошибок и непродуманных действий произошел откат назад буквально во всех сферах общественной жизни. Сегодня мы еще не встали на ноги, но выход из кризиса уже найден: он в объединении людей во все новые эффективные структуры на основе частной собственности. Очень хочу, чтобы мои земляки жили в достатке, богато и счастливо.

Однако счастливыми можно быть не только в богатстве, но прежде всего в полной гармонии с самими собой, уважая лучшие традиции и обычаи своих отцов, да и самих отцов, проживших, в подавляющем своем большинстве, достойную и красивую жизнь, хотя и пришлась она на яростное и жестокое время. Чтобы чтить традиции отцов, надо их знать, надо быть кровно связанными с историей своей семьи, своей станицы, своего края. Давайте честно ответим самим себе: знаем ли мы свои родословия, а если знаем, то до какого колена? А что нам известно о происхождении своей станицы, о ее заселении, становлении и развитии? А что известно о ее настоящем и будущем?

Наши корни — это корни нашего народа. Изучая историю на местном материале, мы познаем различные стороны общественной жизни своей малой родины: экономическую, политическую, культурную, социальную. При этом так или иначе обращаемся к нравственной, духовной сфере своих земляков. Кто мы такие — ни на кого не похожие? В чем наше родство? Как мы жили и с чем боролись? Где ошибались и какова цена наших ошибок?

Кого из нас не волнуют эти вечные, болевые вопросы? Почтение к своему роду, знание своих родовых корней — это характерная черта нашего менталитета. Хотя чего таить греха, у многих других народов она выражена более ярко, тогда как мы нередко страдаем беспамятством. За время, когда в стране формировался новый тип коллективистского человека, в нас практически начисто вытравили индивидуальную историческую память.

Сегодня обстоятельства переменились, и люди жадно потянулись к историческим знаниям. Свидетельство тому — высокая посещаемость районного народного музея, куда люди идут как в храм, чтобы прикоснуться к своим духовным истокам. Особенно учителя и школьники. Ребята охотно пользуются нашими разработками по истории своей станицы, готовят на их основе рефераты по тем или иным темам, для них организуются открытые занятия по курсу исторического краеведения.

Знания о прошлом и настоящем родного края — это важная часть процесса воспитания вообще и школьного образования — в частности. Не случайно в школьный курс истории наряду с федеральным введены региональный и местный компоненты. Знать историю своей малой родины — значит, правильно ориентироваться в сегодняшнем дне. Правильно ориентироваться в сегодняшнем дне — значит, не ошибиться в дне завтрашнем.

Вы держите сейчас в руках необычную книгу. Это рассказ о прошлом и настоящем нашей станицы, построенный на имеющихся в нашем районном народном музее документах, на воспоминаниях наших земляков, на снимках из бабушкиных сундуков и семейных альбомов. История, как известно, запечатлевается не только на скрижалях, но и на фотографиях. История семьи. История рода. История времени.

В каждой семье еще можно увидеть альбомы с выцветшими от времени фотографиями, но не в каждой семье любят их сегодня рассматривать. Еще не так давно сгруппированные в рамках под стеклом фотоснимки можно было видеть практически в каждом доме, они висели в передних комнатах на самых видных простенках, и была на них печать сиротства и скорби, так как на карточках были запечатлены прежде всего не пришедшие с войны мужья или сыновья. Однако ушли из жизни многие из наших мам и бабушек, и фотографии в некоторых наших домах стали вдруг ненужными. Дети нашли другие возможности украсить свои интерьеры.

Не вчера это повелось, когда стареющие родители почему-то решили, что дети их заслуживают непременно лучшей доли, чем та, что досталась им, и появился соблазн жить во имя детей, во имя их благополучия. Жилые дома стали строиться не столько с учетом конкретных потребностей конкретной семьи, а чтоб были нисколько не хуже, чем у соседей, да что там не хуже — чтобы обязательно были лучше, богаче, просторнее. В просторных домах поселились дети, а матерям и отцам остались прежние их хибары, в лучшем случае — летние кухни. Связь поколений оборвалась, и родители словно бы осиротели. Осиротели при живых детях.

Не потому ли в остуженные сердца наших чад все чаще забредает печаль о минувшем? В чем были не правы наши родители, в чем сегодня не правы мы? Почему и следа не осталось от былого, непоказного радушия, которым славились, к примеру, трудные послевоенные годы? Вспомним, как ставились в густом вишняке столы, и на них появлялась одна-разъединственная бутылка вишневой настойки, и собиралась за столами многочисленная родня, и начинали звенеть такие певучие, такие родные песни. Сегодня и яств на наших столах побольше, и напитки на них покрепче, а естественности в отношениях между людьми поубавилось. Почему? Кто в этом виноват?

Виновато время, не пощадившее ни храмов, ни других наших святынь, виновата система, делавшая из нас Иванов, не помнящих родства, виновны мы сами. Да, сами, все вместе и каждый в отдельности, потому что позволяли делать из себя манкуртов, формировать из себя воинствующих атеистов, несмотря на то, что был перед нами нравственный пример наших родителей, сберегавших на дне сундуков фотографии казачьей старины, тронутую молью казачью форму и кинжалы дамасской стали, старинные иконы и церковные книги, а вместе с книгами заложенные в них вечные истины, вечные нравственные законы.

Впрочем, надо ли искать сегодня виновных? Положение меняется, и вот уже многие иконы и церковные книги нашли себе место в народном музее. Вообще-то им место в храме, но храма у нас покамест нет, мы его еще только возводим и обязательно возведем, и в натуре, и каждый в своем сердце. Это наш долг перед памятью предков.

Однако музей — это тоже храм, хранилище вещей и предметов прошлого, хранилище памяти. Люди приходят в музей и видят множество вещей, на первый взгляд, не очень-то нужных современному человеку. В быту они вроде бы уже необязательны, но эта кажущаяся ненужность в быту вовсе не означает ненужности в жизни. Быт изменчив, а жизнь бессмертна, и это ее бессмертие хранят музейные вещи. В том числе документы и фотографии.

Именно фотографии — прежде всего фотографии — подвигли нас на создание этой книги. Она целиком написана по материалам нашего музея. Пройдитесь по ее страницам, как вы проходите по залам музея, и вы наверняка уловите цвета прошедшего времени и, может быть, согласитесь, кто с этим пока еще не согласен, что богатая палитра и впрямь интересней цветов без оттенков.

 

Глава 1. Земля библейского народа Гомер

«Как прекрасна цветущая Кубанская равнина, очаровывающий незабвенный край! Кто не любовался твоими роскошными садами, не восхищался необозримыми полями, не поражался обилием благодатных даров природы, выращиваемых на плодороднейшем в мире черноземе, лежащем вдаль и вширь, от станицы Староминской на севере до станицы Крымской на юге, от побережья Азовского моря до горных отрогов Кавказа?»

Этот гимн родному краю принадлежит перу нашего земляка, писателя-эмигранта Федора Кубанского (Федора Ивановича Горба) и взят нами из предисловия к его повести «На привольных степях кубанских», изданной с США, штат Нью-Джерси, в 1955 году. В повести описана Староминская начала века, и в ней подкупает, прежде всего, историчность повествования, совсем не засушенная ученостью и даже имеющая некий романтический флёр.

Вот как писатель живописует милые его сердцу степные речки — Ею и Сосыку: «...На восточном краю станицы протекает поросшая камышом и кушерем река Сосыка. В северной части станицы, возле Довгаливки, она впадает в широкую, местами покрытую во всю ширину зарослями рогоза Ею. Обе речки богаты рыбой и раками. Караси, окуни, карпы (их еще называют «шаранами» или «коропами») водятся в несчетном количестве. Раков в них столько, что редко кто, отправившись на любительскую ловлю, приносит домой меньше мешка».

В другом месте он красочно описывает косовицу хлебов, которая по праву считается венцом хозяйственного года. Представим себе картину: то тут, то там «дренчат» в степи крылатые косилки «Мак-Кормик», укладывающие скошенную пшеницу ровными поперечными рядами на стерню. Как только загон объезжается несколько раз, на поле выходят с вилами в руках женщины и следом за крылаткой убирают валки, складывая их в «копыци». Чтобы не затерялся ни один колосок, скошенную ниву подгребают конными граблями.

Впрочем, зачем представлять картину мысленно, если ее можно увидеть наяву. Пройдитесь по залам нашего районного музея, и вы непременно обратите внимание на большие ретроспективные полотна самобытного староминского художника Виталия Поликарповича Демиденко. На них изображена Староминская начала века. На заднем плане — утопающая в зелени станица, на переднем — ровные квадраты полей. Урожай повсеместно убран, копны стянуты в скирды, и станичники готовятся к молотьбе. Волами тянут по дороге молотилку и паровой локомобиль. Молотилку — двумя парами волов, локомобиль, он потяжелее, — тремя.

А вот, на фотографии, и сама молотьба хлебов. Производится она силами общественной запашки земли общества станицы Староминской. Хлеб молотят взрослые, но вокруг много ребятни. Интересно смотреть, как кидаются в молотилку снопы и потоком сыплется в мешки зерно. Удивительно слышать мощный гудок локомобиля, подающего сигнал к началу или концу работы, или к перерыву на обед. Обмолот с помощью молотилки и локомобиля был в ту пору главным чудом для взрослых, а для детей и вообще неописуемым зрелищем.

На начало века в Староминском юрте находилось в личном, бесплатном пользовании казаков более 50 тысяч десятин земли. На каждого достигшего 17 лет казака приходился пай земли в 12 десятин. Урожай постоянно получали отменный. И все — благодаря плодороднейшему чернозему, равного которому не было во всем мире.

Однако по климатическим условиям наш район относится к засушливой зоне края: зимы у нас почти всегда бесснежные, а потому и урожай на 6-7 центнеров ниже, чем у соседей. Земли в районе распаханы до последнего клочка и полностью введены в оборот, так что никаких резервов увеличения производства продукции за счет расширения посевных площадей у нас нет. Вся надежда — на передовую агротехнику.

Как говорится, природа от Бога, и поэтому сетоватьь на нее не приходится. Согласимся, что край у нас, в общем-то, благодатный. Считается, что страны, расположенные на 45-ом градусе северной или южной широты — линии, которая делит половину земного шара, от полюса до экватора, на две равные части, имеют очень выгодное положение, предполагающее наличие умеренного климата, богатых почв, разнообразной флоры и фауны. Кубань лежит как раз в такой полосе.

Самая крайняя северная часть нашего края — Ейская коса — находится под 46-м градусом северной широты, самая южная — под 43-м градусом той же широты. Поскольку природа всегда и везде налагает свой отпечаток на деяния людей, на Кубани с ее бесконечным варьированием естественно-географических условий влияние природы на человеческую жизнь тем ярче и определеннее. Не случайно многие ученые, и Ф.А.Щербина в их числе, рассматривают Северный Кавказ как колыбель арийства.

Взглянем на наш край с высоты птичьего полета. Обратим внимание, прежде всего, на водный бассейн. На климат в крае влияют не только равнинные степи, не только горы, но и моря. Черное море, которое в древности называлось Понтом Евксинским, известное в исторический хрониках так же, как Русское море, принадлежит к числу теплых, не замерзающих зимой морей (теплее его только Красное, Средиземное и тропические моря).

Главная особенность Черного моря состоит в том, что соленость воды в нем почти в два раза меньше океанической. Если бы не было обмена воды через пролив, оно давно бы превратилось в пресноводный бассейн. Еще менее солоно Азовское море, принимающее в себя пресные воды Кубани и Дона. Открытое со всех сторон, оно заносится атмосферной пылью, которая попадает в него со степей, и на глазах мелеет. Отсюда — наличие многочисленных кос и лиманов (коса Долгая у станицы Должанской, коса Ейская у города Ейска), при обилии которых в море практически нет островов.

Косы и лиманы Азовского моря имеют громадное народнохозяйственное значение. Еще в прошлом веке море изобиловало красными и белыми породами рыбы, что положило начало развитию интенсивного рыболовства. Даже в степных реках, в том числе в нашей Ее, водились ценные породы рыбы. Не случайно у Страбона (греческий историк первого века нашей эры) Ея называется Большой Ромбит, что означает реку, богатую камбалой.

А теперь обратим внимание на главную нашу реку — Кубань, давшую название всему нашему краю. Если в верхнем своем течении Кубань образует глубокий каньон, то, вырываясь из горных теснин, она, особенно в нижнем своем течении, практически течет без берегов. Обычно Кубань сравнивают с громадным деревом, вершиной своей касающимся Эльбруса, а корнями упирающимся в Черное и Азовское моря. Причем справа у этого дерева ветви все обрублены, а слева уцелели. Ствол этого дерева уродливо изогнут, и наиболее громадные ветви (реки Лаба и Белая) приходятся на месте его болезненного изгиба.

Справа от ствола, на равнине, текут исключительно степные реки. Они расположены почти правильно и текут параллельно одна другой — Понура, Кочети, Кирпили, три Бейсуга, Челбасы, Албаши, Ясени и Ея. Причем все, кроме Еи, сходятся в верховье недалеко от Кубани. Здесь же берет свое начало длинный, в сто верст, Сасык (с татарского — вонючий).

Все это дает основание предположить, что в древности Кубань катила свои воды по руслу реки Сосыки, а потом, постепенно отступая на юг, образовала русла всех перечисленных выше рек, тогда как Сосыка стала притоком Еи. А может, Сосыка была всего лишь ериком в дельте Кубани? Такое трудно себе представить, ибо в таком случае ерик должен бы быть длиннее самой реки в ее равнинном течении.

То же самое можно сказать и о других степных речках кубанской равнины. Близость верховьев степных речек к Кубани свидетельствует о том, что все они могли возникнуть в результате перемещения русла Кубани, но никак не в результате разобщения и атрофии последнего. Перемещение русла происходит вследствие обусловленного вращением Земли закона Бара, по которому реки в северном полушарии подмывают одни берега, а в южном — другие. При этом подмываемые берега делаются крутыми и обрывистыми (характерный пример с обрывистым правым берегом Волги). Между тем Кубань в своем нижнем течении практически не имеет берегов и разливается при половодье что влево, что вправо. Это обстоятельство также указывает на то, что в нижнем своем течении она образовалась значительно позднее, чем в верхнем.

Степные реки Кубани — это наше богатство: почвы в нижнем их течении отличаются особенно большой тучностью и глубиной залегания чернозема. Однако местность наша низменная, и поэтому реки имеют обширные плавни, то есть выведенные из оборота земли. Степи Кубани лежат практически на уровне моря и, открытые всем ветрам, нередко страдают от «захвата», или «помхи», так называемых пыльных бурь, разрушающих почву и наносящих урон земледелию. Если бы у нас выпадало больше осадков, край мог бы прослыть настоящим раем. Не случайно ученые этнографы поселяют здесь библейский народ Гомер.

 

Глава 2. Край смелых колонистов.

Русские поселились здесь еще в 965 году, когда князь Святослав, победив яссов и кассогов, овладел Таманью. Долго владеть ею не пришлось, так как вскоре русские были побеждены и остатки поселенцев оказались под владычеством различных, сменявших друг друга завоевателей. Связи России с Кубанью возобновились лишь при Иоанне Грозном, женившемся на дочери Кабардинского князя Темрюка. Начиная с царствования Петра Первого они приобрели постоянный характер.

После долгих войн с могущественной тогда Турцией, по Кучук-Кайнарджийскому мирному договору 1774 года, земли правобережной Кубани отошли к России, а пограничным рубежом между Россией и закубанскими горцами, находившимися под протекторатом Турции, стала река Кубань. Для укрепления южных рубежей страны понадобились смелые колонисты. Такими колонистами выпало стать казакам.

Прежде всего, надо было укрепить границу, и русские войска стали закрепляться по линиям — от Черкасска, столицы Войска Донского, на Ставрополь и от Черкасска, берегом Азовского моря, до Тамани. По реке Кубани — пикетами, представлявшими собой хотя и разбросанную, но тесно связанную сеть постов, устроенных в местах, наиболее удобных для переправы горцев через Кубань.

В среднем течении Кубани поселились донские казаки в составе пятисотенного полка, а к северу от них — черноморские казаки, прибывшие на вольные земли Кубани из Запорожья. О запорожцах надо сказать особо.

Это была буйная казацкая вольница, создавшая свою независимую республику и считавшая себя полностью свободной от России. Однако их земли лежали на пути устремлений России к берегам Черного моря, и это послужило причиной разгрома Запорожской Сечи царскими войсками. Казаки разбрелись по обширной степи на положении бесправных крестьян, часть из них подалась за Дунай. Кто знает, сколько бы им пришлось мыкать свою долю, если бы о них не вспомнил князь Потемкин, обратившийся с прокламацией к бывшим запорожским старшинам во главе с Антоном Головатым, призвав их «к служению в казачьем звании под его, Потемкина, водительством».

Так было создано Войско Верных Казаков (в отличие от неверных, которые ушли в Турцию), названное вскоре Черноморским. В 1790 году Потемкин сообщил черноморцам о том, что обратился к Императрице Екатерине II с просьбой о поселении их между Бугом и Днестром и получил от нее высочайшее соизволение. Эти земли, однако, не были закреплены за ними документально, и после смерти князя, последовавшей в 1791 году, черноморцам стоило немалых хлопот получить их в свое пользование.

В феврале 1792 года Черноморская Рада послала в Петербург депутацию во главе с Войсковым судьей Антоном Головатым с просьбой о пожаловании черноморцам земель на Кубани. 30 июня 1792 года черноморцы получили от императрицы соответствующую грамоту. «...Желая воздать заслугам Войска Черноморского утверждением всегдашнего его благосостояния и доставления способов к благополучному пребыванию, — говорилось в ней, — всемилостивейше жалуем оному в вечное владение состоящий в области Таврической остров Фанагорию со всею землею, лежащей по правой стороне реки Кубани от устья ея к Усть-Лабинскому редуту так, чтобы с одной стороны река Кубань, с другой же Азовское море до Ейского городка служили границею Войсковой земли...»

Черноморцы с радостью приняли грамоту и немедленно начали переселение на Кубань. Переправлялись двадцатью партиями. Всего переселилось двадцать тысяч казаков, из них 12.500 мужчин. В фондах районного музея имеется архивный список старшин, а также рядовых казаков Минского (Менского) куреня, прибывших на новые земли. Среди многих фамилий, которые и сегодня у всех на слуху, назовем хотя бы фамилию Горб.

Был такой казак — умелый артиллерист в казачьем войске. Храбрый был казак, да только пил не в меру. Однажды так запил, что Антон Головатый, которому подчинялась артиллерия, принял решение отстранить его от службы. Это наказание было для казака хуже смерти, и он долго валялся в ногах у Войскового судьи, пока тот не приказал ему «дать подписку». Грамоте Горб не разумел и побежал счастливый искать писаря. Так увидела свет подписка следующего содержания:

«Дана сия от меня нижеподписавшемуся господину сего войска Войсковому Судье армии полковнику и разных орденов кавалеру Антону Андреевичу Головатому в том, что если я от сего впредь ... иметь буду пьянственное обращение или употреблятиму сильные какие напитки и оные за мною замечены будут и изобличенным явлюсь, то подвергаю себя за то преступление оштрафованию, каково будет заблагорассуждено его высоким благородием. В чем подписуюсь Горб.»

Было это еще в Слободзее, откуда черноморцы переселялись на Кубань, и с какой партией приехал Горб, сказать затруднительно. Последним прибыл отряд во главе с атаманом войска Захарием Чепегой, с войсковой казной и войсковым имуществом. Истории больше известны детали морского перехода казачьей флотилии полковника Саввы Белого, и наверное, именно поэтому факт и место высадки казаков на Тамани были увековечены впоследствии скульптурой. Однако переход отряда Чепиги был не менее трудным и героическим. Прибыло пять боевых полков во главе с войсковым правительством и кошевым атаманом, зазимовали непосредственно в наших местах. Разве это событие не заслуживает установки здесь памятника?

...Люди и лошади были изрядно изнурены бездорожьем и осенней распутицей. Дело шло к зиме, до Тамани было в этом году не добраться, нужна была длительная стоянка с расположением на зимовку. Именно это стало главной причиной вежливого отказа Чепиги от любезного приглашения Донского атамана Иловайского остановиться с обозом на Задонской стороне, чтобы накоротке познакомиться и отобедать.

23 октября 1792 года казаки вышли к Ейскому Укреплению. К тому самому, что в числе других было поставлено в порубежных степях Кубани самим А.В.Суворовым и где одно время даже размещалась его походная палатка. Со временем оно потеряло свое военное значение, но и до наших дней сохранило и свое место на правом берегу Еи, у самого ее устья, и свое боевое название.

Некоторые авторы сообщают об остановке отряда Чепеги в Ейском Укреплении. По мнению известного ейского краеведа Н.В.Бельцева, предположение это неверно. Чтобы расположить отряд на землях Ростовского уезда Екатеринославской губернии, а Ейское Укрепление располагалось тогда на них, необходимо было испрашивать разрешение у хозяев этих земель. А ведь рядом, прямо за Еей, была своя, родная земля. За мостом через Ею, на мысу, образованном изгибом реки, возвышался обращенный бастионами в степь, охранительный редут. Там начинались дарованные черноморцам земли.

Не останавливаясь, отряд прошел мимо Ейского Укрепления и вышел к Черному броду, узкой колонной вытянувшись по едва возвышавшейся над водой гати. Теперь только деревянный мост отделял переселенцев от своих земель. Перед мостом Чепега спешился, за ним как по команде спешились казаки. Сняв папаху и осенив себя крестом, атаман ступил на мост. Обнажив головы и крестясь, за ним двинулись казаки. Здравствуй, Кубань! Здравствуй, новая наша Родина!

 

 

Глава 3. Имя дома твоего.

Станица Староминская (бывший Менский курень) возникла в 1794 году в числе первых сорока куреней Черноморского казачьего войска. Свое название получила от поселения Мена, расположенного на реке с таким же названием — притоке реки Десны. В Мене квартировала Менская сотня Черниговского казачьего полка, которым одно время командовал сам Павел Полуботок, ставший впоследствии видным казачьим деятелем.

Наши краеведы до сих пор бьются над разгадкой природы топонима Мена. Учитель истории средней школы номер 9, ныне пенсионер П.И.Петренко обращался по этому поводу в Государственную публичную библиотеку имени М.Е.Щедрина и получил официальный ответ за подписями заведующей справочно-библиографическим отделом библиотеки П.С.Богомоловой и библиографа С.В.Калашник, которые склоняются к тому, что свое название Менский курень получил ... по городу Минску. Дело в том, утверждают специалисты, что и поселение Мена на Украине, и столица Белоруссии Минск, и город Минск-Мазовецкийв Польше расположены на речках с одним и тем же названиям — Мена.

Это утверждение нельзя признать состоятельным хотя бы уже потому, что город Минск в ранних русских летописях назывался не Минском, а Менеском. А вот гидроним, который всегда древнее топонима, заслуживает пристального рассмотрения. В романе украинского писателя Ивана Корбача «Сотники» (Киев, Украинский Центр духовной культуры, 1995 год) убедительно доказывается, что речка Мена, на которой возникло впоследствии одноименное поселение, служила когда-то своего рода границей (межой), отделявшей Русь от Дикого Поля, от печенегов и половцев. На берегах ее нередко «спалахувалы бойовiща»: кто-то бывал убит, кто-то полонен. Пленных обменивали на берегу речки, которой и дали имя Мена.

Прошли годы, и на Мене стали устраивать торжища, на которых уже обменивали не людей, а «худобу», «зброю», «одяг», «деревянi вироби». Вот тогда и появились здесь «першi оселi». Огородили место дубовым забором, с трех боков сделали земляные валы, с четвертого бока место охраняла речка Мена. Так и место то назвали — Мена. Когда это было? «Гадають, що на початку другого тысячолiття». «Це вже така сива давнина, що й уявити важко».

Мы благодарны автору «Сотников» уже хотя бы за то, что он по крупицам собрал и поведал нам сведения о Мене, почерпнув их из исторических хроник и летописей. Вот в «памятках давнього часу» промелькнуло имя менского князя Урустая. Достоверно известно, что был он из татар. Не от него ли пошли князья Глинские, что владели соседним с Меной Хоробором? Те самые Глинские, в жилах которых текла татарская (мамайская) кровь и в роду которых суждено было появиться Государю всея Руси Иоанну Грозному?

...До чего же интересно прослеживать судьбу топонима, особенно если в силу неизвестных нам причин он видоизменился, поменяв даже свой корень! В Наказе войскового правительства от 1 января 1794 года, где перечислялись все сорок куреней, намеченных к строительству по сю сторону реки Кубани, в числе прочих фигурировал Менский курень, однако в «Списках старшин, а также рядовых казаков от бывшего Запорожья», которых посылали в целях «собрания войска, устроения довлеемого порядка и прибежища бездомовных казаков» на место будущего поселения на реке Сосыке, курень почему-то был назван Минским. Была ли это описка войскового писаря или произошла естественная трансформация слова, гадать не будем. Отметим лишь, что примеры подобной трансформации были не единичны: курень Конеловский (в Наказе он назван даже Конелевским) станет вскоре Канеловским, обрусеют и многие другие названия.

Местами для «водворения куреней», как об этом пишет кубанский историк Ф.А.Щербина, были выбраны большей частью берега и излучины степных речек. По реке Ее было намечено разместить 8 куреней — Щербиновский, Деревянковский, Конеловский, Шкуринский, Кисляковский, Екатериновский, Незамаевский, Калниболотский, у Куго-Еи, притока той же реки, — Кущевский, при Сасыке, другом притоке Еи, — Минский, Переясловский и Уманский.

При устройстве своих куреней черноморцы держались традиций Запорожского коша: в каждом селении должно было быть от 30 до 80 дворов, и не меньше. Если судить «по историческим данным и указаниям А.М.Туренко», на которые ссылается Щербина, 95 дворов было поселено «у колодцев р.Сасык и в устье Куго-Еи» еще до возникновения куреней. Идет ли здесь речь о нашей станице, гадать не будем, но вот Кущевская, как известно, расположена в устье Куго-Еи, и что речь идет о ней, это точно.

Вполне возможно, что еще до возникновения Минского куреня была предпринята попытка разместить на этом месте сторожевой казачий кордон. Если это так, то место это было тщательно обследовано и потому нашу станицу не постигла участь других станиц, оказавшихся в топких и неудобных для ведения хозяйства местах, так что потребовалось даже переселение их в другие места. Так, станица Переясловская была перенесена с Сосыки на Бейсуг, а Каневская и вообще оказалась за сотни верст от места, где ее предполагалось строить. В неудобном месте оказалась и наша Канеловская.

Еще ранее предполагаемого устройства по рекам Сасык и Куго-Ея казачьих кордонов вдоль Еи, Ясеней, Албашей, Челбасов, Бейсугов, Кирпилей и азовских рукавов Кубани кочевали четыре орды ногайских татар, которые в мае 1771 года, перейдя реку Дон (до этого они кочевали в Бессарабии), самовольно заняли эти земли. Как видно из донесений Суворова князю Потемкину, на которые ссылается Щербина, самая большая из орд — Едишкульская — состояла из четырех родов, в том числе Минского (!) и Бурлацкого.

В книге Н.С.Таможникова «В степях порубежных» (Краснодарское книжное издательство, 1978 год) также упоминаются Минское и Бурлацкое колена Едишкульской орды, которые охотно последовали призыву А.В.Суворова принять российское подданство и не поддались на уговоры непримиримого едишкульского мурзы Мусы «не подчиняться Сувору». За их строптивость другой «непримиримый» — мурза Едисанской орды Мамбет — обзывал их даже «шакалами».

Мы много спорим о происхождении названия своей станицы, а разгадка, возможно, лежит на поверхности. Вполне естественная трансформация названия Менский в название Минский могла произойти, в частности, и потому, что курень выпало расположить на землях перекочевок Минского колена Едишкульской орды. Такое вот удивительное совпадение!

Есть неподалеку от Ейского Укрепления старая казачья станица Екатериновка, которую в народе и по сей день называют Бурлацкой, хотя официально это второе название и не прижилось. И мало кто задумывается о природе такого, прямо скажем, совсем не русского топонима.

Русским вообще было свойственно бережное отношение к местным названиям, особенно что касается названий рек. Так, Карасун в переводе с турецкого означает черная вода, Сасык — вонючая вода, Албаши — красная голова, Челбасы — ковш воды, Бейсуг — князева (беева) вода и т.д. Почему бы и курень было не назвать по ногайскому роду, тем более что название это практически совпадало с названием куреня в Запорожье?

 

 

Глава 4. У реки веселой.

Место под Менский курень было выбрано на реке Сосыке, но заселяться он начал по берегу речки Веселой, впадающей в Сосыку. Собственно говоря, это была и не речка вовсе, а так себе — ручеек. Однако берега его были обрывисты и во время обильного снеготаянья или после ливневых дождей ручей становился бурлив и многоводен, полностью оправдывая свое название.

Первонально казаки расселялись по правому берегу ручья, а потом перешли и на левый. Первый дом, по преданию, построил казак Григорий Скидан. На улице Красной до настоящего времени сохранился дом одного из первых станичных атаманов — Кислого, а на месте, где сейчас располагается здание администрации Староминской, до недавнего времени стоял построенный еще в 1838 году дом казака Григория Белого.

По предписанию войскового начальства курени полагалось застраивать прямыми и широкими улицами с центральной площадью посередине. Принимались необходимые меры обороны: поселения окружались глубоким рвом и земляным валом, обсаженным колючим кустарником. В нескольких местах вал прорезался воротами, которые охранялись караулом.

В Минском курене центральная площадь была названа Красной, и в 1810 году на ней была построена Христо-Рождественская церковь, самая первая в нашей станице. Из «Справочника по Ставропольской епархии» (1911 год) известно, что была она деревянная и располагала более ста десятинами причтовой земли. В составе причта было два священника, один диакон, два псаломщика (данные на 1893 год). Церковь до наших дней не дожила, была разрушена в числе других церквей в 30-е годы. Обидно, что даже фотографии ее мы не имеем, хотя снимками двух других церквей музей располагает.

На месте, где сегодня размещается здание районного музея, было построено саманное здание первого атаманского правления. Напротив, через дорогу — дом атамана. Правление в начале века было перестроено, а дом сохранился до наших дней. Расположенный на пересечении улиц, он выходит своими фасадами на самые линии улиц и не имеет никакого забора. Но тогда улицы были намного уже и все дома огораживались обычными для казачьих усадеб высокими дощатыми заборами с плотно закрываемыми воротами. Глухие ворота, как и непременно злые собаки во дворах, были внешним выражением замкнутости старого казачьего быта.

Жилые дома возводились, как правило, из самана. И хаты, и хозяйственные постройки имели двускатные или четырехскатные камышовые крыши с большими свесами (стрехой), поддерживаемыми консольными выносами балок. Кровля украшалась гребнем по коньку и ступенчатыми гребешками по ребрам, называемыми остришками, или нарыжниками. Дома с двускатными крышами имели продолговатую форму, с четырехскатными — квадратную, или близкую к квадратной, и назывались круглыми.

Обычно дом ставился в углу усадьбы, на некотором расстоянии от забора, таким образом, чтобы окна выходили на солнечную сторону. К северо-восточной, наиболее ветреной, стороне направляли глухую, без окон, стену. Иногда дома придвигались к самой линии улицы. В таком случае к ней обращалась глухая боковая стена.

Из дореволюционных строений в станице сохранились здания бывшего атаманского правления (сейчас в нем располагаются детская музыкальная школа и районный музей), конюшен для войсковых лошадей (в 30-е годы здесь размещался кинотеатр «Комбайн», который в 50-е годы назывался «Колосс» — с двумя «с» на конце, а позднее был переименован в «Победу», ныне — здание ДЮСШ), а также дома атаманов — Кислого (ныне здание службы социальной защиты), Уса (детсад по улице Петренко), Якименко (паспортно-визовая служба РОВД), купцов — Туманова (ныне налоговая инспекция), Бородина (телеателье), Смыслова (административное здание районной больницы), винная лавка Костенко (вневедомственная охрана).

Кроме центральной площади — исторического центра Староминской, были в станице и другие площади. На одной из них располагалась Покровская церковь с приделом во имя Николая Чудотворца, построенная в 1886 году. На другой — Пантелеймоновская церковь каменной постройки, воздвигнутая в 1908 году. Еще на одной, Ярмарочной, как свидетельствует кубанский историк В.А.Голубуцкий, ежегодно, 1 марта, проводилась всекубанская ярмарка, на которой производились различные торговые сделки. По этой причине некоторые из краеведов выводят топонимику названия Минского куреня из факта проведения в нем меновой торговли. Как видим, все та же «мена», только не на Украине, а на Кубани. Версия малоубедительная хотя бы потому, что были в наших краях и более крупные ярмарки.

Объективности ради надо сказать, что Минский курень развивался быстрее, чем соседние курени, и станица Староминская (курени стали называться станицами с 1821 года) изначально была одной из самых больших в Ейском отделе. На черноморских (запорожских) казаках заселение станицы не остановилось, и в 1821-1825 годах в нее влились новые партии поселенцев из Полтавской и Черниговской губерний. Поскольку окрест возникали все новые станицы со схожими названиями (Новоминская, Новодеревянковская, Новощербиновская), к однокоренным названиям прежних поселений стали добавлять соответствующие приставки. Так, Минское поселение стало называться Староминским. Были и другие приставки, и в народе появилась даже шуточная скороговорка «Старо-ниже-ново-выше­трохи-сбоку...», применявшаяся по адресу куренных поселений. До чего же неистощим народный юмор!

В 1861 году в станице Староминской насчитывалось 700 дворов с населением 4856 человек. Был питейный дом, но не было ни одной школы (первая начальная школа с одним учителем и 85 учениками открылась через два года). В станице было много лавок, духанов, но мало внимания уделялось благоустройству. Мощенных улиц не было, а при нашем жирном черноземе это означало, что летом жители задыхались от пыли, а весной и осенью вязли в грязи.

В 1869 году было принято Положение о поземельном устройстве станиц, и станичные юрты обрели более или менее устойчивые границы. Растянутая на несколько километров, Староминская занимала большую площадь и делилась на отдельные края, или концы, имевшие свои названия. К примеру, северная околица называлась Довгаливка, южная — Черноморка. Название Черноморка было дано по Кубано-Черноморской железной дороге, открытой в 1914 году.

Собственно, рядом со станицей пролегла не одна, а две железные дороги. Первая от Ейска до станции Сосык начала строиться в 1908 году и уже через год по ней пошли первые поезда. Вторая проходила от Кущевской через Староминскую на Тимашевскую, и далее на Екатеринодар. Староминская сделалась крупным железнодорожным узлом, и это еще более ускорило ее развитие.

В станице действовали (1915 год) ссудо-сберегательное товарищество, почтово-телеграфная контора, имелись три церкви, три церковно-приходские школы, два двухклассных и четыре одноклассных училища, одна гимназия, один фельдшерский пункт (фельдшер Алексей Донец). Блюстителем порядка был полицмейстер Гноевой. Мы не знаем, каким был штат местной полиции, но что порядка в станице было больше, чем сейчас, это факт.

 

 

Глава 5. Расселение и расслоение.

Однако мы забежали несколько вперед, и надо снова вернуться к началу заселения станицы. Из архивного списка первых поселенцев Минского куреня видно, что казачьи семьи были, как правило, многодетные, но в отдельных семьях были по преимуществу девочки, а это не давало преимуществ в жизни, так как земельные наделы нарезались только едокам мужского пола. Некоторые семьи не имели мужчин, а возглавлялись вдовами. Другие имели даже работников. Все это объективно способствовало усилению дифференциации в казачьей среде.

Бытующее до настоящего времени мнение, что бедность — это результат исключительно природной лени человека, является вульгаризаторским и не выдерживает критики. Имевшие место неточности в определении границ куренных селений с самого начала давали возможность казачьей верхушке беспрепятственно захватывать лучшие войсковые земли. Для ведения хозяйства нужно было иметь орудия труда, рабочий скот, лес на постройки и другие средства. Все это было в руках зажиточных казаков, а казачья беднота — серома — ничего, кроме рабочих рук, не имела, вынужденная идти в кабалу к старшинам.

Вся полнота власти на местах принадлежала атаманам, избиравшимся из числа лиц казачьего сословия, достигших 35-летнего возраста. Избирали атаманов на круге, который проводился на Петра и Павла, 29 июля. В число старшины входили также помощники атамана, судья и писарь. И хотя избиралась старшина исходя из деловых качеств, но, естественно, не из голытьбы, а только из зажиточных казаков.

Мы располагаем сведениями только о некоторых куренных (с 1842 года — станичных) атаманах. О большинстве из них ничего, кроме фамилий, неизвестно. Атаманами Минского куреня (станицы Староминской) были Антон Великий (последний атаман Минского куреня, приведший свой кош на Кубань из Слободзеи), Игнатенко, Ткаченко, Якименко, Кислый, Костенко, Сергей Климович Дмитренко (Любченко), Анисим Вукулович Сердюк, Емельян Иванович Ус.

Последним перед установлением в станице Советской власти атаманом был Костенко. В помощниках атамана перед самой революцией ходили Афанасий Горб и Никита Кожушний. Во время оккупации станицы немцами атаманом в Староминской был назначен Фоменко, а от Уманской, где размещалось атаманское правление отдела, — Трофим Исидорович Горб. По Канеловской нам известны два атамана — Сосык и Назаренко. Хуторским атаманом был Балюк.

В своих отчетах войсковые чиновники старались представить черноморское казачество как единое равноправное сословие, но на деле это было не так. Уже в Наказе по войсковому правительству от 1 января 1794 года — самом первом акте юридического оформления экономического строя и системы управления черноморскими казаками в годы их расселения по Кубани — казачья старшина была обозначена как привилегированная часть казачества с особыми, дарованными ей правами в связи с пожалованием царским правительством некоторым из старшин высоких армейских чинов.

Параграфом 19 Наказа старшинам позволялось иметь собственные хутора и мельницы, заводить леса, сады, виноградники, заниматься скотоводством и хлебопашеством, а на приморских косах даже иметь рыболовецкие заводы. Тем же параграфом им, «яко вождям, наставникам и попечителям» войска, разрешалось поселять на хуторах сродственников и вольножелающих людей, то бишь работников, определять им по штатной росписи землю. Надо ли говорить, что старшины тут же воспользовались этими привилегиями?

Процесс расслоения казачества — это тема особого разговора, и здесь мы затронули ее только для того, чтобы рассказать о предпринимавшихся время от времени попытках регулировать землевладение на Кубани. Первую такую попытку правительство предприняло в 1842 году, утвердив «Положение о Черноморском казачьем войске». Этим Положением устанавливались размеры земельных участков служившим и отставным казакам, а также чиновникам вместо пенсий. Ножницы были огромные. К примеру, генералам устанавливалось по 1500 десятин, штаб-офицерам — по 400, обер-офицерам — по 200, нижним чинам по 30 десятин на душу.

Тридцать десятин — это более трех гектар, и хотя рядовые казаки имели наделы несопоставимо меньшие, чем генералы, были они все равно немалые. Беда была в другом: для такого наделения землей требовалось иметь 4001255 десятин, а фактически было только 2842516 десятин. Вот почему в новом Положении от 12 апреля 1847 года верхние нормы наделов были несколько снижены, что, впрочем, существенных изменений не принесло.

Мы уже говорили, что многие курени, в том числе Канеловский, изначально были размещены на землях, которые относились к так называемым неудобьям. Подтапливаемый при разливе реки Еи, курень было решено перенести на более возвышенное место, где жил казак Цокура. Первым подал пример атаман Назаренко, за ним потянулись другие казаки. Перенос куреня на хутор Цокуры ускорил его развитие, но более частые срывы с мест были, естественно, в тягость. И когда в 1868 году правительство приняло решение о переселении части «неперспективных» станиц, в том числе Канеловской, в Закубанье, это переполнило чашу терпения.

Царские придворные с умным видом рассуждали о «замкнутости казачьего cословия», о том, что оно «развивает дух отдельности в государстве». На деле так оно и было, хотя идеи нового переселения были куда прозаичнее. Просто после ликвидации турецкой угрозы правительству стали не нужны казаки среди привольной степи, и их решили отправить на службу в горы, чтобы освободившимися землями распорядиться по-помещичьи.

Казаки станиц Щербиновской, Шкуринской и Канеловской, получившие приказ поголовно готовиться к переселению, возмутились: не такой благодарности они ожидали за подвиги на Кавказе. Вся Кубань прослышала о том, что после первого переселения очередь дойдет и до следующих станиц, и казаки заволновались. Направили депутацию от переселяемых станиц в Петербург с наказом дойти до царя, однако ее арестовали. Современник писал: «Раздайся в Черномории хоть один несчастный выстрел — и загорелось бы все от Тамани до Ставрополья...»

Пожара не последовало, и дело было вовсе не в том, что «несчастный выстрел» не прозвучал. Решительно повели себя в этих условиях лишь казаки-линейцы, которые, захватив полковые знамена, стали готовиться к защите от произвола. Черноморцев же удалось расколоть. Когда выяснилось, что казачью верхушку переселять не будут, старшина успокоилась. Ее настроения хорошо выразил полковник Рашпиль: «Нехай весь свит, не только Черноморию, переселяют, куда хотят, а щоб наше — боже оборони!» В критический момент последовал рескрипт царя, предписывающий заменить принудительное переселение добровольным переселением по вербовке, и Канеловская осталась на месте.

Староминскую эти треволнения обходили стороной, и она продолжала бурно развиваться. По статистической переписи на 15 декабря 1875 года в станице имелось три хлебных магазина, 11 лавок, 6 кузниц, 36 ветряных и водяных мельниц, 2 бондарные мастерские, 6 маслобойных заводов. В станице был один учитель и 49 лиц духовного звания. В общественном пользовании имелось 2100 рублей денежных сумм. В личной собственности — 1345 лошадей, 2832 вола, 5800 коров, 23820 овец и коз, 6 пасек (330 ульев).

В 1879 году Староминская имела самое большое среди станиц Ейского отдела число населения (7082 души), а станичный юрт располагал самым большим наделом. По данным на 1 января 1916 года, в станице насчитывалось 2981 казачье хозяйство с общим земельным наделом в 56559 десятин. Таким образом, на одно хозяйство приходилось 18,6 десятины земли.

 

 

Глава 6. Каменная летопись старины.

Утверждение некоторых кубанских историко о «самобеднейшем» состоянии казаков было не про нас, хотя сословная дифференциация населения ощущалась и в Староминской. Естественным образом это отражалось на различиях в жилых и хозяйственных постройках. Богатые казаки строили многокомнатные саманные, а с начала века и каменные дома, в то время как большинство казаков имело хаты в одну или две комнаты с сенцами.

Хотя саман был основным материалом с первых лет заселения станицы, более бедные казаки строили себе турлучные хаты, представлявшие собой каркас из деревянных столбов (сох), пространство между которыми заполнялось камышом, обмазанным с двух сторон глиной. Верхние концы сох соединялись в основу. Поверх основы клали одну или две потолочные балки — сволоки, поперек которых пропускались тонкие жерди — сволочки, засыпавшиеся слоем камыша. Потолок (стеля), как и стены хаты, обмазывался толстым слоем глины, смешанной с соломой. Ею же заливались полы.

Поскольку хаты, как правило, не имели фундаментов, полы — доливка (отсюда пошло выражение «поставить до долу» — «поставить на пол»)— возвышались над поверхностью земли на 20-30 сантиметров. Хаты имели чердаки с лазом из сеней, называемые, так же как и на Украине, горищами. В хатах ставились глинобитные печи (грубы), по своему типу переходные от беструбной курной печи (именно от курной печи пошло название «курень») к белой печи с трубой.

За хатой или сбоку от нее располагались все дворовые службы, а дальше начинался огород. Земля под дворы занималась так, чтобы сосед не стеснял соседа, и в станице было немало пустырей, зараставших бурьяном и колючками. Усадьбы густо засаживались фруктовыми деревьями и акациями, и хаты буквально утопали в зелени.

Говорят, архитектура нагляднее всего характеризует состояние экономического прогресса. С начала века в станице стали, как грибы, появляться дома кирпичной постройки, обладавшие высокими архитектурными достоинствами. В 1914 году, при атамане Емельяне Ивановиче Усе, было с большим размахом построено представительное здание станичного правления. Двухэтажное, с декоративным карнизом и башенкой — бельведером, оно и сегодня является главной архитектурной достопримечательностью станицы, ее визитной карточкой.

В 1989 году, при замене на здании кровли, было установлено, что старое кровельное железо изготовлялось в Нижне-Лысьвенском горном округе, на заводах графа П.П.Шувалова, и в 1900 году получило большую Золотую медаль на Всемирной выставке в Париже. Как видим, атаману Усу и его помощникам было не занимать хозяйской предприимчивости, умения доставать, или, как бы сейчас сказали, выбивать, выколачивать для станицы качественные строительные материалы.

Строил здание, бесспорно, талантливый, незаурядный архитектор. План здания имеет четкую форму, симметричное объемно-пространственное построение основных архитектурных масс сообщает ему монументальность и представительность. Центр здания со стороны улицы Красной акцентрируют парадная дверь, балкон и бельведер. Углы парадного фасада, между тем, решены ассиметрично: один — прямой, другой — скошенный, с балконом, что, однако, не нарушает целостности и уравновешенности объемно-пространственной композиции, зато лишает ее сухости и застылости.

По горизонтали здание членят тяги и филенки. Окна обрамляют декоративные каменные наличники. Фасады украшают лепные гирлянды. Четкость и гармоничность пропорций, уверенность в прорисовке архитектурных деталей свидетельствуют о высоком профессионализме зодчего и вкусе заказчика.

Со двора фасад имеет три сильно выступающих ризалита и активно взаимодействует с близлежащим пространством. Но особенно впечатляет внутреннее пространство здания, решенное как дворцовый интерьер. Великолепна парадная лестница со ступенями из чистого мрамора. Многочисленные огромные окна дают много света. Просторные коридоры, идущие вдоль продольной оси здания и переходящие в торцах в ризалиты, в любое время дня залиты солнечными лучами. Высокие потолки коридоров ритмично членятся полукруглыми арками. Стоит ли удивляться, что в настоящее время в здании располагаются музыкальная школа и музей? Здание является памятником истории и культуры и охраняется государством.

Со временем многие здания старинной постройки были перестроены, и прежнюю их планировку можно восстановить лишь по потолочной лепнине. Многие здания, которые и сегодня используются для общественных нужд, изначально строились для этих целей, причем казаками. В 1903 году казак Алексей Алексеевич Шамрай построил здания двухклассного училища, так называемой прогимназии, став ее попечителем. Два здания из четырех сохранились до наших дней. Это корпуса средней школы номер 2.

Два здания для общественных нужд и два для личных целей построил в станице казак Василий Яковлевич Шавлач. В одном из них с 1906 года размешалось одноклассное училище, с 1916 года народная гимназия, а в 30-е годы — школа крестьянской молодежи (здание не сохранилось). В другом, идентичном первому, ныне располагается ОКС. Одно из круглых зданий жилой постройки до 70-х годов использовалось для нужд образования, а в другом и сейчас располагается филиал средней школы 1. Сам Шавлач проживал в доме, который до середины 60-х годов использовался как административный корпус Староминского детского дома (ныне вспомогательная школа-интернат).

До 80-х годов использовался для школьных нужд дом, построенный для личных целей атаманом станицы Сергеем Климовичем Дмитренко. Дети занимались в классе, где на круглой лепнине на потолке были обозначены фамилия атамана и год постройки дома — 1905 — и мало кто догадывался, кому они были обязаны столь щедрым подарком.

По лепнине на фронтоне здания, где до 80-х годов располагась средняя школа 9, удалось установить родословие школы и отпраздновать ее юбилей (до наших дней здание, к сожалению, не дошло). Построил его в 1913 году атаман Емельян Иванович Ус. Возвел для общественных нужд на личные средства.

Добротно строились не только каменные, но и саманные здания, шилеванные досками. В одном из таких зданий ныне размещается туберкулезный диспансер районной больницы. А построено оно было еще в 1885 году под первое в станице одноклассное училище.

О церквах станицы мы уже упоминали. При церквах значились не только причты со своей землей, но и числились министерские училища. Так, при Покровской церкви, построенной в 1886 году, было два одноклассных училища и одна церковно-приходская школа. При Пантелеймоновской церкви, построенной в 1909 году, —церковно-приходская школа. Фотографии этих церквей можно увидеть в музее.

Особенно красива была каменная Пантелеймоновская церковь, кирпич от которой после ее разрушения пошел на строительство животноводческих помещений колхоза «Герой труда» (ныне колхоз «Кавказ»). Покровская церковь имела великолепную железную ограду. От Пантелеймоновской сохранились лишь отдельные фрагменты мраморных столпов входной двери в алтарь, от Покровской — одно из купольных наверший для креста, навратный железный крест, да фрагмент церковной ограды. Если верить народной молве, в земле покоятся главные колокола обеих церквей, спасенные прихожанами во время разрушения их в 30-е годы. Колокола живут, пока не попали в переплавку.

 

 

Глава 7. Забытые имена (1).

Колокола живут даже в земле, а вот люди уходят из жизни, и память о них с годами стирается. О многих наших, известных в прошлом, земляках сегодня почти ничего не известно или известно до обидного мало. Лет пять тому назад сотрудники районного музея вознамерились было собрать сведения обо всех станичных атаманах, поведать об их делах на пользу станичного общества, однако задача эта оказалась непосильной, так как потомки их в большинстве случаев в станице не живут, а старые казаки, которые могли бы хоть что-тоо них рассказать, ушли из жизни.

И все же несколько забытых имен удалось воскресить, вернув их, что называется, из небытия. Из книги Федора Кубанского (Федора Ивановича Горба) «На привольных степях кубанских» (Pamerson, New Jersew, USA, 1955) мы узнали, что последним атаманом Минского коша, приведшим своих казаков из Слободзеи на Кубань, был полковник Антон Великий. Сведения о нем собирали по крупицам.

В Музее Кубанского казачеества в США хранятся реликвии Кубанского казачьего войска, и среди них — белое знамя с черными орлами и надписью «За веру и верность», данное Войску Верных Казаков в 1788 году за героическое участие бывших запорожцев в боях с турками под Очаковым, голубое знамя с надписью «За храбрость», пожалованное Черноморскому Войску в 1856 году за примерную службу в войне против французов, англичан и турок в 1853-1855 годах, Георгиевское белое знамя с надписью «За отличие в Турецкую войну 1877-1878 годов». Здесь же — малые куренные знамена и значки, бывшие еще в Запорожской Сечи.

На одном из знамен можно прочитать: «Сей рапир сделан Атаманом Минского куреня Антоном Великим в 17..» (две последние цифры выщерблены картечью). Значки матерчатые, рапир Минского куреня — зеленого цвета. Эти и другие регалии до революции хранились при Войсковом штабе Кубанского казачьего войска, что располагался неподалеку от несохранившегося памятника Императрице Екатерине Второй в Екатеринодаре. После революции оказались за границей.

Сведения о последнем куренном атамане Минского куреня полковнике Антоне Великом, которые мы собрали из исторических хроник, относящихся к истории запорожских казаков, к сожалению, очень скудны и относятся, в основном, к последним годам его жизни, к так называемому персидскому походу. Уже первые годы жизни черноморских казаков на новом месте были омрачены тяготами и худыми последствиями военного предприятия, вошедшего в историю под этим названием. Возглавлял поход Антон Головатый. В нем участвовали многие казаки Минского куреня вместе со своим атаманом.

Именно из сообщений Головатого стало известно о гибели многих казаков, в том числе атамана Великого. В одной из своих реляций он сообщал, что «от сильных морских штурм» несколько казаков умерло, а число больных умножилось до 60 человек. Затем счет умерших пошел уже на десятки. Во время «большой штурмы» у Камышеватского полуострова баркас, в котором находился полковник Великий, пошел ко дну и атаман утонул вместе со всей своей командой.

Перед своей смертью, 24 августа 1796 года, Великий сообщил Головатому с острова Сары, что из ста казаков, рубивших лес под командой полкового квартирмейстера на Талышинских берегах, 39 скрылись в неизвестном направлении. Из другого сообщения полковника Великого следовало, что побег совершили казаки из команд Семена Чернолеса и Семена Порохни, причем последний «был одержим» такой сильной болезнью, что не в состоянии был даже дать показания, как бежали от него казаки.

Отряд под командой полковника Великого поймал 10 беглецов, отощавших без пищи и раскаивавшихся в своем побеге. Остальных вернуть не удалось. Бунту казаков предшествовали попытки отыскать «желательный строй казачьего уряда», как они писали в своем прошении в Черноморское войсковое общество.

Начался бунт с того, что недовольные казаки заявили свои претензии, жалуясь на то, что казна задолжала им много денег, что за возведение батарей им было выдано две бочки горячего вина, но они выпили только по три порции, а остальное вино осталось у полковника Чернышева, что для больных казаков, отправлявшихся из Баку в Россию, также было выделено горячее вино, но его получили только казаки, бывшие на одном судне с Чернышевым, а на остальных суднах вина «вовсе не видали».

Как видим, на первых порах дело обстояло таким образом, что достаточно было проявить мало-мальски справедливое отношение старшины к казакам, и оно обернулось бы миром. Однако самые что ни на есть обыкновенные осложнения были превращены казачьей старшиной в бунт. Опрашиваемых казаков «наказывали до полусмерти», претензии их не были удовлетворены, а казачью депутацию в столицу арестовали и отправили в Петропавловскую крепость. 165 казаков были приговорены к смерти через повешение, а двух казаков, не достигших 14-летнего возраста, суд постановил, «в виде смягчения наказания», прогнать шпицрутенами сквозь тысячу человек. Одного — восемь, а другого — десять раз.

Суд высшей инстанции изменил лишь степень наказания, исключив из него смертную казнь. Одни были нещадно биты кнутами, другим вырывали ноздри, на третьих накладывали клейма. Так закончился этот бунт, который можно считать последним актом славного Запорожья, его лебединой песнью. Наступали новые времена, и уже сочинялись новые песни. Предстояло заселение Старой Линии, где главную роль играли уже не черноморцы, а донцы.

...Причиной бунта, как отмечалось в донесении полковника Великого, явилась задержка казакам текущего жалованья. Из других источников следует, что многие курени не получали не только жалованья, но даже причитающихся им для переселения подъемных. Смеем думать, Минский курень не был в этом отношении исключением, и полковник Великий мог только догадываться, куда уходят казенные деньги.

На этом деле грела руки прежде всего казацкая старшина. Так, войсковой атаман Захарий Чепега уже к 1794 году имел за собой два хутора по рекам Челбасы и Кирпили, построив на них две плотинные мельницы. В том же году войсковой писарь Т.Котляревский получил разрешение на постройку двух хуторов и плотинной мельницы на реке Бейсуг. Секунд-майору Л.Тиховскому было передано в 1795 году восемь квадратных верст земли под хутор на реке Малый Бейсуг. Большие участки получили секунд-майор К.Кордовский и капитан И.Танский.

Полученные земли старшина считала вечнопотомственными и распоряжалась ими по своему усмотрению. Например, секунд-майор Евтихий Чепега продал свой хутор на реке Челбасы господину майору Федору Барсуку. Считая челбасский хутор своей неотъемлемой собственностью, Барсуки постоянно укрепляли свое хозяйство. Так, в 1808 году Федор Барсук водворил в нем 14 душ дворовых крестьян. Павел Барсук (сын Федора) прикупил в 1838 году еще 19 крестьян. В 1850 году у Павла Барсука было уже 222 крепостных крестьянина, из них 117 душ мужского и 105 женского пола, и несколько тысяч десятин пашни.

Мы называем здесь очень известные в нашей казачьей истории имена, но, как говорится, слова из песни не выкинуть. Что же до своего боевого атамана полковника Антона Великого, то у нас есть все основания им гордиться.

 

 

Глава 8. Забытые имена (2).

Следующий наш рассказ будет о людях, которые, хотя и не являлись уроженцами нашей станицы, внесли заметный вклад в ее развитие, как это было, к примеру, с последним наказным атаманом Кубанского казачьего войска Михаилом Павловичем Бабичем. Или связанных со Староминской заметными эпизодами в своей жизни, как, например, Кондрат Лукич Бардиж, один из наиболее зрелых казачьих политических деятелей в эпоху революции и начала борьбы за Казачий Присуд.

Михаил Павлович Бабич был атаманом Екатеринодарского отдела, когда по представлению наместника Кавказа его назначили в 1908 году начальником Кубанской области и наказным атаманом войска. Из всех кубанских наказных атаманов он один был потомственным казаком. Сменивший его в 1917 году Филимонов был войсковым атаманом, сменивший Филимонова в 1919 году Успенский был из линейцев, а последующий войсковой атаман, Букретов, и вообще был не казачьего сословия. Как потомственный казак, Михаил Павлович все свои силы направлял на обеспечение благоденствия казачьего населения Кубани.

Будучи наказным атаманом, он проявил себя опытным администратором, искренне стремившимся поднять культурный уровень казаков. Существует расхожее мнение о том, что состояние народного образования в начале века было весьма убогим. Оно справедливо лишь с обязательной оговоркой: положение быстро менялось к лучшему. При Бабиче во много раз увеличилось число народных школ системы министерства народного образования, а также школ, содержавшихся за счет средств Кубанского казачьего войска, появились первые ремесленные школы. Неуклонно увеличивались бюджетные ассигнования, направляемые на развитие народного образования. В целом по области на него тратилось в 10-е годы 1750000 рублей бюджетных средств, а число учащихся составляло более 5 процентов от всего населения.

В Староминской в этот период было открыто два двухклассных и четыре одноклассных училища, а с 1915 года начала действовать мужская народная гимназия. По тем временам это было очень даже немало. Если учесть, что двухклассные училища имели пятилетний срок обучения (в одноклассных дети учились три года), окончившие их слыли в станице высокограмотными людьми. Не говоря уже о гимназии с ее лицейской программой. Не случайно, когда гимназия была закрыта, это нанесло большой урон системе подготовки квалифицированных кадров, так как первая средняя школа в станице появилась только в 1935 году.

Атаман Бабич непосредственно содействовал постройке Кубано-Черноморской железной дороги, две ветки которой прошли через Староминскую, влив новые силы в ее развитие. Много заслуг его можно видеть и на других участках общественного поприща. Однако после революции Бабич вынужден был оставить свой пост и удалиться на жительство в Пятигорск, где в октябре 1918 года он был замучен большевиками вместе с генералами Рузским и Радко-Дмитриевым. Солдаты революционного полка, шедшего с Кавказского фронта, перебили старику руки и ноги и полуживого закопали в землю. Такой была плата за его общественное служение.

Противоречивой была фигура другого казачьего деятеля Кондрата Лукича Бардижа. Как крупный землевладелец, он представлял интересы помещичьего класса, защищая их в Государственной Думе всех ее созывов. После февральской революции 1917 года занимал пост комиссара Временного правительства на Кубани, но сложил свои полномочия после того, как Казачье Народное Собрание (Рада) приняло первую конституцию Кубанского края. Тогда же был избран представителем Кубани при Временном правительстве, но ему не пришлось долго занимать этот пост, так как вскоре произошел большевистский переворот и правительство было свергнуто. Бардиж стал министром в правительстве Филимонова, членом Кубанской Казачьей Рады.

Самым больным и трудноразрешимым вопросом на Кубани были отношения между казаками и иногородними. Не было единодушия в этом вопросе даже среди самих казаков: фронтовики были в оппозиции к консервативному тылу, а молодое поколение доверяло лозунгам новой власти и не разделяло опасений своих отцов, видевших в ней угрозу не только благосостоянию, но и вообще казачьему бытию. Не случайно вопрос казачьего единения был вынесен в повестку дня декабрьской сессии Краевой Рады. Призывные речи атамана Филимонова не произвели на членов Рады никакого впечатления, и тогда слово взял Кондрат Лукич Бардиж.

Выступающий образно, понятно и красочно обрисовал картину будущего Кубани, если ею овладеют большевики. Они заберут хлеб и скот, осквернят веру и храмы, заставят изменить казачьи нравы и обычаи, запретят и обесславят само казачье имя. Противостоять этому можно было только военной силой. Бардиж призвал казаков к вооруженной борьбе. Рада наградила оратора бурными аплодисментами.

Решить вопрос казачьего единения одними только речами, пусть даже пламенными, было нереальной задачей, и Бардиж взялся за дело, признанное им главным делом всей его жизни: создание казачьих вооруженных сил, использовав для своих добровольцев старинный термин «Вольные Казаки». Вскоре его отряд очистил от большевиков всю Кубано-Черноморскую железную дорогу, но его дальнейшие широкие планы были сорваны казачьими нейтралистами из Староминской. Вот как об этом вспоминал очевидец этих событий, бывший председатель правления Староминского ссудо-сберегательного товарищества Алексей Матвевич Борисовский. Приведем его воспоминания в сокращении.

Даже будучи свободной от власти Советов (февраль 1917 года), Кубань не спешила с помощью Временному правительству. Характерным в этом отношении было решение схода выборных и должностных лиц станицы в ответ на обращение представителей Кубанского войска о предоставлении войсковой казачьей силы для защиты свергнутого в Петрограде правительства. Бывший атаман станицы Анисим Вукулович Сердюк (он имел 12-летний стаж общественного служения) обратился к сходу с речью, в которой напомнил, как будучи посланным от станицы в Петербург к представителю Кубанской области Бардижу, не был допущен даже на порог и вернулся в станицу, не выполнив поручения станичного общества. А теперь, мол, мы им понадобились. «Поздно, господа хорошие, — закончил Сердюк свое выступление. — Идите туда, виткиля прийшли. Нам с вами не по дорози».

Станичный сход не поддержал просьбу эмиссаров Бардижа о помощи, и они покинули станицу не солоно хлебавши. Стоявшие в станице, недавно вернувшиеся с фронта, пластунский батальон и батарея потребовали удаления Вольных Казаков из района. По станице прошел слух, что ее обстреляют из пушек, которыми был оснащен поезд отряда Бардижа. Население станицы взволновалось, но обстрела, по счастью, не последовало. Бардиж и его сподвижники не захотели выступать против своих же казаков, план прорыва к Батайску для связи с донскими партизанами не удался, и отряд стал распадаться.

 

 

Глава 9. Скорбный казачий мартиролог.

И снова возвратимся к началу заселения Минского куреня. Создавался он, как и все другие курени, для поддержания порядка в порубежных районах Кубани, и с первых дней своих выполнял эту обязанность. Кроме того, он направлял своих сыновей, реестровых казаков, на святое дело защиты Веры, Царя и Отечества, и они никогда не останавливались ни перед какими трудностями, готовые даже жизнь свою положить на жертвенный алтарь победы над врагами.

В марте 1908 года только-только приступивший к своим обязанностям наказной атаман Кубанского казачьего войска Михаил Павлович Бабич издал приказ, предписывающий всем станичным и хуторским правлениям составить списки воинов-земляков, погибших при исполнении своего воинского долга. Так мы получили первый казачий мартиролог Кубани, своего рода Книгу Памяти, печатное свидетельство беззаветного казачьего мужества и патриотизма. В отделе редких изданий краевой библиотеки имени А.С.Пушкина хранится экземпляр этой книги с дарственной надписью известного писателя П.Степанова. В ней много казаков из станиц и хуторов нашего района. Вот далеко не полный их перечень.

Списки построены в хронологическом порядке и содержат такие данные, как имя и фамилия погибшего или умершего от ран, номер строевой части, дату и обстоятельства гибели. 4 апреля 1796 года в сражении с горцами был убит полковой хорунжий из Минского куреня Степан Сухомлинов. В июне 1804 года были убиты горцами возле Новоекатериновского кордона казаки Минского куреня Степан Бондаренко и Гавриил Матюха. 20 июня 1809 года были убиты в бою канеловские казаки 8-го конного полка Иван Щербина и Семен Жерновой. 5 сентября 1809 года близ Андреевского кордона был взят горцами в плен священник Канеловского куреня о.Федор Плохий...

Мы еще продолжим наш мартиролог, а пока расскажем об одном лишь эпизоде Кавказской войны — трагедии на Ольгинском кордоне. Заложенный в 1778 году на правом берегу Кубани, к востоку от места, где река «отпускает» от себя Протоку, кордон принимал на службу казаков многих куреней, в том числе Минского и Канеловского. По своему устройству он не отличался от других укреплений Черноморской линии и представлял собой четырехугольный редут с теплой хатой-казармой, конюшней и хозяйственной пристройкой внутри. Снаружи был обнесен валом-бруствероми неглубоким рвом, засаженным «колючкой». Гарнизон кордона состоял из 150 казаков.

В начале 1810 года гарнизоном кордона командовал командир 4-го конного Черноморского полка полковник Лев Лукьянович Тиховский — казак Новокорсунского куреня. Россия в то время находилась в состоянии войны с Турцией, военное счастье было не на стороне турок (потеря Анапы, неудачи на Дунае), и кажется, ничто не предвещало дерзкой вылазки абреков, преследующей определенные военно-политические цели. И все-таки такая вылазка состоялась.

В предрассветной тишине 18 января 1810 года четыре тысячи горцев переправились по льду Кубани и внезапно напали на кордон. Завязался неравный бой. Горцы рассчитывали на то, что, устрашившись их силы, казаки не решатся выйти из-закордонных валов, но просчитались.

Горцы тучей двигались мимо кордона в направлении Ивановки, Стеблиевки и Полтавской, где только в Ивановке им мог противостоять егерский батальон майора Бахманова. Остальные населенные пункты были не защищены. И хотя Тиховский понимал, что ждать помощи ему не приходится, остановить неприятеля могла только его команда. И он принял вызов.

Казаки вышли из укрытий, приготовившись к пешему бою. Тремя пушечными выстрелами они осадили толпу нападавших. Четыре часа бился отряд казаков и уже начал рассеивать абреков, как вдруг появилась новая их «лавина» (это под натиском ударивших в штыки егерей горцы отступили от Ивановки) и всей своей массой обрушилась на поредевший отряд Тиховского. У казаков кончились патроны, прозвучал последний выстрел из пушки. Не было зарядов, и тогда полковник первым бросился с пикой на неприятеля.

Погиб он в числе последних, изрубленный на куски. Кроме него, было убито семь офицеров и 140 рядовых казаков. Лишь небольшая группа казаков смогла пробиться к кордону. Описание казачьего подвига у Ольгинского кордона нам оставил кубанский историк В.А.Потто. Сделал он это со слов есаула Голуба, командовавшего резервом, стоявшим у Мышастовской. При первых пушечных выстрелах Голуб кинулся к Ивановке, но не застал там горцев, которые двинулись к Ольгинскому кордону на помощь своим соплеменникам. Тогда он повел свой отряд на помощь Тиховскому, но увидел близ Ольгинского страшную картину: по всему полю лежали тела изрубленных казаков.

Их останки были похоронены на утро следующего дня в братской могиле, вырытой прямо на поле битвы. Жители станицы Новокорсунской, которая была основана за год до этой трагедии и к которой был приписан Тиховский, установили в местной церкви образ на серебряном окладе в память своего земляка-полковника, а на собранные народные деньги — скромный памятник на братской могиле — каменный крест с надписью на медной табличке.

Надпись гласила: «Командиру 4-го конного Черноморского казачьего полка полковнику Льву Тиховскому, есаулу Гаджанову, хорунжему Кривцову, заурядь-хорунжему Жировому, четырем сотенным есаулам и 140 казакам, геройски погибшим на сем месте в бою с горцами 18 января 1810 года и здесь погребенным. От Черноморских казаков. Усердием Василия Вареника 1869 года».

Пятым сотенным есаулом в этом списке мог бы быть наш земляк Яков Филонов, но он скончался от ран три месяца спустя и был погребен совсем в другой могиле. Все оставшиеся в том бою в живых казаки были сильно изранены. Они были представлены к награждению Георгиевскими крестами (посмертно эта награда тогда не вручалась). Однако получили Георгия только шестеро.

Так награда обошла сотенного есаула из Минского куреня Якова Филонова. Представленный к Георгию, он не получил его, скончавшись в апреле 1810 года в лазарете. Установить это нам помог «Именной список», изданный в 1911 году по предписанию наказного атамана М.П.Бабича. Спасибо казачьей Книге Памяти!

 

 

Глава 10. Не смягчать свое сердце смирением.

Вы слышали, как настраиваются верующие на покаяние в церкви? «Господи Иисусе Христе, помилуй мя грешного», — говорят они, произнося слова молитвы. Казачество всегда было православным народом, однако казаки старались не употреблять слово «грешный», не смягчать свое сердце смирением и шли в бой, хотя и с именем Христа, твердо уверенные в своей руке и шашке.

А все потому, что воинами они становились не по призыву или подбору, а с рождения. Весь их уклад, весь образ жизни были посвящены войне, где нужна была только победа, ибо если ты сегодня пощадишь своего врага, завтра он может тебя не пощадить.

Эта мораль была главной составляющей психологической подготовки казака, его работы над собой, которая предусматривала не только физическую закалку, не только тренировку тела, но и тренировку души. Казака с детства водили в церковь и сызмальства обучали верховой езде и владению саблей. Получался своего рода сплав боевого искусства и духовного строительства. Специальная подготовка психики загружала мозг энергией, которая в нужный момент, возможно, единственный раз в жизни, когда на кон ставилась сама жизнь, выплескивалась в течении считанных секунд и приносила победу.

В районном музее имеется старинная фотография на паспарту, на которой запечатлен парад казачат — учащихся Староминского двухклассного училища. Из подписи к снимку видно, что парад принимает атаман станицы вахмистр Сердюк. Стройными шеренгами маршируют дети в казачьей форме. Впереди строя идет, отдавая честь, преподаватель Кущ. Датировано событие 10 мая 1910 года. Мы не знаем, чему оно было посвящено, но что это было настоящее событие, знаем точно. Вполне возможно, что этим построением открывались ежегодные традиционные военно-полевые учения.

Когда такая «армия» маршировала по площади, старики с любовью засматривались на свою смену. Ранняя муштровка не только не порицалась, но признавалась полезной и необходимой, ибо казачьи войска составляли авангард российской армии. За успехи в военном деле ученик мог быть произведен в «приказные» или «урядники». Особенно ежели отличался во время школьных маневров, когда у окраины общественной рощи за речкой Сосыкой собирался весь необходимый «обоз», включая полевую кухню и санитарную повозку, и староминчане сходились в схватке с канеловчанами.

На маневрах обязательно присутствовали представитель атамана Ейского отдела, атаман станицы, учителя школ, почетные старики. Казачата разбивались на сотни, командирами которых назначались прибывшие из Уманских военно-учебных лагерей казачьи офицеры. Отличившиеся на маневрах получали взамен деревянных кинжалов настоящие, в серебряной оправе, с правом ношения их в школу. И хотя вновь произведенные «приказные» и «урядники» могли быть таковыми только в стенах школы, это поощрение было предметом законной гордости не только учеников, но и их родителей.

Как видим, казаков с детства приучали к казачьей форме, и это был совсем не формальный момент, так как казаков отличало не только внутреннее содержание, но не в последнюю очередь внешний облик. Одежда кубанских казаков все время видоизменялась, но неизменно была удобна для ведения боя. До 1816 года она не была подчинена каким-либо непременным правилам и сохранялась в том виде, какой был присущ запорожцам, только с меньшей пестротой. В 1816 году линейные казаки, а с 1831 года и черноморцы, получили черкесский боевой комплекс, в который входила черкеска с нашитыми на груди напатронниками, а также бешмет, башлык, шапка-папаха, сапоги или ноговицы.

Позднее вместо напатронников стали нашивать газыри — гнезда для меры пороха, изготовлявшиеся из кости и серебра и одновременно служившие украшением. Количество газырей не регламентировалось, и отдельные франты умудрялись нашивать до 14 гнезд на каждой стороне груди. «Красота и богатство костюма заключались в том, чтобы в нем было как можно больше серебра», — писали о заимствованной у горцев форме современники.

К форме у казаков было трепетное, прямо-таки священное, отношение. Носили ее не только в походе, но и дома, а дети даже в школе. Когда впервые появились фабричные резиновые галоши, некоторые из молодых парней, не желая мириться с «дедовской патриархальностью», стали появляться в них на гуляньях, обувая галоши на шерстяные носки. Девушки при этом устраивали им настоящую обструкцию.

Особо следует остановиться на форме пластунов, составлявших, как правило, первую цепь обороны. «Это был единственный в своем роде разряд стрелков-разведчиков, предприимчивых, мужественных, неусыпных, которых могли вызвать и воспитать только известная местность и известные военные обстоятельства», — писал о пластунах кубанский историк И.Р.Попко. Ему же принадлежит очень меткая психофизическая характеристика пластуна, как, обыкновенно, дюжего, но валкого на ходу казака, тяжелого на подъем и неутомимого, не знающего удержу после подъема.

И наконец, об одежде пластуна: «Черкеска обычно обтрепанная, покрытая заплатами. Папаха вытертая, порыжелая...» Бедный наряд пластуна объяснялся исключительно тем, что разведка в камышах, по теснинам и чащобам причиняла большой урон его походной форме, так что казаку было не до щегольства. Прибавим к этому сухарную сумку за плечами, добрый штуцер в руках, штуцерный тесак и разного рода причандалия — пороховницу, жирничку, котелок, балалайку или даже скрипку и мы получим полный портрет пластуна. Не правда ли, весьма живописная картина?

А еще у казака в походе был обязательный образок святого Николая Чудотворца. Им благословляли уходящих на действительную военную службу молодых казаков их почтенные родители. Отец вешал на шею сыну шнурок с маленьким серебряным образком, сын, перекрестившись, целовал это отцовское «благословение», и преисполненный гордости отец, в полной парадной форме, вел за повод коня своего сына к станичному правлению, где их встречали атаман, его помощники, писарь, представители сборного пункта полкового округа, что размещался в соседней Уманской. Они придирчиво осматривали снаряжение молодого казака. Вокруг толпились провожатые, родственники.

После осмотра все шли к Христо-Рождественской церкви. На площади, у главных ворот церковной ограды, стоял большой квадратный стол с иконой Покрова Пресвятой Богородицы. Под открытым небом служился молебен. Призывники по одному подходили к кресту, и священник окроплял каждого святой водой. Отныне они находились под покровом своей небесной заступницы.

 

 

Глава 11. Твердо верить руке и шашке.

В аулах его звали «Бабук», его именем пугали детей, и это дало основание некоторым из современных историков обвинить его в жестокости к горскому населению, в стремлении очистить адыгейские земли от адыгов. Между тем, он просто честно делал свое дело — усмирял восставшие под знаменем ислама против русских горские племена, земли которых отошли к России еще по мирному договору с Турцией от 1829 года.

Речь идет о генерал-лейтенанте, командующем группой войск, победно завершившей в 1864 году многолетнюю Кавказскую войну, отце последнего наказного атамана Кубанского казачьего войска М.П.Бабича — Павле Денисовиче Бабыче. С 11 апреля по 8 ноября 1859 года под его руководством была построена Адагумская крепость (позднее на ее месте выросла станица Крымская, названная по имени полка, входившего в группу Бабыча), и именно с этого направления началось победоносное усмирение непокорных племен.

...От Крымска на пути в Новороссийск начинаются невысокие, изрядно облысевшие горы. В Новороссийск можно попасть или по асфальтной, или по железной дороге, обе пролегают по широкому Баканскому ущелью, а можно и более коротким, хотя и крутым путем — через Наберджаевское ущелье. В этом ущелье, на Липкинском сторожевом кордоне, 4 сентября 1862 года разыгралась кровавая драма, в ходе которой пали геройской смертью 14 наших земляков-староминчан.

Впоследствии это место назвали «местом смерти», и наречено оно было так самими горцами, по достоинству оценившими подвиг неустрашимости, самопожертвования и точной исполнительности воинского долга горсткой русских храбрецов — пластунов 6-го пешего Кубанского казачьего батальона — при отражении ими нападения на пост трехтысячного скопища воинственных натухаевцев.

Стыдливо замалчивая уроки Кавказской войны или интерпретируя их с позиций господствовавшей в нашей стране до недавнего времени идеологии, мы полагали, что живущим в составе России горским народам оскорбительна даже память об этой войне, забывая, что это память не только о русской, но и их доблести.

Еще недавно о Кавказской войне в школьном курсе истории говорилось как о постыдной бойне, которую русский царизм вел против свободолюбивых горских народов. Уничижительный ярлык, который навешивали на нее историки, накладывал черное пятно и на ее участников — наших предков. Однако почему минувшее время надо судить не по его законам, а по сегодняшним нашим понятиям? Разве войны, подобныке Кавказской, не были в 19 веке естественным делом для всей Европы?

Франция, например, и в наши дни чтит подвиг отряда иностранного легиона в сражении при Камероне, когда 60 легионеров противостояли двум тысячам защищавшим свою независимость мексиканцам, ежегодно отмечает его как национальный праздник. До чего же похож этот подвиг на тот, что продемонстрировали почти в то же самое время наши земляки. Однако мы с нашим политизированным ханжеством умудрились начисто вычеркнуть его из памяти, тогда как те же французы гордятся каждой строчкой своей истории.

Объективности ради надо признать, что политика царской России на Кавказе во многом была лишена внутренней логики, однако дело было сделано, и об ошибочности курса на инкорпорацию народов Кавказа можно рассуждать разве только с целью недопущения подобных прецедентов в будущем.

История внешней политики России в ХIХ веке заключала в себе удивительное противоречие: русская дипломатия затрачивала колоссальные усилия на создание систем европейских союзов, и тем не менее западное направление внешней политики не было для нее главенствующим, преобладали другие внешнеполитические ценности, прежде всего Восток, который притягивал к себе, как магнит, причем не только Россиию, но и другие европейские державы. Очевидно, на определенном этапе ее развития имперские устремления были для нее исторической необходимостью, шли ей во благо.

В августе 1829 года русские войска, участвовавшие в очередной русско-турецкой войне, и на этот раз спровоцированной турками, вышли к Константинополю, и турки запросили мира. 14 сентября 1829 года был подписан Адрианопольский мирный договор, по которому южная граница России на Северном Кавказе, раннее проходившая по реке Кубани, передвигалась до Черноморского побережья. В состав России включались обширные территории, заселенные горцами. Практически не ощущавшие протектората Турции, они понимали, что протекторат России будет куда более жестким, и отказывались его признать, с оружием в руках выступив против русских. Получали оружие от турок несмотря на запреты мирного договора.

...Липкинский пост располагался на входе в боковое ущелье, откуда, собираясь для набега в глубине гор, натухаевцы выходили на «оперативный простор». На этот раз на пост напал отряд из 3.000 пеших и 400 конных горцев. Завязался жаркий бой, в ходе которого погибли все казаки. Жена командира поста, сотника Горбатко, защищая труп своего мужа, была порублена на куски. Семь или восемь пластунов заперлись в казарме, им предложили сдаться, но они ответили отказом, и тогда казарму обложили хворостом и подожгли. Присутствовавший при этом мулла причитал: «Как же можно победить таких людей, если они живьем горят в огне, но не сдаются?»

Нам известны имена всех павших в этом бою героев. Помимо сотника Горбатко и его жены Марианы, это урядник станицы Староминской Иван Молько и казаки из нашей станицы Сергей Цисарский, Михаил Вовк, Яков Юдицкий, Григорий Тремиля, Семен Радченко, Михаил Линец, Иван Пича, Иван Ивченко, Федор Яковенко, Афанасий Чмиля, Роман Романенко, Филипп Дудка, Ерофей Иванский. Погибли также десять казаков из станицы Старощербиновской, девять — из Уманской и один — из Камышеватской. Все — Ейского отдела Кубанской области.

Адагумская армия Бабыча сыграла решающую роль, охраняя переселенцев, заселявших территории Закубанья. 23 февраля 1863 года в армию приехал наместник великий князь Михаил Николаевич, чтобы стимулировать активность боевых действий. Горцы решили дать еще один бой, собрав до 12 тысяч отважных духом воинов. Решающее сражение произошло 28 февраля 1863 года у реки Псекупс, горцам даже удалось смять русских, но положение спасли две сотни пластунов при поддержке 8 орудий. 5 декабря 1863 года генерал Бабыч закончил операцию по покорению Западного Кавказа, а 21 мая 1864 года окончилась Кавказская война, которая началась восстанием в 1825 году в Чечне и вскоре распространилась на весь Северный Кавказ.

 

 

Глава 12. На службе отечеству.

Основная нагрузка в войне пришлась на созданное в 1860 году Кубанское казачье войско. Свое старшинство среди казачьих войск России Кубанское казачье войско ведет по Хоперскому полку, известному еще с Азовского похода Петра Первого 1696 года, и поэтому 1860 год можно считать лишь годом формального его создания. Именно через хоперцев прослеживается боевая и духовная связь донского и кубанского казачеств.

Не случайно на Кубанское войско распространился даже Устав о воинской повинности Донского казачьего войска. Согласно штатам войско должно было выставлять в военное время 30 конных полков шестисотенного состава, два Лейб-гвардии казачьих эскадрона Собственного Его Императорского Величества конвоя, которые должны были поочередно находиться один при императоре, другой — на льготе, и конный двухсотенный дивизион. Особенно почетной считалась служба в конвое. В разное время ее прошли десятки староминчан.

В фондах районного музея можно увидеть немало фотографий наших земляков, сделанных в местах их службы (Карс, Тифлис, Ялта). В основном, они служили в составе Запорожского и Уманского полков Ейского отдела, а также образованных позднее, уже в 80-е годы, 1-го и 2-го Ейских полков. А еще есть фотографии казачьих могил, разбросанных по всему белу свету.

По войсковому положению служилый состав подразделялся на три разряда: приготовительный со сроком службы 3 года, строевой со сроком службы 12 лет и запасной, который длился 5 лет. Всего 20 лет обязательной службы как для нижних чинов, так и для офицеров войскового сословия. Служба начиналась с 18 лет. Позднее приготовительный разряд был сокращен до одного года. По достижении 21 года, пройдя годичный приготовительный разряд, казак направлялся в строевые части. Два года перед этим он находился дома, успевая обзавестись семьей и, возможно, даже стать отцом.

Уходить на службу казаки были обязаны со своими лошадьми и справленной за собственный счет экипировкой. Полная экипировка конного казака стоила в конце прошлого века 274 рубля, пластуна — 109 рублей. В перечень обмундирования казака входили бурка, полушубок с пришитыми к нему газырями, башлык (обычно белого цвета), сапоги. Казакам полагались высокие папахи: черные — парадные и серые -повседневные. Нередко обмундирование шилось в полках, чтобы обеспечить его единообразие. Форма одежды, хотя в отдельных деталях и не регламентировалась, соблюдалась, в общем-то, строго.

Приказом царя казакам разрешалось выходить на службу с шашками и кинжалами своих отцов и дедов. Казаки были вооружены пиками общей длиной около 3 м и весом в 2 кг и обязательной нагайкой. Пика имела две кожаные петли (в нижнюю казак вставлял ногу, сидя верхом на лошади, верхнюю, располагавшуюся посередине пики, надевал на правую руку). Нагайка (камча) служила не для щегольства: ею можно было с одного удара разрезать толстое сукно или перебить тонкую доску.

Казачьи шашки отличались от кавалерийских отсутствием на эфесе гарды (металлической дужки вокруг рукояти). Клинок шашки имел значительное искривление, ножны изготовлялись из дерева и обтягивались черной кожей. И шашки. и кинжалы могли быть самыми разными по размерам, но обязательно — хорошего качества. Заказы на изготовление клинков для шашек и кинжалов размещались, как правило, на Златоустовском заводе.

Главной заботой и предметом особой гордости для казака была строевая лошадь. Большинство казаков конных полков покупали лошадей за собственные средства. Но — не все. Как явствует из отчетов Кубанского казачьего войска, в 1912 году на покупку строевых коней для малоимущих казаков было израсходовано более 456 тысяч рублей, в 1915 году — почти 1872 тысячи. Хорошая строевая лошадь стоила 120-140 рублей.

Главной обязанностью казака было верно служить России. Постоянное пребывание «на стороже» вырабатывало своеобразный тип психологии казака как государственного служилого человека, независимо от того, где он служил — на Северном Кавказе или в Польше. Казака не спрашивали, где бы ему хотелось служить. Вот почему казаков хоронили не только на родовых кладбищах.

И снова перелистаем страницы «Именного списка». И снова обратимся к скорбному казачьему мартирологу. Вернемся мысленно в Отечественную войну 1812 года, в которой участвовали Черноморская гвардейская сотня и 9 пеший полк, составленный сплошь из черноморцев. Именно с выстрелов лейб-гвардейцевна Немане началась для России эта война.

Храбро сражались в ней казаки, все время находившиеся в арьергарде и практически не выходившие из боя. Не все из них вернулись домой. Смертью храбрых пали канеловские казаки 1-го сборного конного полка Максим Белый, Степан Таран и Алексей Плосконос, а из Минского куреня — казак Федор Гвоздик. Их могилы — на западных порубежных землях России.

В Бородинской битве особенно отличился хорунжий Бескровный, захвативший со своим взводом вражескую батарею. А в битве под Лейпцигом черноморцы, состоя вместе с другими лейб-гвардейцамив составе конвоя, спасли жизнь самому императору Александру, защитив его от неожиданного нападения французских кирасир. Высоко оценивая казачью удаль, Наполеон говорил: «Дайте мне одних только казаков, и я завоюю всю Европу».

А теперь обратимся к войне с персами. В 1827 году в ней погибли казаки Константин Коломиец (Канеловский курень) и Яков Шека (Минский курень), а в 1828 году — минской казак Георгий Потирянский. В различных стычках на на южных порубежных землях Империи смертью героев пали канеловские казаки Григорий Великоиваненко, Артем Лозицкий, канониры конно-артиллерийской казачьей батареи Иван Кириченко и Яков Ходак, староминские казаки Иван Свистун, Логвин Шкиль и многие другие.

А сколько казачьих могил разбросано за границей? В 1877 году на Шипке в Болгарии погиб казак из Канеловской Антон Запара. При штурме крепости Карс погибли староминские казаки из 1-го Ейского полка Антон Шкиль и Федот Головко, а их земляк, казак 2-го Ейского полка Александр Цесарский — в 1878 году при штурме укрепленной позиции Цихис-Дзири.

В 1892 году при перестрелке с персами погибли на посту Свинном староминские казаки Иван и Демьян Цигикало, а также их земляк Петр Герасименко. Канеловский казак Ефим Пономаренко был убит во время рекогносцировки левого фланга японского расположения на реке Ляохе. Староминский казак из 1-го Ейского полка Моисей Пилюк погиб в 1905 году при подавлении беспорядков в Тифлисе. Список этот можно продолжать вплоть до наших дней.

Составленный в 1911 году по решению наказного атамана Кубанского казачьего войска М.П.Бабича, «Именной список» содержал сведения более чем о шести тысячах погибших казаках и 217 погибших офицерах. Это был первый опыт увековечения памяти земляков, погибших за свое Отечество. Позднее, уже в наши дни, он пригодился при составлении краевой Книги Памяти, содержащей целый Монблан имен погибших в Великой Отечественной войне. 475 тысяч кубанцев, в том числе более 7 тысяч староминчан, принесли свои жизни на жертвенный алтарь Победы.

Слава героям Кубани!

 

 

Глава 13. Выжить, чтобы жить.

...С молебна на Красной площади казаки возвращались во двор правления, где тут же начинали строиться к походному маршу. На тротуаре, у заборов улицы Красной, группами стояли молодые парубки и девчата. Парубки восторженно выкрикивали имена знакомых конников, девчата махали разноцветными платочками. Казаки выезжали за станицу. Верст через пять переезжали через греблю Дурноцапку, и до них доносился первый удар большого колокола. Все снимали шапки и крестились.

Церковный звон означал, что скоро в церковной ограде начнут святить воду (проводы в армию приходились на «Голодну кутю» — Крещенский сочельник), но для новобранцев он олицетворялся с началом службы. В армию они уходили при полной казачьей амуниции и на своих лошадях. Сзади седла, по бокам коня, висели кожаные мешки — переметные сумы, а к задней луке седла при помощи узких ремней — тороков -привязывались саква с овсом для лошади и небольшой сундучок, в котором хранились личные вещи казака. Сверху саквы приторачивалась свернутая в трубку шинель (или бурка).

Казачьи войска применялись главным образом для разведки боем (рекогносцировки) и для преследования отступающего противника. Их действия характеризовались высокой маневренностью, стремительностью фронтовых атак и широким использованием ударов во фланг и тыл противника. Служба была нелегкая, но весьма почетная, и если кто-тоне попадал на службу по болезни или в силу каких-то физических недочетов, это воспринималось как личная трагедия.

Если в Запорожской Сечи казакам запрещалось создавать свои семьи, что служило тормозом ее развития, то в Черномории в основу народного быта было положено семейное начало и на новые земли казаки переселились с женами и детьми, хотя немало было и бездомовных одиночек, которые обзавелись семьями уже на месте. Служба, какой бы длительной она ни была, когда-нибудь да заканчивалась и казаки возвращались к мирной жизни. Если первейшей обязанностью казака на службе была защита Отечества, то в мирной жизни такой обязанностью было растить детей и хлеб.

Даже русско-японская война 1904-1905 годов не сказалась на спокойном ходе станичной жизни. По-прежнему шумели многолюдные базары и в лавках было полно всевозможных товаров, с теми же ценами, что и до войны. Справлялись богатые и веселые свадьбы, а при рождении в семье ребенка устраивались обязательные крестины. Дети казаков учились бесплатно, книги и все ученические принадлежности выдавались им за счет казны.

Урожай удавалось убрать к «Первой Пречистой». Когда обмолот заканчивался, казаки, безвыездно жившие до этого каждый на своей «царыни», возвращались на гарбах домой. Кстати, гарба и арба — это были совершенно различные транспортные средства. Арбой у горцев называлась короткая двухколесная телега, запряженная мулом или ишаком, похожая на нашу бестарку. Гарбами, на которых черноморцы приехали на Кубань из далекой Слободзеи, назывались длинные, на четырех колесах, телеги с «драбынами» — широкой деревянной защитой по бокам. Запрягались они обычно волами.

С «царыни» возвращались не пустыми, а нагруженными арбузами и дынями. Гарбу арбузов можно было продать (купить) за 1 рубль 25 копеек. Можно назвать и другие цены. Розовый шелк для свадебного наряда невесты стоил 60 копеек за аршин (на платье шло до семи аршин), кашимир — 30 копеек (на юбку уходило до девяти аршин). Модные лайковые туфли можно было купить за 2 рубля 78 копеек. Никелированная кровать с пружинной сеткой стоила 9 рублей 70 копеек.

Раз уж мы заговорили о женском наряде, остановимся на традиционном женском костюме. Назывался он «парочкой» и включал в себя кофту и юбку. Кофточки были разнообразных фасонов. Чаще их носили с выкроенными спинками до талии по фигуре. У талии пришивалась косая баска — сборка. Рукав был длинный, у плеча гладкий или сильно присборенный (кофточка с «аухлями»). Шились и свободные кофты — «матенз», которые носились поверх юбки, состоящей из 5-7 полок, каждая шириной до метра. Обязательной принадлежностью женского костюма были нижние юбки — «спидныци» из белой или светлой ткани, с кружевами по подолу.

Казаки возвращались с действующей службы со своими лошадьми, и уже в первое воскресенье после их прибытия в станице устраивался праздник, который назывался Призовой день. Это был день массовой джигитовки, лучшие участники которой получали обязательные призы, почему этот день и получил такое название. Устраивал праздник сам атаман.

Несколько лет назад художник-земляк А.Н.Чепурной, проживающий ныне в Кронштадте, согласился оформить в районном музее диораму, посвященную этому празднику. Задумке помешали организационные неувязки, и прежде всего — большой дефицит просмотровых площадей, но в музее сохранилось проектное задание с эскизами, по которым можно легко воссоздать картину празднования Призового дня.

Проводился праздник на восточной окраине станицы, на утоптанном скотом выгоне, на котором квасники и мороженщики с ночи устанавливали свои рундуки и палатки, а казаки — приспособления для джигитовки. Джигитовка начиналась с прибытием станичного начальства. Сначала брались препятствия высотой в полтора аршина, потом барьеры до двух аршин. Другие казаки показывали себя на рубке лозы, причем не скакали, а летели, как на крыльях, между двумя рядами воткнутых в землю прутьев.

А то еще, выхватив из ножен шашку, казак подбрасывал ее вверх на полном скаку и ловил одной рукой за эфес. А то, лишь чуть-чуть придерживаясь одной рукой за седло, как мяч перелетал с одной стороны коня на другую, носками сапог легонько отталкиваясь от земли. Кто-тона скаку пролезал под брюхом коня и опять садился в седло. Кто-то сидел на коне лицом к хвосту и наяривал на гармошке. А рядом скакали два коня, и на них, выпрямившись во весь рост, стояли двое казаков, держась рукой друг за друга. На плечах у них стоял третий. Стоял, ни за что не держась, вернее, держась ... за воздух.

Конечно, многое здесь зависело от лошади. Станичные казаки предпочитали иметь лошадей кавказского происхождения — карабахов и кабардинцев. Около половины лошадей поставляли на рынок богатые казачьи хозяйства, остальные закупались у конезаводчиков. Конь был для казака и другом, и братом. На действительной служили и люди, и лошади.

Основную сноровку казак приобретал на службе, особенно если приходилось понюхать пороха. В наступлении казаки действовали лавой или сомкнутой конной массой, но в обороне спешивались, отражая атаку неприятеля огнем стрелкового оружия. Завершали бой опять атакой в конном строю.

Казачьи войска применялись, главным образом, для разведки боем и преследования отступающего противника. Их действия характеризовались высокой маневренностью, стремительностью фронтовых атак, широким использованием ударов во фланг и тыл противника. Все эти качества прививались молодым казакам при прохождении службы. Не говоря уж об опыте, который они приобретали во время военных действий.

Именно эти качества должны были демонстрироваться в заключительной сцене праздника — инсценировке «похищения невесты», когда девушку умыкал абрек и ее предстояло во что бы то ни стало у него отбить. Это был аккорд всего праздника, и он всегда звучал по-ударному. Лошадь лошадью, говорили старики, но главное — это не то, что под лошадью, а то, что над лошадью. Под лошадью они разумели лошадиный помет, над лошадью — человека в седле.

Не теряю надежды, что когда-нибудьв нашем музее все же появится диорама на тему этого яркого, красочного праздника — праздника джигитовки, демонстрации казачьей сноровки и удали.

 

 

Глава 14. Роковой вопрос об иногородних.

Мы вовсе не идеализируем дореволюционное бытование на Кубани и должны признать, что, как и везде, здесь проходили сложные общественно-политические процессы. Выше мы уже говорили о проблемах, связанных с заселением Закубанья, продолжавшимся четыре года и едва не закончившимся трагедией, когда по плану графа Евдокимова было задумано переселить за Кубань шесть станиц 1-го Хоперского полка и три черноморские станицы из Ейского округа, в том числе станицу Канеловскую. Проблему разрешил рескрипт Александра II, заменявший принудительное переселение казаков целыми станицами системой вызова (вербовки) желающих.

Можно, конечно, понять трудности заселения Закубанья, однако как понять и чем оправдать планомерно проводившуюся Александром II политику заселения казачьих земель неказачьим элементом? Ко времени его вступления на престол на землях Кубанского войска проживало не многим более 3 тысяч неказаков, а к концу его царствования было уже более 180 тысяч. Именно при нем русскоподданные получили разрешение приобретать на землях войска в личную собственность дома и всякого рода строения, не испрашивая на это согласия властей или станичных обществ. Началось добровольное освоение края гражданским населением. Так возник роковой для казачества вопрос — вопрос об «иногородних».

Чтобы понятней была вся его острота, рассмотрим истроиографию вопроса. Начнем с Карамзина, который писал, что имя «казак» означает «вольницу, наездников, удальцов, но не разбойников», как это слово переводилось с турецкого. Оно без сомнения не было бранным, ибо им назывались мужественные люди. И хотя первое упоминание о казаках в русских летописях мы находим только под 1444 годом, кажется, что понятие «казак» жило в сознании народа вечно. Во всяком случае в героическом былинном эпосе, восходящем еще к Киевской Руси, одним из самых значительных и привлекательных защитников русской земли был «старый казак да Илья Муромец, Илья Муромец да сын Иванович».

За службу надо было платить, и одним из способов вознаграждения казаков стала передача им «в кормление» определенных земель и целых территорий. «Соборное уложение» царя Алексея Михайловича имело специальные статьи о казаках, которым запрещалось продавать или сдавать свои вотчинные земли. Так формулировался основной принцип казачьего землевладения — неприкосновенность полученного в пользование от государства земельного фонда. На Кубани казакам нарезались паи, и в этом не было бы никакой беды, если бы офицеры и чиновники, получавшие земельные участки в собственность вместо пенсии, не продавали их и земля не уходила на сторону. В результате изменялись даже границы казачьих поселений, определенные Положением 1862 года.

Принимая во внимание стесненность кубанских казаков в земельном отношениии и воздавая им должное за труды и лишения, понесенные во время завоевания Закубанья, Александр III закрепил в 1869 году за Кубанским войском в вечное пользование земли, занятые ими на основании Положения 1862 года. Грамота об этом стала главным документом кубанского казачества на право владения землей. И — основным камнем преткновения при решении земельного вопроса в дальнейшем.

Положением о поземельном устройстве кубанских станиц 1869 года подтверждалось, что станицам полагается «по 30 десятин на каждую из состоящих и записанных в них мужского пола душ казачьего сословия». Впрочем, Ленин, рассматривая казаков и сравнивая их положение с общим положением крестьянства, называл богатыми только тех, кто имел свыше 30 десятин земли, каковых насчитывалось в целом по России «всего 0,6 млн. дворов», что составляло двадцатую часть общего их числа.

Ленин оперировал материалами «Статистики землевладения 1905 года», по которым выходило, что на один казачий двор приходилось по 52,7 десятины земли. Но «Статистика землепользования» учитывала только земли донского казачества и не учитывала земли кубанского, а они наверняка бы повлияли на общие показатели, естественно, в сторону их уменьшения. Просто Кубань не располагала достаточным земельным фондом.

Староминская в этом отношении выгодно отличалась от других районов Кубани. Даже наружный вид станицы свидетельствовал о неограниченном земельном просторе. Земля под дворы занималась так, чтобы сосед не стеснял соседа. В личном пользовании казаков насчитывалось 56 тысяч десятин пахотных земель. Кроме того, у станичного общества имелась земля под Ейском — 2900 десятин и в Нагорной полосе — 6661 десятина. Эта земля в «паевой надел» казаков не входила, а сдавалась в аренду. Выручка за нее шла в станичную казну.

Были еще и так называемые ничейные угодья. По берегам Сосыки и Еи, по балкам и закутам находились камышевые плавни юрта, которые в пай не наделялись и в наймы с торгов не отдавались, как это практиковалось с некоторыми участками общественной земли. Камышовые заросли принадлежали всему станичному обществу, а поскольку камыш, как строительный материал, играл огромную роль в казацком обиходе, это было большое богатство.

Косить камыш разрешалось всем, но только организованно, начиная с 1-го сентября, или, как тогда говорили, на Семена (святой Симеон Столпник). Камыш был нужен, чтобы огородить баз, покрыть крышу хаты, шел на устройство турлучных стен, применялся при заливке потолка — «стели». В фондах музея есть немало фотографий старинных казачьих хат с камышовыми стрехами. Вот хата 1850 года постройки, принадлежавшая георгиевскому кавалеру уряднику Семену Шипитько, 1845 года присяги. А вот и еще более старая, 1841 года постройки, принадлежавшая Анастасии Костенко.

Есть, естественно, и более поздние фотографии с домами под черепицу или железо. Сразу за домом располагалась саманная летняя кухня, отапливаемая, тем не менее, зимой. Посреди двора — обязательный деревянный амбар, тоже крытый железом. По подворью бродят сотни кур, уток, гусей, индюков.

Благоденствие это шло от земли, а еще — от усердия тех, кому она принадлежала, кто ее обрабатывал. И вот этой землей предлагалось поступиться, чтобы наделить ею пришлый люд станичного общества. Кому, скажите, это могло понравиться?

 

 

Глава 15. Роковой вопрос о самостийности.

Именно отношение к земле стало тем оселком, на котором впоследствии взросла идея казачьей самостийности, проявилась практика национального эгоизма. Покажем это на примере всего лишь двух событий, хронологически последовавших одно за другим в 1918 году. В обоих событиях, пусть и не на первых ролях, участвовали наши земляки.

Март 1918 года. Вытесненная с Дона Добровольческая армия мечется в переполненных красными войсками кубанских степях, тогда как кубанские части оставляют свою столицу, а фактически военную базу, Екатеринодар, не оказывая частям Корнилова должной поддержки. По логике войны требуется объединиться, чтобы противостоять красным, однако об объединении нет и речи. Вернее, речь ведется, но на каких условиях?

В станице Ново-Дмитриевской, на квартире генерала Корнилова, назначена встреча Кубанского правительства с руководителями Добрармии, на которой ставится вопрос о вхождении всех кубанских частей в Добрармию, но кубанцы упрямятся, пытаются сохранить эти части за собой, и только ультиматум Корнилова, пригрозившего, что он уведет добровольцев в горы, заставляет их уступить здравому смыслу. А как быть с Кубанским правительством? Здесь переговорщики непреклонны: Кубанская Законодательная Рада, Войсковое правительство и Войсковой атаман должны продолжать свою работу.

В составе Кубанской Рады значится староминчанин, полковник Д.Г.Галушко. На музейной фотографии он проходит как член технического совета Кубанской Рады, по другим данным, он — руководитель контрразведки. В 1916 году Дмитрий Григорьевич Галушко командовал 3-им Черноморским полком и был награжден командующим Кавказской армией георгиевским золотым оружием с надписью «За храбрость».

Август 1918 года. Второй кубанский поход генерала Деникина (Корнилов убит во время штурма Екатеринодара) оказывается успешным, и генерал вместе с войсковым атаманом под звон колоколов въезжает в город. Необходимо приступать к устройству государственного управления, и кубанцы тут же сталкиваются с «добровольцами» на выработке «Проекта организации власти». Их позицию выражает один из самых крайних представителей самостийной группировки член Кубанской Рады С.Ф.Манжула: «Чтобы у нас были свои законы, чтобы была своя экономическая политика, чтобы была своя армия, чтобы не было чужих чиновников». Слово в слово излагает идеи Казачьего Присуда.

О Казачьем Присуде стоит сказать подробнее. Понятие это зародилось среди донских казаков, которые отождествляли его с данным им Господом Богом правом владеть Старым Полем, берегами Дона и Донца «с верху до низу» и «с низу до верху». Однако эту идею надо понимать шире — не случайно за нее боролись не только Донские, но и Кубанские, Уральские, Семиреченские казаки, и не только казаки, но и казачки.

О борьбе за Казачий Присуд уральцев и семиреченцев писал в своем романе «Чапаев» Дмитрий Фурманов, отмечавший, что казаки защищались до последних сил, от старого до малого, даже женщины. Не побежденные красными, борцы за Казачью Идею тысячами эмигрировали за границу, где продолжили борьбу, но уже иными средствами. Вот только один тому пример.

В первую мировую Александр Михайлович Ионов служил генерал-майором. За храбрость и мужество был награжден орденом святого Георгия 4-й степени и именным золотым оружием. После развала Русской армии привел свой 2-й Семиреченский полк домой, но был арестован большевиками. Казаки освободили его и избрали на круге Войсковым атаманом. Как атаман, возглавил борьбу за Казачий Присуд в Семиречье. После поражения от красных эмигрировал вместе со своим полком в Канаду, а затем в США. Защищал идеи Присуда в эмигрантских изданиях, в Вольно-казачьем движении. Умер в 1950 году в Нью-Йорке.

Сведения о Николае Макаровиче Дмитренко, во всяком случае, о кубанском периоде его общественной деятельности, очень скудны. Родился он 6 декабря 1900 года в Староминской, рано остался без отца, служил в Запорожском казачьем полку, вместе с которым ушел в эмиграцию. Целиком и полностью разделяя идеи казачьей самостийности, не изменил им и за рубежом. В Югославии он одним из первых примкнул к Вольно-казачьему движению, до конца оставаясь его жертвенным энтузиастом.

Вольно-казачье движение представляло из себя эмигрантское политическое движение казачества за право не только на самостоятельное культурное развитие, но и политическую независимость в стране, которая бы объединила всех казаков и называлась бы Казакией. Не будем судить об исторической обоснованности этой идеи, скажем лишь, что питалась она памятью о былой независимости, сознанием этнической и бытовой особенности казаков, стихийным влечением разрешить все насущные общественно-политические вопросы самостоятельной казачьей волей.

Старинный термин «Вольные Казаки» был заимствован сторонниками идеи из древних актов, где им обозначались те из казаков, которые не были связаны никакими служебными обязательствами перед властями. Вольно-казачье движение основывало свою деятельность на пропаганде особых корней казачества, которую вело с помощью журналов «Казакия», «Вольное казачество», газеты «Казачий Вестник». По свидетельству очевидцев, живая, талантливая проповедь идей, скрытых в глубине казачьих душ, воспринималась во многих случаях, как откровение свыше.

И все же движение имело как своих сторонников, так и противников, и в результате провокации со стороны политических противников Дмитренко перенес жестокие истязания в белградской полиции и в начале 1939 года был выселен в Польшу. Во время войны он находился в Германии, откуда в 1947 году эмигрировал в Аргентину. Здесь он участвовал в создании Казачьего Союза и много лет был его атаманом. Активно сотрудничал в журнале «Казачья жизнь — Казаче Життя». Умер в 1961 году. Похоронен в городе Берасатеги (Аргентина).

Судя по характеру разногласий в Вольно-казачьем движении, Дмитренко примыкал к его радикальному крылу, оппозиционному основному ядру движения. Не случайно вскоре движение распалось на несколько самостоятельных групп. И хотя после окончания второй мировой войны группы удалось объединить, единодушия хватило не надолго, и старые противники вновь разошлись.

Еще в большей степени Дмитренко противостоял сторонникам единой и неделимой России, которые, как утверждали лидеры Вольно-казачьего движения, «не брезговали никакими провокациями, привлекая на помощь даже агентов национальной полиции». Это были внутренние противоречия между нашими соотечественниками за рубежом, и мы им не судьи. Что же до националистических устремлений таких, как Дмитренко, то они были окрашены кровью поражения казаков в борьбе за Казачий Присуд, и поэтому оставим эти устремления на их совести.

 

 

Глава 16. Забытые имена (3).

И еще об одном нашем земляке, и тоже по фамилии Дмитренко, хочется рассказать — о Дмитренко (Любченко) Сергее Климовиче. Откуда пошла эта вторая его фамилия, никто сказать уже не может, но что она была славная фамилия, это бесспорно.

Упоминание о нем мы находим уже на первых страницах повести Ф.Кубанского «На привольных степях кубанских», в сцене проводов молодых казаков для прохождения действительной военной службы. Участие в проводах принимает станичный атаман Дмитренко. Поскольку действие это приходилось на 1905 год, можно сделать вывод, что в этом году он уже был атаманом.

Как утверждают внучки Дмитренко, Меланья Степановна Бочкарь и Анастасия Степановна Глушко, атаманом он избирался дважды, то есть мог прослужить им до 1909 года, когда атаманом был избран Емельян Иванович Ус. Впрочем, и Бочкарь, и Глушко уверяют, что атаманом их дед был в последние годы перед революцией (Ус прослужил атаманом до 1916 года), за что, мол, и был арестован и даже приговорен к расстрелу. Это противоречит общеизвестным фактам, так как последним атаманом был Костенко, да и по возрасту в 1916 году Дмитренко не мог быть атаманом, так как к тому времени ему было уже около пятидесяти, а атаманом избирались лица в возрасте до 35 лет.

Арестованный по подозрению в связях с отрядом бело-зеленых, которым командовал полковник Дрофа, он дожидался своей участи в карцере, оборудованном в подвале дома бывшего атамана Кислого (ныне здание районного управления социальной защиты), напротив ревкома, расположившегося, как водится, в здании бывшей управы. Между зданиями имелось сообщение в виде подземного хода через дорогу. На допросы и с допросов арестованных водили по подземному ходу.

По иронии судьбы сын Дмитренко, Степан, служил ординарцем у одного из красных командиров и охранял арестованных. Накануне вынесения отцу приговора он как раз находился в карауле. И тут случилось ЧП: будучи подкупленным, его друг и сменщик выпустил одного из арестованных. Подозрение пало на Степана, и его посадили рядом с отцом.

Оба ждали расстрела, и отец, видя столь роковую несправедливость, добился свидания с ревкомовским начальством, умоляя его разобраться в случившемся. Убеждал, что сын не мог пойти на подкуп (не такого он рода), что, если бы он выпустил кого из арестованных, то освободил бы, наверное, отца. Доводы Сергея Климовича не убедили начальство, и тогда он попросил устроить очную ставку Степану и его сослуживцу, на которой последний сознался в оговоре своего друга. Степана отпустили, а отец продолжал ожидать неизбежной участи.

Последнюю свою ночь он провел в подвале лавки купца Бородина (нынче складское помещение магазина «Мебель»). Облачился в чистую рубаху, прочитал молитву. На расстрел его повели вместе с другими арестованными. Поставили у выкопанного за зданием лавки рва, дали по шеренге одну или несколько очередей из пулемета. И тут на коне прискакал гонец из ревкома с известием о помиловании.

Среди помилованных были, в частности, женщина с грудным ребенком на руках, мой дед по матери, казак Антон Зиновьевич Великий, и бывший атаман станицы Сергей Климович Дмитренко. За него ходатайствовала депутация казаков, собравшая 99 подписей станичников.

Заложников брали за якобы имевшее место пособничество скрывавшимся в плавнях бандитам. Расправлялись с ними без суда и следствия, по-бандитски. Да и какой тут мог быть суд, если в ревкоме было налицо моральное разложение? Продкомиссар вместе с военным комиссаром пьянствовали, а расстрельную, комендантскую роту возглавлял лавочников сын, прапорщик Васька Бугай.

Именно тогда (в мае 1920 года) сгинул без суда и следствия мой прадед по матери Иван Петрович Гавриш. В заложники его взяли вместе с зятем, моим дедом, да видать, все же разобрались, что Великий никак не мог быть отнесен к зажиточным казакам, так как имел шесть дочек, и ни одного сына, и деда отпустили. А прадеда и след простыл. Отыскать его можно, разве что, по выщербленной пулями стене старого строения на Базарной площади, переоборудованном впоследствии, уже в наши дни, под пивбар.

Сергей Климович смирился с неизбежной участью, но авторитет его был столь велик и непререкаем, что смерть его пощадила, даровав ему еще девять лет жизни. Остальных заложников — 83 человека — порешили из пулемета, установленного на тачанке. Уж не этот ли пулемет стоит сейчас в нашем музее как историческая реликвия?

Решением ревкома было совершено неправедное дело, и мы не знаем, как бы события развернулись дальше, если бы в Староминскую не прислали нового председателя ревкома, Трофима Титовича Семенного. Тот быстро разобрался в ситуации, и на свет появился приказ по ревкому, который мы приводем с небольшими сокращениями.

«...Означенные люди, — говорилось в его преамбуле, — пробрались на командные должности в воинские части органов Советской власти и всячески вели подрывную работу...» И далее: «За расстрел семей казаков, никогда не являвшихся кулаками, а также другую подрывную работу, бывшего начальника гарнизона — есаула Петрова И.Ф., бывшего командира конной сотни — прапорщика Бугая В.К., бывшего командира пешей сотни — прапорщика Селикина А.Г. — расстрелять». Приговор был приведен в исполнение, о чем население станицы было оповещено через расклеенные по улицам афиши.

Умер Сергей Климович в 1929 году. Его жена, Прасковья, пережила своего мужа на несколько лет. От них остались дети: дочери — Устинья, Елизавета, Василина, Домна и сыновья — Исай, Степан и Василий. Проследим за судьбой уже упоминавшегося нами Степана и старшего из сыновей Сергея Климовича, Исая.

Жену Степана Сергеевича звали Анна Ефимовна. Ее отец, дед Меланьи и Анастасии по материнской линии, Ефим Пантелеймонович Балаклиец, был станичным судьей. Он изображен на фотографии членов станичного общества — станичной старшины при атамане Е.И.Усе, что хранится в фондах музея.

Степан и Анна прожили свою жизнь в любви и согласии, воспитав семерых детей, внуков Сергея Климовича. Сам Степан многие годы работал счетоводом в колхозах имени Ларина и имени Гамарника. Уже и колхозов этих нет на карте района, а старожилы помнят о нем, отзываются с неизбывным уважением.

А еще в музейных фондах имеется фотография участника Парада Победы 24 июня 1945 года в Москве, старшего сына Сергея Климовича, Исая Сергеевича Дмитренко. Как видим, сыновья не испортили породу, которой так гордился бывший станичный атаман, защищая неправедно осужденного Степана: «Нэ такого вiн роду». Воистину казачьему роду нэма переводу.

 

 

Глава 17. В борьбе за казачью идею (1).

Вы пришли в музей и с волнением разглядываете музейные экспонаты. Вот перед вами плуг, много потрудившийся на своем веку, прежде чем занять свое место в музее. Подобных реликвий у нас немало, а реликвии волнуют особенно сильно.

Но вот музей посетили студент из Португалии Жоаким Кастро и студентка из Франции Мари Фортэне, и их не заинтересовали наши реликвии, зато в неописуемый восторг привели плакаты 20-х годов. Особенно карикатуры на Врангеля, которые они определили как соцарт. Каждый видит прошлое таким, каким он хочет его видеть.

Во многих музеях в последнее время свершился тихий, но решительный переворот: гордые и помпезные экспозиции послеоктябрьского периода были объявлены вдруг ненужными и стали оперативно перестраиваться. Мы не пошли по этому пути и оставили зал истории советского периода без переделки. В конце концов это наша история, так зачем же ее переделывать?

Впрочем, отдельные стенды мы решили дополнить. Скажем, очень уж скромно были раскрыты у нас темы большевистских репрессий, расказачивания, никак не была раскрыта тема борьбы за Казачью Идею, за Казачий Присуд. Было бы, однако, чем дополнять, а вот потеснить отдельные стенды было нетрудно. Так мы и сделали, причем без малейшего ущерба демонстрационным возможностям: чуточку свернули экспозицию и развернули на освободившихся площадях выставку старинной фотографии казачьей тематики. Хоть таким образом восполнили явный пробел.

Вот на фотографии атаманы станиц Ейского отдела, и среди них — атаман станицы Староминской Емельян Иванович Ус. Вот портретный снимок молодого казака Дрофы. Того самого Дрофы, который дослужится до звания полковника и будет насмерть сражаться с красными, воюя за свою, «белую» идею. Что мы знаем о своем земляке? Что мы знаем об его Идее?

В документальном повествовании о чекистах Кубани («Найти и обезвредить», Краснодарское книжное издательство, 1985 год) он, как водится, назван бандитом. В книге не без ложной патетики рассказывается о героических деяниях чекиста Григория Галатона, который в начале 1921 года с мандатом губчека был командирован в Ейский отдел с поручением обезвредить действовавшие в округе отряды бело-зеленых. Воевал он с ними до апреля 1922 года, когда в одной из схваток был ранен и отправлен в госпиталь.

Нет, он не гонялся за белыми по плавням, а с помощью «надежных» помощников — сдавшихся или просто вернувшихся из плавней казаков — выявлял места нахождения отрядов, их численность, предотвращал их набеги на станицы и железные дороги. Так, по его разведданным отряд красноармейцев окружил и разгромил на хуторе Ляха между Староминской и Уманской «банду Дрофы». Вот и все о нашем земляке, о котором до сих пор в народе ходят легенды.

Смерть Дрофы могла прийтись скорее всего на 1921 год. Именно в это время в Ейском отделе действовали «банды» Лубенца (более 150 сабель при 10 пулеметах) и Сидельникова (в 25 сабель). Одна — в районе Кущевской, другая — Новощербиновской. Не много, если верить храброму чекисту и его добровольным помощникам.

Нас интересуют прежде всего сведения о своем земляке, но их, к сожалению, в книге нет, зато они имеются, и в большом количестве, в прекрасном романе Бориса Крамаренко «Плавни». Понимаем, что в художественном произведении обязательно присутствует вымысел, и все же большинству эпизодов в «Плавнях» можно верить, так как связаны они с существовавшими в жизни личностями. Впрочем, об этом мы поговорим ниже, а пока остановимся на основных моментах противоборства красных и белых, следуя событийной канве романа.

Итак, в Староминском ревкоме работает заведующим финотделом некто Бровко. По документам он — младший урядник, служивший у красных писарем при штабе пехотного полка и демобилизованный из армии по болезни. На деле — белый генерал Алгин.

В первых главах романа он встречается с начальником гарнизона, а на деле — своим адъютантом, есаулом Петровым, чтобы обговорить с ним план восстания против красных. Во время разговора выясняется, что против красных воюет, и вполне успешно, отряд полковника Рябоконя. Есть в резерве у белых еще бригада полковника Сухенко, расквартированная, прибыв с фронта, в ряде станиц со штабом в Каневской. Алгин поручает есаулу связаться с Сухенко и переместить его штаб в Староминскую. О Дрофе пока — ни слова. Но и без того видно, что силы у белых значительные.

О Дрофе мы впервые услышим в следующей главе романа, и не только услышим, но и побываем вместе с нарочным Петрова в его лагере в плавнях. Что такое плавни? Это топкие болота, большие и малые бочаги среди саженных зарослей, зыбучие трясины, покрытые зеленой травой. И — камыш, камыш, камыш на десятки верст. Почему именно плавни дали название роману? Лично мне этот вопрос не кажется риторическим.

К чести автора романа, он нигде не называет Дрофу бандитом. Только — полковником. Как, впрочем, и других действующих лиц из стана врага — полковника Гриня, отряд которого скитается в Челбасских плавнях, полковника Сухенко, есаулов Гая и Петрова, генерала Алгина. Уважать противника — как разучились мы впоследствии этому качеству!

О силах белых говорит хотя бы такой эпизод. Чтобы ослабить станичный гарнизон, Петров отправляет сотню красного командира Хмеля в лапы Гаю, занявшему до этого хутор Черныша. Сотня Хмеля только потрепала разведку Гая, а тот в это время занял Канеловскую, вырубив там продотряд и взвод местного гарнизона. Этот трагический эпизод имел место в действительности.

И здесь впервые (во всяком случае, на страницах романа) собираются все действующие лица с «вражеской стороны» — есаул Гай, полковник Рябоконь, полковник Дрофа, генерал Алгин. На встрече генерал поручает есаулу Петрову использовать тактический успех красного гарнизона Староминской, выбившего конную разведку Гая, в свою пользу, спровоцировав ревком на расстрел заложников. На этом эпизоде мы уже останавливались.

Вновь назначенный председатель ревкома Трофим Титович Семенной быстро разобрался в ситуации и строго наказал виновных. Начальника гарнизона Петрова расстреляли, однако генерала Алгина арестовать не удалось, и он ушел к полковнику Дрофе в плавни. Полковник Дрофа и есаул Гай попытались было спасти Петрова, но без помощи комбрига Сухенко сделать это было трудно, практически невозможно, а боевой офицер Сухенко вряд ли бы согласился рисковать ради штабного хлыща.

Дрофа ушел из станицы, поклявшись войти в нее во главе своего отряда. Увы, обстоятельства резко менялись. Открытое выступление против красных вскоре стало немыслимым, и возвращение Дрофы домой — верхом на своем вороном — стало проблематичным.

 

 

Глава 18. В борьбе за казачью идею (2).

Положение белых становилось все более незавидным, они терпели поражение за поражением, хотя случались и тактические успехи. Так, Сухенко удалось разоружить гарнизон в Староминской и даже навлечь подозрение на предревкома Семенного в измене. Но вскоре Сухенко разоблачают, и он убывает со своей конвойной сотней из станицы. Перед этим получает письмо от генерала Алгина с предложением должности начальника штаба.

Размещался штаб на хуторе Деркачихи, близ Староминской. И здесь мы вновь встречаем всех интересующих нас лиц: есаула Виктора Мартыновича Гая, полковника Анатолия Николаевича Сухенко, генерала Аркадия Львовича Алгина. И, естественно, Марка Сергеевича Дрофу. Развязка уже близка, а с ней — и конец романа.

Нас особенно интересует полковник Дрофа, его последний бой с Семенным, но до этого мы попробуем проанализировать причины неудач белых. Начнем с того, что в ночь на 5 июля 1920 года в ставке барона Врангеля в Крыму прошло совещание командующего «Русской армии», на котором было принято решение о наступлении против красных. Силы белых были истощены, и это решение было самоубийственным.

Так называемый Кубанский десант под командованием генерала Улагая должен был высадиться в районе Приморско-Ахтарской, имея задачей соединиться с повстанцами генерала Алгина, создать новый фронт на Кубани и двинуться на Ростов. Планам этим не суждено было сбыться, но дрались белые не за страх, а за совесть, в том числе — части генерала Алгина.

Генерал сильно приблизил к себе Дрофу, сделав его помощником командующего армией, которую, правда, еще только предстояло создать. Честолюбивый полковник принял это предложение как должное, доказывая свою доблесть успешными рейдами против красных.

Вот каким рисует Дрофу писатель: рослый, рыжеватый, с гладко выбритым лицом и холодным взглядом светло-серых глаз. И — осторожен как кошка. По собственному его признанию, он не любит неожиданностей, потому и осторожен. Однако в бою безрассудочно смел, а в общении с коллегами-офицерами прям и принципиален. Так, он в открытую схватился с Сухенко, когда тот из-забабской юбки (своей любви к староминской учительнице) чуть не поплатился своей головой.

А еще Дрофа весьма умен. Он прекрасно понимает, что если большевики бросят на Южный фронт все, что смогут снять с Польского, положение Врангеля окажется катастрофическим. Офицер чести, он не уедет с Алгиным и Сухенко в Крым, когда красные возьмут Нижнестеблиевскую и к морю еще можно будет пробиться плавнями. Останется в плавнях.

Бой между красными сотнями Семенного и отрядом Дрофы произошел на рассвете. Зная, что, приметив его, Семенной обязательно вырвется из общей свалки и помчится к нему, он намеренно стал в стороне, на вершине небольшого кургана. И не ошибся: Семенной поспешил к нему. Кто знает, чем бы обернулось это противостояние двух равных по силе духа воинов, если бы полковнику, попадавшему за сто метров в копейку, не помешал выстрелить его ординарец.

Чекист Галатон «воевал бандитов» в 1921-1922 годах, а Дрофа погиб в октябре 1920-го, и в актив Галатона разгром «банды Дрофы» был записан, что называется, для пущей важности. Вот почему в повествовании о чекистах об этом сообщается скороговоркой, всего одним абзацем. О Дрофе можно было сказать и больше.

Дрофа погиб, сознавая, что погибнет, а значит — как герой. В народной памяти он остался как смелый и справедливый казачий деятель, терпеливо относившийся к заблуждениям земляков, давая им возможность одуматься и покинуть ревкомы. Таким он встает перед нами на страницах «Плавней». Честную, правдивую книгу написал Борис Крамаренко. Недаром ее высоко оценила литературная критика 30-х годов.

Мы пользуемся экземпляром «Плавней», подаренным музею Трофимом Титовичем Семенным, посетившим Староминскую в 1986 году. До приезда в нашу станицу он вел оживленную переписку со следопытами из Дома пионеров и в сохранившихся с той поры письмах охотно рассказывает о живых прототипах героев «Плавней», подтверждая достоверность описанных в них людей и событий.

Сам бывший чоновец, Крамаренко хорошо знал обстановку на Кубани после 1920 года — установления в крае Советской власти. Но писал он не только о борьбе с бандитами. И здесь мы должны снова коснуться сложных политических процессов, которые проходили на Кубани в 1918-1920 годах.

Первые дни революции почти не нарушили старинный распорядок жизни кубанских станиц, а лишь породили надежды на облегчение тягот военной службы, на возрождение древних представительных учреждений, да на справедливое решение земельного вопроса. Решающее слово здесь должна была сказать Кубанская Рада. На Раду съехались не только представители станиц, но и делегаты войсковых частей, так что она была правомочна решать вопросы от имени всего населения края.

В повестку дня Рады встали вопросы создания нового политического порядка, перераспределения земельных фондов, примирения интересов коренных иногородних («городовиков») и казаков. По первому вопросу Собрание постановило возродить старинное народоправство, избрать краевое правительство во главе с атаманом. По земельному вопросу было решено до минимума ограничить частное землевладение, создать фонд для малоземельных. Труднее всего оказалось создать условия для конструктивного диалога с иногородними, которые подчинялись только партийным директивам и считаться с казачьими правилами и традициями не желали.

Рада завершила свою работу исполнением кубанского гимна «Ты, Кубань, ты наша Родина», впервые исполненного как гимн. Однако своих целей она не добилась. Прежде всего не удалось добиться единения с иногородними. Параллельно с Радой в Екатеринодаре заседал съезд Советов рабочих, крестьянских и казачьих депутатов, который признал власть Советов, приведя, таким образом, к двоевластию.

Были созданы «паритетная» Законодательная Рада (46 казаков, 46 иногородних и 8 горцев) и «паритетное» правительство (5 казаков, 5 иногородних и 1 горец). Предложили войти в состав правительства К.Л.Бардижу, но он отклонил это предложение, взявшись за формирование казачьих вооруженных сил. Чем закончилось это предприятие, мы уже говорили. Расскажем, чем оно закончилось лично для него.

Когда староминские нейтралисты не пропустили его отряд на воссоединение с партизанами Дона, отряд стал распадаться. Незадолго перед падением Екатеринодара, в феврале 1918 года, он с двумя сыновьями и группой офицеров, пошел через горы в Грузию. Он не был уверен в личной безопасности, так как выступал против назначения капитана Покровского командиром кубанских частей и ожидал от него мести. Однако опасность подстерегала его совсем с другой стороны.

Бардиж, оба его сына-офицера, Вианор и Николай, и четыре казачьих офицера были схвачены в районе Туапсе красными, и их судил «революционный суд», приговоривший всех к расстрелу. Бардиж умолял покарать его одного, но ему показали сначала смерть сыновей, а потом прикончили и самого. Погиб он в день своего рождения. Было ему ровно 50 лет.

 

 

Глава 19. В борьбе за казачью идею (3).

Месяцем до этого начался и бесславно окончился поход на юг частей генерала Корнилова. Второй поход — генерала Деникина (август 1918 года) — увенчался успехом, однако казачьи историки называют Деникина даже большим неудачником, чем Корнилова. Ему ставится в вину, что в течение двух лет, будучи руководителем белого движения, он не проявил политической прозорливости, особого военного таланта, так и не понял существа казачьих настроений.

Утверждение своей власти на Кубани Деникин осуществлял методами устрашения, внедрения в сознание казаков чувства виновности в том, что они не взялись за оружие по первому призыву, а в ряде случаев без всякого сопротивления встали на сторону красных. Так было, к примеру, в Староминской, где большевики пользовались явным доверием как партия, провозгласившая мир. Правда, первая большевистская ячейка в станице появилась только в июне 1920 года, но о посулах большевиков казаки были наслышаны.

Ничего не скажешь, были у большевиков привлекательные лозунги, тогда как казачьи командиры были не в состоянии, в противовес большевистской агитации, аппелировать к казачьей массе со свежими, доходящими до сердца казака идеями. После октября 17-го казаки и впрямь не поспешили начать немедленное сопротивление новым порядкам. Зато когда они его начали — пошли до конца. Что называется, до смертного часа.

Весной 1920 года под ударами красных пал формально независимый Кубанский край с его Конституцией, представительными учреждениями, атаманом и правительством. Спасти положение попытались местные бело-зеленые, наиболее ярким представителем которых был полковник Дрофа. Противостоять красным ему не удалось, но уважения он заслуживает уже хотя бы за то, что принял свой крест добровольно, сознательно, без всяких колебаний.

К сожалению, казачья история богата примерами и другого рода, когда на гребень событий возносились амбициозные, но, по сути, ничтожные личности. Некоторые из краеведов доказывают, что в феврале 1918 года через нашу станицу прошли части Красной Армии во главе с главкомом Сорокиным. Никакими известными источниками это не подтверждается, но даже если это так, упоминать Сорокина в числе красных военачальников по меньшей мере кощунственно, так как фигура этого авантюриста от революции весьма зловеща. Остановимся на ней подробнее.

Происходя из кубанских казаков, Сорокин окончил Екатеринодарскую фельдшерскую школу и во время первой мировой войны служил в пластунском батальоне фельдшером. В 1915 году он был откомандирован во 2-ю Тифлисскую школу прапорщиков и после производства в офицеры вышел на службу в линейный полк. Его амбиции простирались намного дальше, и вскоре он перешел на сторону красных, причем был назначен командующим всех красных частей.

Сорокина отличали боевой пыл и храбрость, которые были по нраву его подчиненным. Вместе с тем в его характере проявлялось вероломство, наблюдалась явная склонность к диктаторству. Сорокин беспощадно убирал со своего пути неугодных ему красных начальников. Так, по приказу главкома казаки его конвоя расстреляли некоторых из руководителей Северо-Кавказской Советской Республики, членов Реввоенсовета и Чека, в связи с чем 2-й съезд Советов Северного Кавказа объявил его вне закона и в октябре 1918 года он был застрелен за измену делу революции прямо на заседании «тройки».

Насколько был благороден полковник Дрофа, настолько жестокими были многие из его соратников. Весьма одиозна, к примеру, фигура другого казачьего деятеля — белого генерала Покровского. Белым генералом, возглавившим кубанские казачьи части, Покровский стал по прихоти судьбы. Тем более случайным было включение его в борьбу за Казачью Идею.

Он не происходил из казаков, служил в гренадерском полку и даже летчиком в военной авиации, но после октябрьской революции 1917 года оказался на Кубани, где проявил инициативу в формировании верных Кубанскому правительству частей и заслужил внимание атамана Филимонова. В январе 1918 года, после боя под Энемом, Филимонов произвел его из капитанов в полковники, а вскоре и в генералы.

Покровский отличался крайней жестокостью, введя в систему репрессивных мер не свойственные казакам террористические акты. Там, где проходили покровцы, было много повешенных и расстрелянных без суда и следствия. В мае 1918 года в Староминской произошел контрреволюционный переворот (окончательно Советская власть в станице была установлена только в марте 1920 года) и станицу заняли покровцы. Именно они показали пример бессмысленной жестокости, повесив в Староминской казака Щербака, а в Канеловской — казака Соколенко.

Повесили их за симпатию к большевикам, хотя вся вина Щербака состояла лишь в том, что, стоя в строю, он усомнился в правильности приказа стрелять в таких же, как он, казаков. Брату в брата, отцу в сына, и наоборот. Ведь это была настоящая трагедия, отголоски которой слышны до сих пор.

...В многострадальной казачьей истории давным давно все расставлено по местам и воздано должное что «красному» главкому Сорокину, что «белому» генералу Покровскому. Но когда некоторые горячие головы предлагают уравнять и красных, и белых, поставив им единый памятник, эта идея выглядит как сущая благоглупость. Никакими памятниками не уравнять людей, сложивших свои головы за разные идеалы. Тем более — за ложную в своей основе идею.

 

 

Глава 20. Две судьбы (1).

В фондах районного музея хранится рукопись воспоминаний бывшего председателя правления ссудо-сберегательного товарищества станицы Староминской Кубанской области Алексея Матвеевича Борисовского за 1916-1922 годы. В них — биографические сведения о первых «красных атаманах» станицы, документальные данные о деятельности 1-го Староминского Совета казачьих и крестьянских депутатов. Как отличаются они от наших стереотипных представлений о непогрешимости того легендарного поколения!

В воспоминаниях на документальной основе доказывается, что уже первые наши совдеповские вожаки были заражены неизлечимой болезнью национал-радикализмаи самостийности. Почему неизлечимой? Потому что симптомы этой болезни наглядны и в наши дни. Но об этом мы поговорим несколько ниже.

Известно, что в разных станицах Советская власть завоевывалась по-разному. В Староминской ее установление осложнялось тем, что в станице были расквартированы казачьи регулярные части: 1-й и 2-й Запорожские кавалерийские полки, 5-й пластунский батальон и артиллерийская батарея шестипушечного состава. Казачьи части, прибывшие с Кавказского фронта, в общем-то, держали нейтралитет, но официально подчинялись Кубанской Раде, и офицерство упорно и не без успеха агитировало казаков на борьбу с большевиками и Красной гвардией.

В станице фактически было две власти: власть атамана и власть революционного комитета, которую атаман игнорировал. В январе 1918 года в станице был создан революционный отряд под командованием Тимофея Долгушина, однако отряд был малочислен, слабо организован и плохо вооружен. На помощь староминчанам пришла большевистская организация города Ейска, приславшая в станицу красногвардейский батальон.

Вот как описывает развернувшиеся вслед за этим события непосредственный их участник Иван Лукич Хижняк. Рассказываем о них по его книге «Годы боевые» (Краснодарское книжное издательство, 1957 год).

Собрали население на митинг и предложили избрать Совет казачьих и крестьянских депутатов на равных началах от казаков и иногородних. Каждая сторона выбирала своих представителей отдельно. Казачьего населения в станице было больше, поэтому казаки выдвинули 40 человек, а иногородние — 20. Судьбу собрания решил взошедший на трибуну прапорщик Яков Фоменко, предложивший разоружить пластунский батальон, а оружие раздать иногородним и преданным делу революции казакам. Как ни странно, предложение прапорщика было принято.

В тот же день (26 февраля 1918 года) члены Совета приступили к формированию исполкома. Иногородние пригласили на заседание Фоменко, хотя он и не был избран в Совет, и выдвинули его кандидатуру в председатели исполкома, заявив, что выдвигают его вместо отказавшегося от выборов бывшего атамана Сердюка. После бурных дебатов председателем Совета был избран Яков Иванович Фоменко, заместителем председателя — Савва Митрофанович Пособило, секретарем — Ефим Ивахненко.

Самым первым своим решением Совет постановил разоружить казачьи части, казаков распустить по домам, а оружие раздать бойцам только что созданного красногвардейского отряда. Впрочем, ни Староминский отряд, ни даже Ейский батальон по сравнению с двумя кавалерийскими полками ничего не значили. Решили начать с батареи, захватить во что бы то ни стало пушки: тогда будет легче разговаривать и с полками.

Председатель Совета предложил хитроумный план. Он отдал приказ командирам полков и батареи явиться в Совет, а следом второй приказ — прибыть в Совет полковым комитетам со знаменами и денежными ящиками. Прибывшим командирам полков, полковникам Кравченко и Белому, а также командиру батареи Бородину, пригрозив наганом, объявил, что они арестованы. Потребовал сдать личное оружие.

Командиры подчинились, а вскоре в Совет прибыли и полковые комитеты, а во двор вкатили шесть орудий, правда, без замков и зарядных ящиков. Фоменко снова взялся за наган: «Через сколько времени замки и зарядные ящики будут в Совете?» — «Через час», — последовал ответ. — «Предупреждаю, дело это серьезное, и шутить мы не собираемся».

Приказу разоружиться воспротивилась было пулеметная команда 1-го Запорожского полка (сотник Павлюченко), но пулеметчикам заявили, что если они не выполнят приказа, командира полка расстреляют, и несговорчивые пулеметчики сдали оружие. Впрочем, советская власть в станице продержалась недолго: в первых числах мая вспыхнул контрреволюционный мятеж, а в июле белые заняли Ейский отдел. Что же успела революционная власть за столь короткое время?

В актив Совета и его председателя следует отнести своевременное разоружение станичного гарнизона. Корнилов со своей армией был уже под Екатеринодаром, и если бы казачьи полки не были разоружены, это привело бы к дополнительным жертвам.

Объективности ради надо отметить, что Фоменко всегда отличала решительность действий. Решительным, смелым, находчивым предстает он перед нами со страниц книги Хижняка. Таким мы видим его и на сохранившихся фотографиях — в шлеме со звездой, в шинели с офицерскими лычками-нашивкамина воротнике, с твердым, хотя и затуманенным чем-то взглядом. Таким рисуем его в своем воображении. А ведь знаем, что был и другой Фоменко — коварный, самолюбивый, мстительный, поступавший вразрез решениям высших органов власти. Имеем тому документальные подтверждения.

 

 

Глава 21. Две судьбы (2).

До империалистической войны Я.И.Фоменко был в станице полицейским урядником, в империалистическую, на фронте — корреспондентом Кубанской войсковой части. Грамотный и честолюбивый, он умел повести за собой людей. Еще будучи полицейским урядником, он не заладил с атаманом станицы Емельяном Ус, выходцем из писарей станичного правления, одногодком Фоменко, имевшим большие успехи по службе, как общественные, так и личные. Ус был грамотнее Фоменко, так как окончил 4-хклассное городское училище, дававшее право на чинопроизводство, что помогало ему в получении чинов. Он был женат на иногородней женщине, Наталье Андреевне Подушкиной, и это сказывалось на его мягком отношении к иногородним жителям.

С приходом новой власти роли общественного влияния Ус и Фоменко переменились. Фоменко стал правителем станицы, а бывший атаман — рядовым членом правления Староминского ссудо-сберегательного товарищества. Придя к власти, Фоменко первым делом решил свести свои счеты с Ус — изгнать его из членов кредитного кооператива. Забегая вперед скажем, что в итоге это привело к разгону всего кооператива.

Староминское ссудо-сберегательное товарищество было организовано в 1897 году. Учредителями этого финансового кооператива были «городовики» — священник Зорин, псаломщик Петров, станичный врач Рабинович. Кооператив ставил своей задачей оказание помощи нуждающимся в развитии и укреплении своих крестьянских хозяйств. Членами его были, в основном, бедняки и середняки. Зажиточные казаки состояли в нем меценатами, кредитами не пользовались, а были почетными кооператорами, чем очень гордились перед остальными богачами. Паевой взнос составлял 100 рублей, по тому времени это были большие деньги, и членство богатых казаков было кооператорам наруку.

Товарищество не только выдавало кредиты, но и привлекало от населения вклады. С укреплением финансово-экономического положения товарищества кредит постоянно удешевлялся. Так, с 1913 года товарищество взымало по выданным ссудам 7, а платило по вкладам 6 процентов годовых. Таким образом его расходы укладывались в 1 процент остатка по ссудам.

Кредитная кооперация помогала казакам и иногородним в развитии хозяйств, а Государственному Банку — в улучшении денежного оборота в государстве, так как до этого свободные деньги казаков хранились в кубышках. Базой мощного развития кооперации были естественные природные условия — удобное географическое расположение Кубанской области, благоприятный климат, богатые почвы, большие земельные наделы у казаков.

Товарищество вело свою работу рентабельно, к распределению прибыли подходило с учетом общественных нужд станицы. К примеру, распределяя прибыль за 1919 год, третью часть ее — 10 тысяч рублей — направило на оказание помощи населению станицы в борьбе с эпидемией, 5 тысяч — на помощь семьям умерших членов товарищества, 2 тысячи — на пополнение книжного фонда народной библиотеки. Менее половины прибыли было отчислено в собственный капитал.

Мы не идеализируем положение на Кубани до 17-го года и хотим подчеркнуть, что, даже будучи свободной от власти Советов, Кубань не расшаркивалась ни перед царем, ни, тем более, перед Временным правительством. Так сход в станице Староминской не поддержал просьбу Кубанского правительства о помощи Временному правительству, о чем уже говорилось выше. Cтоит ли удивляться, что вскоре станица без всякого сопротивления перешла на сторону большевиков?

С первых своих шагов в роли комиссара Фоменко поставил целью разделаться с бывшим атаманом станицы, а так как реального веса тот уже не имел, будучи всего-навсего членом правления кредитно-финансового кооператива, направил свой гнев против кооператива. Тем самым он грубо нарушил постановление Совета Народных Комиссаров от 21 января 1918 года, пунктом шесть которого запрещалось вторгаться в работу кредитной кооперации (этим решением кредитная кооперация признавалась неприкосновенной).

Изгнать из членов правления кооператива пайщика, избранного на собрании уполномоченных тайным голосованием, было верхом беззакония, и все же Фоменко проводит на Совете решение от 1 апреля 1918 года, которым обязывает правление пойти на этот шаг, не объясняя тому причины. Правление своим ответом от 3 апреля уведомляет комиссара станицы, что Е.И.Ус избирался в члены правления закрытой баллотировкой, а посему оно не вправе лишать его полученных им прав. И тут появляется решение Совета за номером 22, которое мы просто обязаны процитировать полностью.

«Заслушав постановление ссудо-сберегательного товарищества от 3 апреля с.г. товарищества от 3 апреля с.г. за номером 27 о неподчинении Постановлению Совета от 1 апреля с.г. за номером 20, п.16, каковым Совет требовал удалить из состава правления товарищества Ус Е.И., Совет постановляет немедленно удалить весь настоящий состав правления и совета товарищества. Избранному Советом комиссару В.И.Кибалко совместно с назначенным Советом Управляющим Староминским Народным Банком Александром Николаевичем Таран, бухгалтером Камышановым и кассиром Вакуленко принять по описи все имущество, товары, дела, книги, документы и наличные деньги товарищества, наложив печать на арестованное имущество и выставив караулы от революционного батальона для наблюдения. Комиссар станицы Я.Фоменко».

Упраздняя ссудо-сберегательное товарищество, Фоменко не мог не знать, что творил произвол, так как имел на руках телеграфное распоряжение областного Военно-Революционного комитета, которым предлагалось принять меры против разгромов потребительских и кредитных товариществ. «Поступки несознательных лиц, — говорилось в телеграмме, — вносят развал и дезорганизацию в хозяйственную жизнь. Разъясняйте и предавайте виновных революционному суду».

Чем же можно объяснить столь рисковый поступок комиссара? По мнению тогдашнего председателя правления ссудо-сберегательного товарищества А.М.Борисовского, «этот риск оправдывался политической задачей, которую проводил Фоменко, будучи казаком-националистом, мечтавшим о самостоятельном Кубанском государстве казачьего войска». У нас нет документальных подтверждений этого тезиса, но мы можем судить о практических действиях этого человека, и здесь не будет никакой подмены тезиса, ибо, как говорил Ленин, идеи человека проверяются его практикой.

После разгрома советской властью белоказаков те разбрелись по домам, а офицеры стали рассасываться по станицам, естественно, без признаков воинского звания, врастать в казачью массу с целью переждать неудачу. Так, в Староминской появились белые офицеры Таран, Вакуленко, Камышанов. Таран был из своих же казаков, другом Фоменко, его собутыльником, два других — из казаков других станиц. Вот этих-то офицеров и устроил Фоменко на руководящую работу в товарищество, назвав этот кооператив «народным банком».

Как только на Юге России стала организовываться Белая гвардия во главе с Деникиным, эти офицеры тут же бросили так называемый «народный банк» и возвратились в свои войсковые части, чтобы еще раз попытать свои силы в борьбе с большевиками. Добровольческая армия Деникина постепенно вытеснила красных, и на Кубани наступила власть белых. Таким образом, Фоменко объективно способствовал возврату прежних порядков.

Если Кубанская Рада добивалась самостоятельного государства Кубанского казачьего войска, то красные, на манер Фоменко, стремились к той же цели другими средствами, и тут между ними различия не было. Это их усилиями на Северном Кавказе в 1918 году действовало сразу три советских республики — Кубанская, Кубано-ЧерноморскаяиСеверо-Кавказская.

Обращает на себя внимание, что в декретах Центральной власти, изданных в 1918 году, официально эти названия не упоминались. Напротив, в постановлении ВЦИК «О принудительном наборе в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию» от 29 мая 1918 года читаем: Донской и Кубанской областям в недельный срок разработать план призыва в РККА. Как видим, Москвой использовались прежние, принятые в стране названия. Однако горячие головы на местах, стремясь к самостийности, форсировали события.

 

 

Глава 22. Две судьбы (3).

Однако мы сильно отклонились от нашей темы и поэтому возвратимся к перепетиям борьбы комиссара станицы Фоменко с бывшим станичным атаманом Усом. Предсказать ее финал было, в общем-то, не сложно. Сложнее было разгадать ее мотивы. Борьба была лишь поводом для захвата Советом ссудо-сберегательного товарищества, как само товарищество — лишь маскировкой для господ-белоофицеров. С захватом кооператива возня вокруг него, увы, не закончилась.

С приходом в станицу Советской власти для Староминского товарищества открылись новые горизонты. Кредитные операции были приостановлены, зато при товариществе была организована мастерская по ремонту сельхозмашин, а также прокатный пункт, имевший почвообрабатывающие, очистительные, протравочные, уборочные машины, посевную и уборочную технику. Металл, смазочные материалы, топливо и запчасти получали от Ейского совнархоза. Ему же посылали отчет о работе мастерской, а Ейскому земотделу — отчет о работе прокатного пункта.

Мастерская и прокатный пункт обслуживали хлеборобов, не деля их на членов и не членов товарищества, и отдельские власти были довольны. Но вот потребовалось расширить сеть прокатных пунктов, и станичные власти решили выполнить это указание отдельских властей за счет все того же товарищества. По инициативе Фоменко было вынесено решение Совета отобрать у товарищества и прокатный пункт, и мастерскую по ремонту машин, и сами машины.

Так бы оно, наверное, и вышло, если бы Ейские власти не воспрепятствовали этой агрессии и не обязали Староминский Совет организовать самостоятельный пункт проката сельхозмашин при местном земотделе и ремонтную мастерскую — при местном совнархозе. А вскоре товарищество приобрело еще одну, новую для себя функцию — главного помощника Уполпродарма — технического исполнителя работы по приему, хранению, переработке и отправке на фронт реквизированного для нужд армии продовольствия. Отныне этот орешек был Фоменко уже не по зубам.

В ноябре 1920 года Староминское кредитное товарищество было переименовано в сельскохозяйственное товарищество, и рок в лице председателя станичного Совета Фоменко окончательно отступил. Нужно сказать, что Фоменко сильно злоупотреблял спиртным, допивался до белой горячки и в один из очередных припадков покончил жизнь самоубийством. Объективности ради мы не делаем акцента на моральной стороне дела, а просто констатируем факт.

А что же другое действующее лицо этой истории — Емельян Иванович Ус? В августе 1994 года в районном музее побывала внучка Емельяна Ивановича — Юлия Яковлевна Осикова, учительница-пенсионеркаиз поселка Ахтырский Абинского района, и передала в дар музею последние письма своего деда, в частности, письмо от 1 февраля 1953 года к жене Наталье Андреевне и дочери Соне, отправленное им из лагеря, где он до звонка отбывал свой срок, определенный ему в 25 лет лишения свободы. Написано оно было за четыре года до его смерти.

Где только не сидел бывший атаман Староминской — в Соловках и на Колыме, в лагерях Урала и Казахстана. Во время войны призывался в армию, потерял на фронте ногу. Будучи амнистированным, служил священником в Пятигорске, затем снова посажен. Один из его сыновей стал видным партийным работником, а отец всю свою жизнь просидел в лагерях и, что особенно примечательно, не сломался ни духом, ни физически.

Письма его изобилуют семейно-бытовыми подробностями, но местами весьма интересны. Из них можно почерпнуть сведения о его самочувствии, настроении. Так, он пишет: «...Если Богу будет угодно — встретимся. Ноги у меня нет, но это не важно, я почти здоров, хотя лета мои порядочные, я рождения августа 1889 года. Одно плохо, сердце стало болеть, это меня беспокоит. А вот зрение улучшилось, пишу и читаю без очков...»

И все же мы не взялись бы за столь пространное изложение этой истории, увлеченные исключительно фактической стороной ее почти детективной фабулы, если бы не держали при себе установку на перепроверку своих идеологических ценностей, правильности соотношения личного с вечным, субъективного с объективным.

Известно, что в ходе музейных экскурсий воспринимаются и оцениваются не только факты, но и их трактовка экскурсоводом. Творчество музейного работника, говоря словами К.С.Станиславского, выражается в словесном действии, в умении донести до слушателя текст. Нередко случается, что текст, которым мы аппелируем, бывает ущербным, сознательно искаженным в угоду распространенному в данный момент общему мнению. И рождаются нашей фантазией образы чистых несгибаемых революционеров, хотя, как утверждал А.С. Пушкин, все люди пестрые, а значит, один и тот же человек может быть и остроумным до смелости, и хитромудрым до подлости. А это, согласимся, совсем не одно и то же.

Давно пора перестать делиться на «красных» и «белых», выставлять первых легендарными личностями, героями гражданской войны, а о белых говорить только как о носителях режима террора. Можно подумать, что Советская власть утверждалась не штыками, а исключительно агитацией, то есть мирными средствами.

В природе никогда не существовало казаков исключительно белой кости или не красных кровей. Просто были обманутые демагогами из интеллигенции люди, втянутые в братоубийственную войну за абсолютную власть меньшинства над абсолютным большинством — народом. И когда кто-то говорит об уроках гражданской войны, мы должны помнить, что уроки возникают только при осмыслении допущенных ошибок. А для этого требуется как минимум всеобщее покаяние.

 

 

Глава 23. «Ты, кубань, ты наша Родина...»

Одним из действующих лиц повести Федора Кубанского (Федора Ивановича Горба) «На привольных степях кубанских» является атаман станицы Емельян Иванович Ус. Повестью мы не располагаем (единственный экземпляр ее имеется в собственности внучки Горба — Ларисы Васильевны Горб) и поэтому весь свой рассказ об атамане построили на основе совсем иных источников. Тем не менее, мы не раз ссылались на книгу писателя-земляка, так что пора рассказать уже и об ее авторе.

Прежде всего, приведем его письма, которые, как известно, могут поведать о человеке куда больше, чем сведения из его анкеты. В анкетах — точность, в письмах -человеческая душа.

«Здравствуй, дорогой сыночек Павлуша! Привет тебе из далекой Америки. За долгое и скучное время я поимел счастье получить от тебя весточку и узнал, что ты жив и здоров, работаешь и живешь в сравнительном благополучии. Ты пишешь, что не о чем писать. Как это не о чем? Да если я за день не напишу три-четыре письма, я просто спать не буду.

Меня, к примеру, интересует, сколько ты зарабатываешь? Что у тебя за квартира? Чем занимаешься в свободное время? Ходишь ли в кино, читаешь, учишься, или с друзьями водку пьешь? Помогаешь ли матери? Есть ли у тебя сбережения на сберегательной книжке? Есть ли девушка, с которой хочешь связать свою жизнь? Думаешь ли когда жениться? Почему до сих пор работаешь плотником, а не учишься на каких-либо курсах, чтобы повысить квалификацию?

Вот сколько я задаю тебе вопросов, на которые хотел бы получить от тебя ответы. А ты пишешь, не о чем писать. Читал ли ты мою книгу «На привольных степях кубанских»? Я ее выслал в позапрошлом году, и в станице все ее читают. Я — автор и издатель. В этом году издаю уже пятую свою книгу...» (Патерсон, Нью-Джерси, США, 14 марта 1960 года).

Из другого письма, адресованного дочке Оле и датированного 2 февраля 1988 года, процитируем только самый конец: «Даю тебе свое отцовское благословение, и да сохранит тебя Бог в добром здравии, покое и благополучии на многие лета! Твой бедный отец, на чужбине сущий, 80-летний Федор Горб». Через два месяца его не станет.

Родился он 10 января 1908 года в станице Староминской в семье хлебороба Ивана Ильича Горба и его жены Анны Яковлевны. Окончив станичное двухклассное училище, стал помогать отцу в хозяйстве, но при коллективизации в 1929 году был выслан с раскулаченной семьей в Свердловскую область. Только через два года, после многих хлопот и ухищрений, ему удалось возвратиться на Кубань и добиться восстановления в гражданских правах. Увы, не надолго.

Поступил рабочим на железную дорогу и продолжал учение, сначала в вечерней школе, а потом в Ростовском гидрометеорологическом техникуме, по окончании которого получил место на Белореченской метеорологической станции. Во времена «ежовщины» предусмотрительно перевелся в город Куба (Азербайджан), однако, не совершив никакого преступления, был арестован и сослан в Ухто-Ижевский лагерь на три года принудительных работ.

В 1942 году его мобилизовали и отправили на Волховский фронт. Через месяц он оказался в плену, но как казак, да еще репрессированный, был вскоре освобожден. Попробовал описать для печати голод 1933 года и сталинские лагеря смерти. Статья удалась и была помещена в рижской газете «Северное слова» под заглавием «Не забудем! Не простим!» Окрыленный успехом, автор начал много печаться в русских эмигрантских изданиях, подписываясь псевдонимом «Федор Печорин».

После войны издал в Зальцбурге первую свою повесть — «В горах Дагестана» и переехал в США. Работая на фабрике, выпустил в свет ряд книг под псевдонимом «Федор Кубанский» (Theodor Kubanskv): повесть «На привольных степях кубанских» (1955 год), три повести в одной книге под названием «Черный ураган» (1957 год), сборники рассказов «На память» на русском языке (1958 год) и «Не забудем! Не простим! на английском (1959 год), повести «Орлы земли родной» (1960 год) и «Степи привольные, кровью залитые» (1962 год).

Та же подпись — Федор Кубанский — регулярно появлялась в эмигрантских газетах и журналах «Новое Русское Слово», «Россия», «Новая Заря», «Общеказачий журнал», «Сеятель», «Наша Страна», «Нива», «Свет», «Казак», «Казачье единство», «Православный вестник».

В 1963 году Федор Иванович Горб был рукоположен в сан иерея Американской Православной Церкви. Умер он в США 24 мая 1988 года. Похоронен в сутане священника в городе Патерсон, штат Нью-Джерси, на местном Владимирском кладбище.

С первой своей женой он развелся еще перед войной. Имел от первого брака троих детей. В настоящее время в Староминской проживает его дочка Ольга Федоровна, передавшая в дар музею фотографии своего отца и несколько его писем на Родину, с которой он никогда не порывал духовных связей и по которой всегда тосковал.

В музейных фондах имеется рукописный экземпляр стихотворения, написанного им ко дню своего пятидесятилетия и опубликованного 27 января 1958 года без названия в местной русской газете. Приведем его полностью.

Пятьдесят! Неужель пятьдесят?
Как стремительно годы летят!
Ах, давно ль я был Федька-малыш?
Где родная кубанская тишь?
Где ты, яркое детство мое?
Счастье? Вольность? Казачье житье?
Все разнес, разметал ураган!
Кровь сочится из множества ран...
За ударом — страшнее удар.
Годы ссылки, как черный кошмар.
В чем забвение многим и мне?
Счастья нет на чужой стороне!
Как безрадостны братья-друзья!
В каждом сердце — тоска, как змея.
Выпьем с горя, а выпив, споем,
Вспоминая родительский дом.
Что нам делать в изгнании тут?
Вот невольные слезы текут...
Пятьдесят!.. Сколько времени ждать?
Неужели нам здесь умирать?
О, Господь, пожалей, пощади,
Подскажи, что нас ждет впереди?
Дай нам счастье — увидеть рассвет!
Шлем родимой Кубани привет!

Как эмигрант второй волны, он не перенес тех страданий и тягот, которые выпали на долю старшего поколения соотечественников, оказавшихся в эмиграции в результате гражданской войны, но чувства, которые он испытывал от разрыва с Кубанью, были не менее глубокими, чем у них. А может, даже в чем то и ярче, и глубже.

Как писатель, он видел свою сверхзадачу в том, чтобы описывать быт и нравы казачьей среды, рассказывать о традициях отцов и дедов, об обычаях и укладе общественной и семейной жизни, которая на Кубани во многом отличалась не только от жизни в других местах России, но выделялась и среди других казачьих войск.

В книге «На привольных степях кубанских» быт и нравы казачьей среды были описаны на примере Староминской за последнее мирное десятилетие перед первой мировой войной. Как не похожа эта мирная жизнь хлеборобов на ту, что чуть более века тому назад вели неукротимые запорожцы с днепровского острова Хортицы, заселившие впоследствии земли благословенной Кубани!

«Лыцари» Запорожской Сечи знали только саблю и пищаль, ведя беспрерывные военные походы, демонстрируя жертвенную храбрость во имя казачьего братства. Присутствия женщин в Сечи запорожцы остерегались больше бусурман, карая вечевым законом, вплоть до смертной казни, каждого, кто опозорил себя связью с женщиной. Все это ушло безвозвратно в прошлое и осталось только в пересказах стариков, как романтическое воспоминание о том, чего уже никогда не будет.

Однако еще больше перемен произойдет в казачьей среде спустя считанные годы. Канут в Лету порядки широкого демократического правления, когда станичной жизнью управлял станичный сбор во главе с атаманом, двумя его помощниками и доверенными (гласными), которых выбирала станица. На всю округу не было платных полицейских кадров, за исключением одного полицейского урядника, а общественный порядок обеспечивали сами станичники, назначавшиеся в порядке общественной повинности на тыжневую службу — «одынарку», неся ее бесплатно, поочередно охраняя общественное спокойствие, общественную кассу и общественное (казенное) имущество.

А ведь люди были те же, что и сегодня, со своими достоинствами и своими пороками, и даже пили, наверное, не меньше, чем в наши дни. Просто был иной уклад, прочно сохранялись традиции и бытовая культура. Именно этого — уважения к нравам старшего поколения, к вековым родовым корням — нам здорово сейчас не хватает. Отсюда — многие наши беды.


Эдуард Широкобородов.
Директор Староминского историко-краеведческого музея.
Кубань, Староминская. 2000 год.