Биография Фото Проза Поэзия

Как проскочить через мост, когда его нет?

Разговор начистоту в письмах к друзьям-казахам

Письмо первое: Определение берега

На заседания городского литературного объединения «Магнит» приходил нескладный, ершистый парень, поэт и прозаик Дима Оськин. Свои стихи он читал неохотно, зато чужие критиковал всласть, требуя безукоризненной формы, а главное — глубокого чувства правды. В списках ходили его диссидентские стихи, которые мне, признаться, не нравились. Не знаю, предлагал ли он их какой-либо редакции, наверное, предлагал, раз они стали предметом внимания партийного комитета стройки. На ударной комсомольской, как ее громко величали, он работал каменщиком, а я главным инженером ремонтно-механического завода. Несмотря на разность нашего социального положения, мы с ним дружили, и не только в силу одинакового поэтического пристрастия.

На заседании парткома ему запретили публиковаться и передали его персональное дело по инстанции. В обкоме он спросил в запальчивости первого секретаря Николая Банникова, где же ему печататься. Может быть, в «Лайфе» (был в те годы такой американский журнал). «Мы тебя самого отправим в «Лайф», — взорвался секретарь. Подобная дерзость тогда не прощалась, и Оськина исключили из партии.

Я узнал об этом не от самого Оськина, который сразу же после разборок в обкоме партии взял положенный ему трудовой отпуск и укатил в свою Мещеру, а на пленуме обкома комсомола, на котором выступал молодой ученый Димкеш Муканов и горячо и искренне возмущался проявленным произволом. Тогда же я написал посвященное Диме Оськину стихотворение и опубликовал его в городской газете «Темиртауский рабочий», где работал к тому времени заместителем редактора. Меня тут же вызвали в горком партии. Заведующего отделом пропаганды и агитации Володю Парамонова, благодаря которому я попал впоследствии в областную газету, не смутили ни содержание, ни подтекст стихотворения, а вот посвящение почему-то раздосадовало: «Зачем ты лезешь на рожон? Разве ты не знаешь, что Оськин сейчас в опале?» Чувства самосохранения мне явно недоставало: ни раньше, ни позднее. Недостает его и теперь, когда я пишу эти строки.

Что же до стихотворения, то я просто не мог его не опубликовать, и ни о каком рожне, естественно, нимало не думал. Стихотворение было не слабее и не сильнее, чем диссидентские вирши Оськина, но мне была важна не сама публикация, а поддержка мною друга, для чего и понадобился этот поступок. Надо ли подчеркивать, что в наших тогдашних стихах было много личностного, субъективного, характерного для настроения молодых интеллектуалов шестидесятых годов, пытавшихся противостоять гнетущей силе идеологического аппарата, претендовавшего на руководство литературой и искусством, и вообще всей культурой в стране, и именно этим, несмотря на свою явную наивность и очевидную не глубину, стихотворение, которое я когда-то посвятил своему другу Оськину, мне до сих пор дорого. Прежде всего, как свидетельство той далекой уже эпохи, определившей и наши запросы, и наши пристрастия.


И опять, и опять меня добрые люди надули,
Заманили сюда в беспросветную ссылку меня.
Я мечусь, как вальдшнеп,
                                  в тесной прорези мушки на дуле,
Под пристрельным огнем надоело болота менять.


Я роняю перо по сквозному осеннему ветру,
Кану камнем на тяге, но тягу отсюда не дам.
И опять, и опять я незлобивым людям поверю,
Что беспечно ступают по меченным кровью следам.


В городскую газету я пришел из технарей, не имея журналистского образования, и сразу же — в замы редактора. Позднее, с отрывом от работы, я окончил двухгодичный партийный ликбез, который дал мне не столько профессиональные навыки, которые у меня уже были, сколько уверенность в своих силах, в то, что дело, которому я себя посвятил, это лучшее из того, что я могу делать. А еще учеба дала мне дрожжевую закваску, на которой у одних всходит талант, а у других развиваются амбиции. Не знаю, как насчет таланта, но амбиций, по счастью, я был лишен от рождения. Не приобрел их и в зрелые свои годы.

Понимая, что учат не нотации, я как редактор самым большим грехом в материалах своих коллег всегда считал излишнюю дидактичность, беспощадно вымарывая в них малейшие намеки на нравоучительность. Старался действовать личным примером, покорять не умением с каждым ладить — соглашаться с одним, не спорить с другим, разделять суждения третьего и мнения четвертого — так ведь можно и от самого себя отказаться, а преданностью газете, высокой работоспособностью, и очень гордился, когда коллектив редакции отметил эти качества в пространной характеристике на меня, тогда еще молодого редактора, обсуждение которой заняло на собрании коллектива без малого три часа.

Была в первые годы перестройки такая практика — обновлять характеристики руководителей, утверждать их на собраниях, оценивая людей в деле, а не по сиюминутным результатам и текущим показателям. Что человек сделал, пока возглавляет порученный ему участок? Как использует современные методы управления? Повышает ли профессиональный уровень или остановился в своем развитии? Растит ли себе замену? Коллективное обсуждение характеристик не было самоцелью, хотя и отдавало модой. В общем же это было средство помочь человеку развить в себе положительные черты, устранить недостатки, которые мешают в работе. Выдвигался человек на более высокую должность, вносился в учетную или контрольную номенклатуру — характеристика обновлялась. Допускался проступок, требовавший обсуждения и осуждения, — появлялась новая. Характеристика была что лакмусовая бумажка, на которой проверяли человека.

Не помню уж, по какому поводу, но на рассмотрение бюро обкома партии была вынесена характеристика генерального директора научно-производственного объединения «Черметавтоматика» Димкеша Муканова, и кто-то из членов бюро — если не ошибаюсь, секретарь обкома партии Нурсултан Назарбаев — в числе других вопросов задал ему такой: что вы прочитали за последнее время? Нет, не в газетах, их сейчас все читают. Из художественных книг. Ага, «Плаху». А в каком-издании? В роман-газете? Но в роман-газете она не печаталась. Ах, в «Новом мире». А в каких номерах? Не помните? А содержание «Плахи» помните? Или знаете его в объеме вольного пересказа действительно читавших этот роман? (Чего таить греха, многие тогда читали все о «Плахе», только почему-то не саму «Плаху»).

Вспоминаю я этот, теперь уже давний и, прямо скажу, излишне пристрастный допрос на бюро обкома партии и не могу себе представить, как бы он выглядел, осуществись уже в наши дни. И не потому, Димкеш, что коммунистической партии, в которой мы с Вами состояли, нет и в помине, а на арене появились новые политические силы, в том числе Народный Конгресс Казахстана, политисполком областной организации которого Вы возглавляете, сделавшись крупной политической фигурой, во всяком случае, в масштабах Карагандинской области. Просто задавать подобные вопросы стало сейчас некому, тем более — на них отвечать. В президиуме областного Совета, членом которого Вы до недавнего времени являлись, вместе с Вами заседали преимущественно одни казахи, а в коллегии областной администрации, где Вы сейчас представлены, и вообще из русских никого не осталось. Между тем, Назарбаевы среди казахов перевелись.

Я бы, впрочем, представься удобный случай, обязательно предложил Вам продолжить тот памятный для меня лингвистический разговор. Я бы поинтересовался, считаете ли Вы, Димкеш, безусловной удачей книгу Айтматова (я, например, так не считаю), или мусульманину лучше все же касаться Корана, чем Библии? Напомнил бы Вам строки из святого благовествования апостола Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог», чтобы, не в пример мне, русскому, за тридцать лет пребывания в Казахстане так и не выучившему казахский язык даже на бытовом уровне, Вы прониклись трепетным уважением к слову, пусть для Вас и не родному, но понятному сызмальства.

Я несколько раз принимался за чтение Корана, и он оставил меня равнодушным. Но я ведь читал Коран в переводе, а Вы имеете счастливую возможность и Коран, и Библию читать на языках, которыми одинаково превосходно владеете, ибо на обоих думаете. Прямо скажу: счастливый Вы человек, Димкеш, что имеете такую возможность. Я такой возможности не получил, потому что ни словарей, ни грамматики казахского языка в глаза никогда не видел, а научиться языку от своих друзей-казахов, казахов-коллег или даже казахов-родственников (свата, невестки) не смог, потому что они сами его не знают.

Чтобы проверить самого себя, я бы спросил Вас, Димкеш, нравится ли Вам авторский стиль в романе «Плаха»? Мне, к примеру, совсем не нравится, особенно стилистика речи Иисуса. Я не раз обращался к каноническим Евангелиям и всякий раз убеждался, насколько прав был Спиноза, утверждая, что у Бога нет никакого собственного стиля и только смотря по эрудиции и способностям того или иного пророка Бог бывает изящен и точен, суров и груб, многоречив и темен. Но если даже в речи Иисуса не было своего стиля, то что тогда говорить о речи вконец заидеологизированного человека с улицы, олицетворяющего собой толпу?

Какими понятиями сегодня охотнее всего оперирует толпа? Полистайте, Димкеш, казахстанские газеты, и в любой из них, буквально в каждом номере, Вы найдете досужие рассуждения о суверенитете республики. Пущенное в обращение совсем недавно, это слово изначально имело простой и вполне понятный, конкретный смысл, но от частого употребления, причем в разных контекстах, от вольного обращения с ним первоначальное его значение постепенно стерлось, и появился вторичный или даже третичный смысл, в котором стало куда больше от личностных оценок и эмоций, чем от буквального содержания.

Вот и первородный смысл слова «государство» изменился до неузнаваемости. Когда-то это слово включало в себя всего два признака: народ и территорию, на которой тот проживал (Мидия, Персия, Египет), однако содержание этого понятия представлялось очень богатым. По мере развития форм государственного устройства (деспотия, монархия, демократия), смешения народов, смены вер и идеологий со словом «государство» стало ассоциироваться не все богатство его содержания, а лишь поверхностные, чисто внешние признаки — флаг, герб, гимн, армия, денежная единица, место в ООН. Наличие определенного народа (народов) и заселенной им (ими) территории, конечно, подразумевается, но предполагается как бы само собой, а на первый план выдвигается атрибутика. Об атрибутике мы еще поговорим, а сейчас лишь заметим, что государство начинается все же не с нее, не с символики, а с земли и людей. Похоже, руководство суверенного Казахстана об этом начисто забывает, откладывая решение многих болезненных вопросов, что называется, до греческих календ.

В их числе — животрепещущий вопрос о гражданстве, куда более тонкий и серьезный, чем может показаться тем, кто удовлетворяется исключительно символикой. Кстати, границы суверенного государства — это, отнюдь, не символика: стоило Казахстану объявить о введении собственной валюты, как тут же дало знать о себе то обстоятельство, что государственная граница не охраняется, и через нее в республику со всех сторон хлынул поток обесцененных денег. Сработало расхожее мнение о прозрачности, точнее, призрачности границы. Нет никакой ясности не только с охраной границы. Из какого количества товаров и наличных денег надо исходить, рассчитывая меры защиты своей национальной валюты? Какую часть населения должна охватывать экономическая реформа? Вопросы, конечно же, риторические: все это станет ясно не ранее марта 1995 года, когда истечет срок, отпущенный на обдумывание казахстанцами вопроса о своем гражданстве. Сколько русскоязычных выразят желание остаться в Казахстане, сколько покинут его пределы, сколько отсрочат свой выезд — сказать пока затруднительно.

Первоначально срок выбора гражданства истекал 1 марта 1994 года, и ситуация складывалась драматическая: многие оказались в растерянности, не зная, гражданами какой страны становиться. Президент Нурсултан Назарбаев не уставал утверждать, что «суверенный Казахстан отвечает за спокойствие и равноправие проживающих в нем граждан всех национальностей», а в это время в Усть-Каменогорске бурлили многолюдные митинги, организованные Обществом славянской культуры: люди требовали прекратить деление народа на «коренное» и «некоренное» население, указывали на явные перекосы в национально-кадровой политике, предлагали в вести в республике институт двойного гражданства, признать русский язык вторым государственным языком.

Именно в эти дни в Казахстане приказали долго жить Советы, процесс самороспуска которых благословил сам Президент, который, выступая 18 ноября 1993 года на собрании хозяйственного актива в Мангистауской области, сообщил, что направил в Верховный Совет республики проект закона, который вызовет, по его мнению, большую борьбу, но если Верховный Совет этот законопроект не поддержит, он, согласно данному ему Конституцией праву, напрямую обратится к избравшему его народу. Речь в президентском проекте шла о реформировании представительных органов власти в центре и на местах. «Как бы мы ни пыжились, — говорил Назарбаев в своем выступлении в Мангистау, — но и Верховный, и местные Советы выбирались в другом государстве, и работать они могут только при коммунистах».

Можно подумать, скажем мы от себя, что во главе государства и администраций на местах, в той же Карагандинской области, например, сидят вчерашние диссиденты. Нет, диссиденты типа Оськина, в защиту которого Вы, Димкеш, когда-то замолвили слово, продолжают работать каменщиками и в Советах их не сыскать даже днем с фонарем. Вместе с тем и в Советах можно встретить трезво мыслящих, демократично настроенных, неудобных для власти людей, и именно поэтому, а не потому, что как форма государственного правления Советы родились при коммунистах, их было предложено распустить.

Сигнал «к бою» был услышан, и тут же раздался первый залп: Алатауский районный Совет Алматы принял на своей сессии беспрецедентное в государственной и общественно-политической жизни республики решение о самороспуске. Это решение было грубым нарушением действующего законодательства, определявшего конкретные сроки полномочий всех ветвей власти, в том числе представительной, и было расценено Верховным Советом как политически незрелое. Однако на местах оказались хорошие дирижеры, и в считанные дни какофония самороспуска превратилась в отлаженную симфонию.

Нельзя сказать, что самороспуски осуществлялись в обстановке полного единодушия. В республиканской печати было опубликовано заявление группы народных депутатов, в котором они призывали не поддаваться на провокации, если мы действительно, не на словах, а на деле, стремимся к построению правового, демократического государства. Подобное заявление было опубликовано также в областной газете «Индустриальная Караганда», и поскольку в числе подписавшихся под ним была, Димкеш, и Ваша фамилия, я позволю себе напомнить Вам его содержание, тем более что Вы от него сейчас открещиваетесь. Обращение группы депутатов областного Совета адресовалось избирателям области и депутатам местных Советов всех уровней, и в нем оспаривалось решение о самороспуске, принятое накануне сессией Казыкбекбейского районного Совета Карагандинской области, поскольку можно было не без основания предположить, что прямо или косвенно будут предприняты попытки распространить этот почин на все другие районы области.

Слов нет, отмечали депутаты в своем обращении, избиратели вправе предъявить справедливые претензии значительной части своих избранников, которые забыли дорогу к тем, кто наделил их мандатами, превратились в демагогов и приспособленцев, думающих не столько о судьбах общества и его граждан, сколько о собственном благополучии. В числе депутатов, по мнению авторов обращения, оказалось мало ярких личностей, преданных идеям подлинной демократии. Часть Советов дискредитируют их руководители — бывшие номенклатурные работники, привыкшие действовать с оглядкой на верхи и оказавшиеся не способными изменить старый стиль в новых условиях. Вместе с тем в целом Советы ничем себя не запятнали. Многие избиратели по инерции видят причины переживаемых трудностей в низкой результативности работы депутатского корпуса, тогда как решение абсолютного большинства социально-экономических вопросов отнесено действующим законодательством к ведению исполнительных органов власти в лице глав администраций. Причем же тут Советы?

Начавшийся процесс самороспуска местных представительных органов, говорилось в обращении группы депутатов, не конструктивен, совершенно не диктуется жизнью, осуществляется вопреки интересам граждан. Надо ли говорить о том, что областная газета была просто обязана обнародовать эту точку зрения, и если, тем не менее, я напоминаю Вам о том, что в числе подписавшихся под этим обращением были Вы, делается это, в частности, потому, что Вы не могли не знать о последовавшей вслед за этим обструкции, которой был подвергнут редактор газеты, принявший решение опубликовать обращение, но, к сожалению, ни публично, ни даже простым телефонным звонком не решились меня поддержать.

Накануне я встречался с Вами, Димкеш, в Совете и, в общем-то, знаю, как сложно было лично для Вас обратиться по этому вопросу через газету к общественности. Прежде всего, по причине Вашего исключительно уважительного отношения к Президенту, который, с одной стороны, не уставал заявлять, что суть переживаемых обществом противоречий ни в чем ином, как в нашей всеобщей приверженности единовластию, а с другой — сам же инспирировал процесс самороспуска Советов. Вот почти дословный пассаж из недавнего выступления Президента. Мол, были в нашей истории и цари, и ханы, были генсеки, и хорошие и плохие, но давайте станем на точку зрения простых людей: почему их судьбы должны зависеть от того, «хороший» или «плохой» им достался руководитель? Вот почему нам нужны Советы. Нужны как гарантия сдержек и противовесов любым органам, игнорирующим интересы народа.

Выходит, Советы все же нужны, но не такие, какие достались нам с недавних времен, а раз не такие, выходит, старые надо распустить. Что народ получит взамен, при этом не говорится. И сколько продлится такое положение, когда ни сдержек, ни противовесов не будет, тоже не говорится. Между тем, выведенная из-под отчета Советам, а значит, народу, исполнительная власть тут же разрастется до неприличия раздутым аппаратом, который будет работать сам на себя, а отчетность исполнительной власти на местах только перед Президентом, о чем, кстати, говорит сам Президент, будет порождать жгучее желание получше отрапортовать, чтобы и у нас было не хуже, чем у других, чтобы и нас, дай бог, не сняли с работы.

Исполнительная власть, сокрушались Вы в беседе со мною, это не только Президент, но и вся его чиновничья рать. Вы только что вернулись из Алматы, где Вам довелось побывать на нашумевшей пресс-конференции государственного советника, в недавнем прошлом секретаря обкома партии по идеологии Кабидена Сулейменова, и рассказали мне о некоторых ее деталях. Высокопоставленный чиновник признался, что подготовил законопроект, позволяющий по оперативным сведениям правоохранительных органов заключать подозреваемых без суда и следствия в тюрьмы сроком до двух месяцев. В ответ на возмущение участников пресс-конференции советник согласился, что это, естественно, нарушение прав человека, но сослался при этом на тяжелую ситуацию в республике. Дескать, «лес рубят — щепки летят».

Как мало еще у нас демократии, сокрушались Вы, и как легко она может перерасти в худшие формы восточной деспотии. Уповать следует не на бесконечные «выборы-перевыборы», а на формирование взаимного уважения к закону. По Вашему глубокому убеждению, говорили Вы мне, процветания можно добиться только в правовом государстве, где законопослушание демонстрируют, в первую очередь, высшие эшелоны власти, прежде всего — Президент. Вы давно знаете Назарбаева и считаете его умеренным, уравновешенным, предсказуемым политиком. Ему, мол, чужды силовые методы решения проблем, и это, мол, определенная часть исполнительной власти, уверяли Вы меня, подтолкнула его к «ельцинскому варианту» действий.

Может быть, и так, соглашался я с Вами. Я ведь и сам верю Назарбаеву, как самому себе. Верю, что его призывы — «не уезжайте!» — адресованы ли они русским, украинцам или немцам, абсолютно искренни. Было время, когда отношения между нами были очень дружественными, если не братскими, и я даже отдал Нурсултану Абишевичу свои ликбезовские конспекты «Капитала» Маркса, когда он вслед за мной поступил в Алма-Атинскую Высшую партийную школу при ЦК КПСС, правда, не на очное, как я, а на заочное, и не на журналистское, а на партийное отделение. В своих конспектах я обратил его внимание на слова великого флорентийца Данте Алигьери, которые Маркс привел в одном из своих предисловий к «Капиталу» в качестве собственного девиза: «Следуй своей дорогой, и пусть люди говорят, что угодно». Никогда, мол, не уступайте предрассудкам общественного мнения и будьте самим собой, уважаемый Нурике!

Познакомились мы с ним еще по комсомолу, но впервые я услышал о нем сразу по приезду в Темиртау. На очередном заседании городского литобъединения «Магнит» разбирались рассказы наших прозаиков, и Юра Фабричнин (к сожалению, наши связи с ним оборвались, но по слухам он работал впоследствии в Новгороде на радио) прочитал свой рассказ «Рабочий характер». У меня сохранилась авторская копия этого рассказа, и я не могу отказать себе в удовольствии привести его хотя бы в сокращении.

«...Худощавый, щуплый Кабидулла слишком часто старался попасть на глаза мастеру.

— Василий Константинович, переведите, а? — трогал он мастера за рукав и просительно взглядывал на него.

— Рад бы, Кабидулла, рад бы. Но домна — это мощь. Она силы требует, — охлаждал мастер Сарекенова.

Плохо становилось на душе у Кабидуллы. Ехал на Магнитку плавить чугун, ехал по комсомольской путевке, а кем стал? Чугунщиком. Разливочные машины. Холодные, неживые слитки.

— Огненный поток — что живой норовистый конь, — говорил Кабидулла своему другу Нурсултану. — Ну скажи, Нурсултан, ты ведь меня знаешь, разве я не смогу его усмирить?.. — Голос Кабидуллы обрывался, словно звук домбры, у которой вдруг лопнули обе струны, потому что по ним ударили грубо и неумело.

Однажды он встретил Назарбаева у входа в контору. Тот был сильно возбужден, лицо его сияло.

— Кабидулла, — Нурсултан чувствовал, что слова его огорчат и, наверное, даже обидят друга, но не мог сдержать своей радости. Слишком уж необузданно и стихийно рвалась она из его широкой груди. — Кабидулла, я перехожу на печь. Горновым.

Кабидулла резко оттолкнул Нурсултана и, словно подхваченный вихрем, взлетел по лестнице на третий этаж. Рванул одну, вторую дверь — кабинеты были закрыты. Медленно и тяжело прошел в конец коридора и сел на подоконник. Здесь его и увидел мастер.

Ничего не сказал ему Кабидулла, а только отвернулся и, смахнув со щеки слезу, стал упрямо глядеть в окно.

— Ты плачешь, Коля?

Сарекенов соскочил с подоконника.

— Назарбаев, выходит, может стоять у печи, а я не могу. Почему? Кто так решил?

— Не справишься, Коля.

— А Нурсултан справится?

— Нурсултан — бугай, а ты?

— Все равно справлюсь.

...Через месяц Кабидулла надел робу горнового».

Из множества личных встреч с Назарбаевым я расскажу об одной, когда в июле 1972 года в Темиртау проходил республиканский слет «Дорогами славы отцов» и приехавших на слет представителей всех областей Казахстана, посланцев других союзных республик на правах хозяина принимал вчерашний вожак комсомолии города, а ныне второй секретарь Темиртауского горкома партии Нурсултан Назарбаев. Уже в первый день слета на агитплощадках всех микрорайонов города прошли праздничные концерты, а вечером состоялось грандиозное факельное шествие молодежи, в котором приняли участие несколько тысяч человек. А ведь были еще и второй, и третий, и четвертый день. Остановлюсь на четвертом.

К сожалению, это был последний день слета. Самым ярким его событием стал трудовой десант на строительстве стана «1700» холодного проката металла на Карагандинском металлургическом комбинате. В ночь под понедельник ребята долго не ложились спать, потому что над городом громыхала гроза. Но утром небо очистилось от туч, взошло яркое, словно умытое, солнце, обещавшее жаркий день. И он действительно оказался жарким.

«Едут! Едут!» — увидев автобусы с делегатами слета, закричали с крыши стана «вестовые» из бригады Ивана Несуна. «Десантникам» вручили рукавицы и инструмент, и работа закипела. Ребята и девчата из Чимкента (Шымкента) складировали доски, кирпич, планировали землю, убирали мусор. Посланцы Гурьева (Атырау) вязали арматуру, сколачивали опалубку под фундаменты второй нитки непрерывно-травильного агрегата. Сто человек пришли на помощь спецстроевцам: одни тащили рельсы, други утрамбовывали под шпалами песок, третьи под самые шляпки вгоняли в дерево костыли. В пролетах стана заалели «молнии». В них сообщалось об успехах трудового десанта. Рядом возникали шутливые листовки, наподобие такого, к примеру, призыва: «Доски на сувениры не разбирать!» Доски не брали, но сувенирами обменивались охотно: увезли домой не одну монтажную каску. В конце трудового дня укрепили на стене цеха мраморную плиту с тисненными золотом словами: «Комсомольцам и молодежи Темиртау от участников Всеказахстанского слета победителей похода «Дорогами славы отцов».

Снова зарядил дождь, но начался митинг, и небо тут же очистилось от хмари. Митинг открыл и вел весь день находившийся с молодежью Нурсултан Назарбаев. А потом был прощальный вечер в городском ресторане «Ритм», и стол держал опять же Назарбаев. Остроумные тосты, бесконечные здравицы, молодежные песни. Голос у него был красивый, высокий, а еще он отлично играл на домбре и баяне. Вы смогли бы держать стол на десять человек? А на двадцать, на тридцать человек? А на пятьсот человек? Потому вы и не Назарбаев.

Плоть от плоти человек рабочей закалки, воспитанник комсомола, типичный представитель рабочего класса республики, Нурсултан Назарбаев в своей книге «Стальной профиль Казахстана», вышедшей в издательстве «Казахстан» еще в начале перестройки, в 1985 году, подробно отслеживает процесс становления национальных кадров рабочего класса республики на примере Карагандинского металлургического комбината, Всесоюзной ударной комсомольской стройки, как о нем трубили во всех газетах страны, ставшей колыбелью и самому Нурсултану, и сотням таким же, как он, аульных ребят, и тысячам молодых энтузиастов, приехавших на стройку по зову сердца со всех концов необъятной страны.

Когда-то Александр Фадеев, вдохновленный масштабами и темпами индустриализации, загорелся жгучим желанием написать эпопею о героическом рабочем классе страны, жизненным материалом для которой намеревался взять историю зарождения, становления и развития Магнитогорского металлургического комбината, нашей прославленной Всесоюзной Магнитки. Ее младшей сестрой по праву стала Казахстанская Магнитка — Карагандинский металлургический комбинат, который только по названию был карагандинским, так как строился в таком же молодом, как и сам комбинат, городе Темиртау, средний возраст жителей которого составлял 22 года. С эпопеей о Всесоюзной Магнитке у Фадеева ничего не получилось, а вот Назарбаев свою задумку осуществил. Более глубокого очерка, чем у него, о Казахстанской Магнитке еще не написано.

Еще в 1943 году Гипромез (Московский государственный институт по проектированию металлургических заводов) представил Наркомчермету проектное задание на строительство в Темиртау завода с полным металлургическим циклом, однако по вполне понятным причинам сооружение его началось только в пятидесятые годы. Задолго до пуска первых агрегатов встал вопрос о подготовке кадров металлургов. Ставку решили делать не на привлечение специалистов с родственных предприятий Урала, Сибири и Дальнего Востока, а на собственные, местные, национальные кадры. В марте 1959 года ЦК Компартии Казахстана одобрил предложение ЦК ЛКСМ республики о направлении двух тысяч юношей-казахов на работу в Темиртау. Не важно, сколько их сюда приехало и сколько в итоге осталось. Смеем думать: остались лучшие, и среди них — Нурсултан Назарбаев.

Не сразу стали они металлургами. Вначале ребята из казахских аулов работали бетонщиками и плотниками, строили жилые дома в квартале АБВ и Комсомольском городке, возводили первые производственные объекты. Пятьсот казахских ребят, в большинстве своем имевших за плечами среднюю школу, и среди них будущий Президент Казахстана, получили направления на учебу в профессионально-технические училища Российской Федерации и Украины. Нурсултан Назарбаев уехал учиться «огненному» делу в город Макеевку Донецкой области. Вместе с ним эту новую для себя науку прошли Кабидулла Сарекенов и Тюлеген Адам-Юсупов, Толеутай Сулейменов и десятки других ребят. Все они стали большими людьми. Тюлеген Адам-Юсупов был удостоен звания Героя Социалистического Труда, избран заместителем Председателя Совета Национальностей Верховного Совета СССР. Кабидулла Сарекенов пошел по партийной линии, Толеутай Сулейменов — по дипломатической стезе. Высший государственный пост в республике занял Нурсултан Назарбаев.

Примечательно, что первую свою рабочую командировку в качестве Президента он посвятит поездке в город своей юности Темиртау, встрече с металлургами Казахстанской Магнитки, встрече, представлявшей для него, по его словам, не только практический, но и чисто человеческий интерес. На доменной печи № 2, где ковалась когда-то рабочая биография Президента, где Нурсултан Назарбаев начинал свой рабочий путь вторым горновым доменной печи, у него состоялась волнующая встреча с ветеранами металлургического производства А.Жумакеновым, К.Курманбаевым и другими рабочими, с которыми он трудился в одной бригаде. Казалось, наденут металлурги свои рабочие робы, пробьет Нурсултан железным ломом намертво запечатанную летку печи, и хлынет по желобам огненный металл, салютуя фейерверком брызг их комсомольской юности. И словно бы не было ни у кого за плечами бурно прожитых лет. И будто вся жизнь у них все еще впереди.

Жизнь человека, она и впрямь всегда больше в будущем, чем в прошлом, даже если многое в ней уже прожито. Дело в том, что жить надо, в основном, настоящим, ну, немножко будущим, но только никак не прошлым. От того, как мы понимаем переживаемый нами сегодня момент, зависит правильное ориентирование нами в завтрашнем своем дне. Многое в этом понимании находится на уровне веры.

Когда-то я верил Президенту как самому себе, а сейчас мне что-то мешает в моей безоглядной вере. Не дает этой веры сам Президент. Не возникает у меня почему-то уверенности в том, что он до конца осознает зависимость экономического процветания государства от миграционных процессов в обществе. Выступая на уже упоминавшемся собрании в Мангистауской области, Назарбаев признал, что «отъезд любого человека из Казахстана — это огромная потеря для экономики», и тут же призвал не драматизировать ситуацию, ибо русские и казахи, эти два самых крупных по численности этноса в республике, в течение многих веков жили вместе, и никуда им друг от друга не деться. А отвечая на вопрос Русского землячества о двойном гражданстве, ничтоже сумняшеся, заявил, что рассматривавшая этот вопрос Организация Объединенных Наций пришла к заключению, что двойное гражданство ни в коем случае обстановку не стабилизирует.

Национальный вопрос, говорил Президент в своей поездке по области, это вовсе не этнический вопрос, а вопрос эгоизма, гордыни, нетерпимости к другим мыслям, к иному укладу жизни. Он просил не создавать проблему на ровном месте: «Мы должны установить между казахстанцами полное доверие, чувство настоящего братства, тогда и все остальное будет в порядке». Одно было не понятно: кому адресовались его упреки в эгоизме, гордыне и нетерпимости? Русским? Казахам? И почему массовые отъезды русскоязычных приняли поистине характер исхода? В областном центре Актау (бывшем Шевченко) из-за этого сворачивается масштабная программа конверсии, на грани остановки оказался ядерный реактор, вывод которого из строя по своим последствиям едва ли не опаснее аварии на реакторе.

В другой раз и в другой обстановке, выступая на последней сессии вскорости самораспустившегося парламента, Президент подчеркнул, что хочет стабильности в обществе, а раз так, должен выражать чувства всех членов общества. Он рассказал, как, проходя в первый день сессии мимо женщины, державшей в руках транспарант с требованием двойного гражданства, он не остался равнодушным и твердо решил поставить этот вопрос перед будущим парламентом, даже если это будет означать изменение Конституции. Никто, мол, не должен чувствовать себя изгоем, испытывать дискомфортность, бояться за судьбу своих детей. Он призвал депутатов защитить права всех семнадцати миллионов казахстанцев, «которые должны здесь жить и которым мы должны четко сказать, что у них будет все, чтобы отсюда не уезжать».

Значит, все-таки уезжают? Уезжают, и еще как. Безрадостный этот процесс набрал устрашающие обороты. В Караганде, в других казахстанских городах на глазах дешевеют квартиры, предложения на рынке жилья многократно превышают спрос. На карагандинской контейнерной станции ежедневно заказываются десятки пятитонных контейнеров с адресом «Россия». Поскольку получение контейнеров возможно не ранее чем через полгода, люди стремятся воспользоваться грузовым автотранспортом. На разовое объявление, которое я дал в своей газете о возможности оказать услуги в перевозке в Россию домашних вещей автомобилем КамАЗ, за одни сутки поступило около двух десятков заявок, в основном, на весну и лето. Поинтересуйтесь разговорами, какие ведутся в семьях отъезжающих, и вам скажут, что добрая половина из них идет о том, кто из знакомых уже уехал и как устроился, кто продает свои квартиры и сколько за них дают, как трудно обменять тенге на рубли, не говоря уж об СКВ. Между тем, официальная статистика по миграции в республике засекречена, и это наводит на грустные размышления, потому что представляет собой плохой симптом.

«Если национальный вопрос у нас не стоит, почему бы не ввести закон о двойном гражданстве?» — спросили Назарбаева журналисты информационного агентства «Постфактум», которому он давал интервью. Президент сослался на Конституцию, не допускающую двойного гражданства, и заверил, что людей беспокоит совсем не это. Тот же самый вопрос я задал как-то Вам, Димкеш, и Вы тоже принялись меня убеждать, что гвоздь вопроса совсем не в этом. В чем же тогда этот самый гвоздь, не говорят ни Президент, ни его чиновничья рать, не ответили мне на мой вопрос и Вы, зато принялись меня горячо убеждать, что сама постановка вопроса о двойном гражданстве для суверенного государства не приемлема, потому что она оскорбительна. Я возражал, что, наверное, не задумывался бы о российском гражданстве, если бы мне надежно жилось с гражданством своей республики. Я говорил, что к переезду меня подталкивает произвол чиновников: что они еще придумают завтра? Не пришлось бы уезжать с одним чемоданом в руках и без рубля в кармане? Вы соглашались: да, чиновничество — это сила, грозная сила, но как ей противостоять, рецептов не называли, потому что не было у Вас этих рецептов.

Согласен, Димкеш: чиновничество — это сила, гнусная сила, а силе противостоять можно только силой. Взять хотя бы возникновение комиссий по прописке при администрациях, не оговоренное никакими законами. Между тем, без их согласия нотариальным конторам запрещено регистрировать сделки по купле-продаже или обмену жилья. Как человеку уехать, не продав квартиру или дом, нажитые своим горбом за долгие годы работы? Вот и уезжают, оставив квартиры на вторых членов семьи, а то и вообще на дальних родственников. По Жилищному кодексу вопрос о прописке с гражданством, естественно, никак не связан. Но разве он не служит инструментом для сортировки людей по известному признаку? Все это не прибавляет в людях спокойствия, лишает большую часть населения уверенности в завтрашнем дне, заставляет их усомниться, действительно ли надежно защищены наши права Конституцией и ее гарантом Президентом.

Вернемся к уже упоминавшемуся нами интервью Президента агентству «Постфактум». Несмотря на закрытость данных по миграции, Президент счел возможным обратить внимание журналистов на «совершенно секретную» статистику, отметив, что русские не только уезжают, но и приезжают в республику. Так, за 10 месяцев 1993 года в Казахстан прибыло 154 тысячи русских, в том числе 54 тысячи из Средней Азии, из чего выходило, что остальные приехали из России. Далее нехотя он признал, что есть и такие, что уезжают, в основном, русскоязычные немцы, которых выехало 300 тысяч. Баланса, как видим, не получалось, и тогда Президент спросил: а разве в Москве люди не стоят в очередях у иностранных посольств с надеждой получить вожделенную визу на выезд? Почему, мол, о них вы ничего не говорите и не пишите? Не правда ли, удивительная получалась беседа? Особенно удивлял назидательно-нравоучительный тон. Использовать в качестве аргументов эмиграцию, журил он журналистов, это не годный прием, это политический плюрализм, и выходило, что эта тема сегодня под запретом.

Ну что же, давайте поговорим не о выезде, а о въезде, не об эмиграции, а об иммиграции, обратимся к недавно принятому Закону Республики Казахстан «Об иммиграции», создающему практически неразрешимые проблемы для членов семей «некоренных», желающих воссоединиться в республике, и напротив, открывающему широкие возможности для воссоединения семей казахов. Существует множество житейских ситуаций, когда воссоединение семей необходимо, как воздух. К примеру, престарелая мать желает переехать к детям, или уезжающий на учебу в Россию студент хотел бы вернуться после учебы к родителям. К сожалению, в Законе «Об иммиграции» четкое определение семьи отсутствует, и это позволяет чиновникам из Департамента по миграции толковать это понятие как им заблагорассудится, относя к членам семей лишь молодых супругов и их несовершеннолетних детей, да и то исключая из их числа супругов-усыновителей и усыновленных ими детей. Такая вот казуистика.

Только после ряда выступлений по этому поводу в прессе (в газетах «Караван», «АБВ» и других) Президент подписал Указ, в котором в числе родственников, имеющих право на гражданство, назывались все родители, в том числе родители-усыновители, все дети, совершеннолетние и несовершеннолетние, в том числе усыновленные, наконец, сестры и братья, и даже старики — родители молодых супругов, дедушка и бабушка своих внуков. Этим же Указом на один год (до 1 марта 1995 года) продлялся срок, в течение которого граждане республики имели право заявить о своем нежелании состоять в гражданстве Республики Казахстан. Однако, как заявил высокопоставленный чиновник из Департамента по миграции Министерства труда Республики Казахстан П.Камалиев, Указ Президента ему не указ. Он считает, что переезд престарелых родителей к детям — это вовсе не восстановление семейных отношений, а раз так, то можно людям и отказывать. Что же до установленных Президентом квот на въезд, то они, по мнению Камалиева, существуют только для казахов, но не для русских. Нет слов, приоритеты для казахов, возвращающихся на свою историческую родину, вполне оправданы. Однако практический запрет на воссоединение «некоренных» семей, да еще в условиях, когда такие семьи составляют в государстве большинство, оправдать невозможно. Это, извините, отдает апартеидом. Не случайно Закон Республики Казахстан «Об иммиграции» вызвал в ООН недоумение, о чем на семинаре в Алматы заявил представитель Верховного комиссара по делам беженцев Питер Ван Крикер.

Итак, если верить Президенту, людей заботит совсем не вопрос о двойном гражданстве. Вот и Вы, Димкеш, говорите то же самое. А что же их тогда волнует? Сокращение срока постоянного проживания в Казахстане, необходимого для приобретения гражданства республики, считает Президент, что он, к слову, и предусмотрел своим Указом. Безусловно, это весьма существенный момент, однако все вопросы он не снимает. Людей волнует, по мнению журналистов из «Постфактума», проблема второго языка. К примеру, в России предлагается объявить во всех входящих в нее национальных республиках по два государственных языка, в том числе русский вторым государственным языком, а язык коренной нации — первым. Почему в Казахстане отказываются это сделать, если почти все граждане в республике говорят на русском? В нашей Конституции, ответил журналистам Назарбаев, записано, что русский язык является языком межгосударственного общения. Мол, ущемления прав человека по поводу незнания государственного языка, не говоря уже о языке межгосударственного общения, в Казахстане не допускается. Уверяю вас, заверил журналистов Президент, что в республике не найдется ни одного человека, которого бы притесняли из-за незнания казахского языка. Оставим это утверждение без опровержения: его опровергает сама жизнь. Неспокойная, дискомфортная, она заставляет людей принимать серьезные, кардинальные решения, ставит их в неординарные ситуации выбора.

Трудно человеку переменить профессию, приобрести иной социальный статус. Еще труднее — вообще отказаться от перемен, хотя они и включают в себя не только перемену профессии, но и десятилетиями складывавшегося образа жизни, круга общения, климата, множества других вещей, которые невозможно перечислить и из которых для любого из нас вытекает негромкое понятие родины. Трудно покинуть Казахстан, чтобы переехать в другое государство, еще труднее — определиться, станет ли это государство для тебя новой родиной? Не окажешься ли ты и на новой земле изгоем? Сомнений на этот счет возникает немало, и все же люди уезжают. Почему? Постараюсь разобрать хотя бы некоторые причины миграции. Для начала сошлюсь на мнение по этому поводу руководителей основных карагандинских религиозных конфессий.

Не ахти какие большие приходы у православных церквей Караганды, но вельми славны наши храмы своими праздничными литургиями. На этот раз главная праздничная служба проводилась в Михаило-Архангельском соборе, настоятель которого митрофорный протоиерей отец Алексей, поздравив паству с Рождеством Христовым, много говорил о спасительном свете вифлеемской звезды, путеводной для страждущих, и вроде бы даже благословлял людей на отъезд. Впрочем, службу правил не он, а благочинный отец Михаил, он же депутат областного Совета народных депутатов Михаил Александрович Патрикеев, и в его проповеди то и дело звучали призывы к согласию и терпению: да вознаградится наше христианское смирение Божьей благодатью.

С тридцатилетним отцом Михаилом я сошелся на поприще депутатского общественного служения, с восьмидесятилетним отцом Алексеем познакомился, готовя о нем очерк для издательства «Казахстан». С отцом Михаилом мы работали в одной из комиссий Совета (комиссии по делам молодежи), отец Алексей был членом правления областного отделения Детского Фонда, председателем которого я имел честь состоять. После праздничной службы разговорился с обоими о явлении массового выезда русскоязычных из Казахстана, и, размышляя о его причинах, оба, не сговариваясь, заговорили о трагедии исхода иудеев в Египет, а потом и трагедии того, кто еще в младенческом возрасте спасся со своими родителями от кровавой десницы Ирода, чтобы уже в зрелом возрасте добровольно взойти на крест за грехи челевецех.

Не думаю, говорил отец Алексей, что дело с эмиграцией дойдет в Казахстане до каких-либо эксцессов. Мы живем не во времена кровавого деспота Ирода, и поэтому драматизировать миграционный процесс ни в коем случае не стоит. Не думаю, вторил старцу молодой благочинный, что у Иосифа, которому Ангел Господень велел взять Младенца с Матерью Его и бежать с ними в Египет, сердце было спокойнее или времени на раздумье было больше, чем у наших отъезжающих, и поэтому не надо пороть горячку. Но и государству не гоже запаздывать с принятием решений, способных предотвратить массовые выезды людей. Немотивированные отъезды, какие бы масштабы они не принимали, свидетельствуют о том, что идет разрушение экологии человеческой души, и поэтому не могут не волновать духовных пастырей. Святые отцы с грустью напомнили слова второго Псалма Давидова: «Зачем мятутся народы, и племена замышляют тщетное?..»

Вечером того же дня я пересказал свою беседу с ними своему сыну-журналисту, работавшему в пресс-центре областной администрации, и мы вместе восхитились житейской мудростью святых отцов. А буквально на другой день сын ознакомил меня с переводом выступления на эту тему муфтия карагандинской мечети в областной газете «Орталык Казахстан». Исламские предписания, размышлял в газете муфтий, однозначно трактуют невозможность для ислама иметь близкие отношения с христианством. Не берите себе друзей, если они не идут по пути Аллаха, говорится в Коране. Не знайтесь с неверными, бейте их по шеям и пальцам. И все — в таком же духе. Как же диссонировали эти размышления муфтия с высказываниями православных священников, и как же было трудно, слушая подобные разглагольствования, не поддаться желанию тут же начать упаковывать чемоданы.

Зная Вас, Димкеш, как принципиального человека и грамотного политика, я не раз заговаривал с Вами о проблеме выезда русскоязычных из Казахстана и однажды, беседуя с Вами, припомнил приснопамятное выступление муфтия в областной казахской газете по этому вопросу. Выступления муфтия я не читал, ответили Вы мне, но если то, что Вы говорите, действительно, правда, я с ним категорически не согласен. Казахи никогда не отличались религиозным фанатизмом, и приписывать им экстремизм и экспансию, право, не стоит. Не стоит — так не стоит, согласился я с Вами, тем более что знаю Вас исключительно толерантным человеком, способным думать не только о себе, но и о других, радоваться не только своим успехам.

Не думаю, чтобы Вы запомнили все подробности нашей первой встречи, так сказать, все детали нашего знакомства, а я хорошо запомнил, как пришел к директору НПО «Черметавтоматика» Димкешу Муканову, чтобы собрать материалы для статьи по проблемам роботизации производства, и Вы пригласили меня на заседание технического совета объединения, а потом повели меня по цехам, где, наслышанный о чудо-роботе, изготовленном инженерами-автоматчиками предприятия, я самого робота, к сожалению, не увидел (он демонстрировался в это время на Выставке достижений народного хозяйства республики), и тем не менее, благодаря Вашему рассказу, публицистически ярко и по инженерному точно описал столбовой путь научно-технического прогресса, а о роботе и вообще сложил настоящую поэтическую оду, хотя и на языке презренной прозы.

Газетный язык представляет собой сплав экспрессии и штампа, но в выборе публицистических средств я всегда стремился отдавать предпочтение не штампу, а экспрессии. Я понимал, что единственная ласточка еще не делает весны, пусть даже ее прилет и приходится на время весеннего равноденствия. Один робот — это, конечно, еще не прогресс, но для такого производства, как черметавтоматика, он определенно указывает тенденции развития производства. Опубликованный в газете материал я посчитал, безусловно, удачным и нимало не удивился тому, что материал был отмечен на редакционной летучке сначала как лучший материал за неделю, а потом и за месяц и за квартал.

Было это, если мне не изменяет память, в 1985 году, когда я работал еще первым заместителем редактора областной газеты. Помню, как вызвал меня к себе редактор и, улыбаясь, сообщил, что по ходатайству директора НПО «Черметавтоматика» Димкеша Мукановича Муканова объявляет мне благодарность «за глубокую разработку вопросов научно-технического прогресса, в частности, внедрения прогрессивных технологий в промышленности». Отклики читателей на удачные публикации в газете были в нашей газетной практике, в общем-то, обычным явлением, но чтобы читатель предлагал объявить корреспонденту благодарность — такого в моей практике еще не бывало.

Вы приходили ко мне в редакцию и по звонку, и без звонка, но, как правило, с уже готовыми материалами, но на этот раз пришли без статьи, но с просьбой взять у Вас интервью. Вы только что вернулись с пленума партии Народный Конгресс Казахстана и чуть ли ни с порога моего редакторского кабинета начали делиться со мной впечатлениями о работе пленума. Слово за словом разговор перешел на вопросы гражданства. Очевидно, я чересчур категорично заговорил о том, русских прямо-таки выживают из республики, потому что Вы очень уж горячо стали мне возражать, что определяться в выборе надо не только по поводу гражданства, но, прежде всего, по поводу стратегических отношений со странами СНГ, и в первую очередь с Россией. Каждая страна, говорили Вы мне, ищет выгодные рынки сбыта своей продукции, и у Вас в голове не укладывается, что Россия и Казахстан от этого отказываются. Говорят, не позволяют существующие денежные системы. Но ведь есть самые разные виды торговли и платежей: клиринговые, форвардные, бартерные, было бы что продавать и покупать, были бы желание и добрая воля. А мы все бодаемся, как телята, все упражняемся в пусторечии, как будто все это у нас уже есть, хотя ничего пока нет. Барахтаемся как та лягушка в сметане — а вдруг получится масло!

Заговорили с Вами о политической «непогоде» в отношениях между Казахстаном и Россией. «Все это временное явление», — убежденно заявили Вы и сослались на исторические корни наших взаимоотношений: «Не надо сбрасывать со счета геополитическое положение Казахстана. Нашими соседями являются Россия, Китай, государства исламского юга, но исторический выбор был сделан нашим народом давно и навечно в пользу России. Несмотря на то, что далеко не все в наших отношениях с Россией было безоблачным, благодаря России, казахи сохранились как народ, и это — главное. Благодаря России, они сохранили и свой язык, и свою культуру. Не учитывать этого, пойти на разрыв исторических связей между нашими странами и нашими народами было бы непоправимой и непростительной ошибкой».

— Насчет возможной, непоправимой и непростительной, как Вы говорите, ошибки я с Вами полностью согласен. Однако давайте трезво смотреть на вещи. Поглядите, как быстро набирает силу южный сосед Казахстана, и эта сила уже перехлестывает границу. Все новые поколения китайцев воспитываются в духе имперского Китая, и не видеть этого могут разве только слепцы.

— Я это вижу и, конечно, согласен, что южный сосед, Китай, до сих пор именующий Алматы Тяо Линем, а Семиречье — «временно незаселенными территориями», вряд ли упустит возможность разыграть при случае «уйгурскую карту». Вот когда по-настоящему всерьез встанет вопрос о границах и их защите. И именно об этом шла речь на пленуме нашей партии, в принятом постановлении которого было записано поручение политисполкому НКК подготовить в качестве дополнения к первоочередным целям партии предложения о вступлении Республики Казахстан в конфедеративные отношения с Россией по образцу Конфедерации независимых европейских государств. Подготовка соответствующих документов, отмечалось на пленуме, должна вестись не с позиции возрождения СССР, а с позиции укрепления содружества суверенных независимых государств, возникших на постсоветском пространстве.

— Однако окончательное решение на этот счет может быть принято только на всенародном референдуме...

— И не только на референдуме в Казахстане, но и в России. Председатель нашей партии Олжас Сулейменов ведет по этому поводу диалог с лидерами ряда партии и общественных организаций России. Наиболее близкими нашей партии по программным целям мы считаем Гражданский союз и Движение демократических реформ. Полагаем, что союз с демократическими силами России несомненно будет способствовать дружбе и согласию между нашими странами.

Я напомнил Вам, Димкеш, что, наверное, совсем не случайно Олжас Сулейменов избран президентом общественного Евразийского клуба, созданного по инициативе российских и казахстанских ученых, литераторов и общественных деятелей, и все же лично у меня отношение к Олжасу далеко не однозначное, и я далек от мысли о том, чтобы слишком высоко оценивать значение личности в истории. И вообще речь сейчас не об этом. Как восприняли идею создания Конфедерации участники Вашего пленума?

В целом одобрительно, ответили Вы на мой вопрос. Мужественным делом назвал идею дальнейшего сближения Казахстана и России на принципах конфедерации председатель Мангистауской областной партийной организации Б.Абдыкаримов. Гарантом стабильного развития обеих стран видит это сближение заместитель председателя партии, председатель Акмолинской областной организации К.Турсунов. Не рвать с Россией, а беречь и приумножать завещанное нам отцами и дедами призвал член ЦК партии НКК, председатель Павлодарской областной организации А.Калиев. И хотя создание Конфедерации, подчеркивалось на пленуме, это дело не одного дня и даже не одного года, участники пленума выразили уверенность в том, что границ между нашими государствами не будет, потому что друг без друга нам не прожить. Приводились примеры: 57 городов России и Казахстана уже вышли на прямые связи, братание городов приобретает лавинообразный характер, и это положительно сказывается на улучшении работы предприятий. Если бы оно еще сказывалось на морально-нравственном климате в трудовых коллективах, где делопроизводство в спешном порядке переводится на казахский язык, а увольнению русских открыта зеленая улица.

«Нам не жить друг без друга...» (как поется в известной песне известного исполнителя) — лозунг, в общем-то, очень правильный. Вот и Президент Назарбаев, которому Вы безоговорочно верите, не устает говорить о том же. Я знаю, Димике: так думают многие Ваши сородичи, многие, но не все. Руководство республиканского движения «Азат», например, в ответ на предложение Вашей партии о создании Конфедерации Казахстана и России тут же выдвинуло идею создания Конфедерации тюркских государств, причем противостоящей России. Эта идея нашла поддержку не только у радикалов, не только у националистически настроенной казахской молодежи, но и в широких слоях интеллигенции. И все же спасибо Вам за Вашу позицию, за добрую весть, которую Вы принесли с пленума своей партии. Будем надеяться, что здравый смысл, органично присущий нашим народам, восторжествует, и мы действительно останемся в сфере взаимного притяжения, а не разбежимся по своим национальным квартирам.

Лично я верю в прозорливость председателя Вашей партии, яркого и метафоричного, талантливого казахского русскоязычного поэта Олжаса Омаровича Сулейменова, хотя кто, как не он, во всяком случае, не меньше чем кто-либо другой, виновен в сегодняшнем разгуле националистических страстей, особенно в среде молодежи, главной причине массового оттока русскоязычных из Казахстана. Впрочем, это совсем другая история, и об этом я лучше поговорю с писателем и журналистом, редактором казахской областной газеты «Орталык Казахстан» Рымкулом Сулейменовым. Просто в силу занимаемого положения в обществе, а также личных профессиональных и чисто человеческих качеств, именно писатели и журналисты являются лидерами в формировании общественного мнения, более других влияют на души людей. Не случайно говорят, что именно в их руках находятся ключи от национальной судьбы.


Письмо второе: Истоки

К чести Димы Оськина, он не сломался под ударами судьбы, нашел в себе силы отстоять свою правоту, причем не где-нибудь, а в кремлевских кабинетах власти. В партии его восстановили. Он окончил Литературный институт имени Горького. Работал после института вместе со мной в «Темиртауском рабочем». Писал экономические очерки со строительства цеха холодной прокатки листа, а еще — письма о любви, которых у него накопилось, по собственному его признанию, несколько чемоданов.

Я уважал его за определенность взглядов и твердость позиции, любил за мягкость характера и простоту в общении. Журналиста из него, в общем-то, не получилось, писателя — по большому счету — тоже, хотя он и издал более десятка сборников документальной прозы. Зато это был настоящий, надежный друг, который никогда не льстил, всегда говорил правду. В редакции его критиковали за то, что в его материалах скупо используются элементы психологического анализа. Он соглашался, что сама по себе «психологическая» проблематика, конечно, важна и, наверное, интересна, однако не приобретает ли журналистский поиск в этом направлении односторонний «настроенческий» уклон? Дело даже не в том, что настроение — вещь изменчивая, не всегда поддающаяся точному учету и измерению. Дело и в том, что отношения людей осуществляются не только в сфере сознания и эмоций. Они не снимают действия объективных факторов, определяющих действительную сложность явлений.

Дима с самого начала не принял книгу Олжаса Сулейменова «Аз и я», от которой я был в восторге. На историю, возражал он на мои ахи по поводу книги благонамеренного читателя, как назвал ее сам автор, нельзя смотреть глазами поэта. Не могу быть равнодушным, горячился он в споре со мной, когда искажается истина. К сожалению, я находился под глубоким гипнозом стихов Сулейменова и поэтому не допускал никаких упреков в дискуссионности его лингвистических изысканий. Такое отношение к «Аз и я» сохранялось у меня долгие годы. Возможно, оно вообще бы не переменилось, не подними ее на щит националистически настроенная казахская молодежь. А еще — не увлеки меня тема Кенесары.

На первом курсе ВПШ я написал, не помню уж к какому празднику, стихотворение, посвященное Казахстану, и опубликовал его в школьной многотиражной газете «Ленинец». Никогда не писал стихов к праздничным датам, а тут не преодолел, видимо, соблазна. А может, просто выполнял социальный наказ. Как бы то ни было, но стихотворение получилось проходное и запомнилось мне только несколькими строчками:


Пласты веков, пронизанные буром,
Разбуженные гулом небеса,
И стартовой площадкой Байконура
На флаге голубая полоса —
Мой Казахстан!
                    Ты с каждым днем богаче.
Мой Казахстан!
                    Ты с каждым днем сильней.
Я славлю исполнение задачи
Сарбазов революции моей...


Спустя несколько лет, судьба свела меня с большим книгочеем и интереснейшим человеком, писателем Жаиком Бектуровым. Злые языки злословили, что аксакал Бектуров не написал за свою жизнь ни одной книжки, хотя и претендует на звание народного писателя Казахстана. Если бы даже это было так, я все равно бы сохранил о нем самые добрые воспоминания. Именно Бектуров надоумил меня открыть в своей газете рубрику «История для всех». Именно он привил мне интерес к публицистике на историческую тематику.

В богатейшей домашней библиотеке Жаке я открыл для себя труды историка Е.Бекмаханова, в частности, его книгу «Казахстан в 20-х — 40-х годах ХIX века», которая сразу же по выходу в свет, в 1947 году, была подвергнута резкой критике за идеализацию феодального прошлого, в особенности руководителя антирусского восстания в Казахстане Кенесары Касимова. Автор, занимавший в то время пост директора Института истории, демографии и археологии Казахской академии наук, был снят с работы, лишен всех ученых степеней и званий и сослан на долгие годы на каторгу. Вместе с ним, в то же самое время, восемь лет отсидел в лагерях Жаик Бектуров. Годы лишений только укрепили его характер, природное чувство юмора и оптимизм. Сарбазы революции, говорил мне, смеясь, старик, это не более чем красивая фраза. Сарбазы, по-казахски, это разбойники. Таким разбойником, если верить официальной историографии, был Кенесары Касимов. Только вот ведь какая незадача: разбойник из разбойников, а упоминается, тем не менее, в русских народных песнях.

Я заинтересовался этой легендарной личностью и прочел о Кенесары, пожалуй, все, что было в библиотеке Бектурова. Одновременно ознакомился со всей периодикой по истории Казахстана, что вышла на ту пору в алма-атинском журнале «Простор». Периодика оказалась впечатляющей, в основном, это была художественная историческая проза. Дело в том, что, по мнению Бектурова, печальная участь Бекмаханова привела к тому, что казахские историки в течение почти трех десятилетий воздерживались от изучения прошлого своей страны. Зато на первый план вышли писатели: когда нет истории, ее надо придумать.

По инициативе Олжаса Сулейменова была сформирована группа молодых литераторов, связанных с журналом «Жулдыз» («Звезда»), которая задалась целью выпустить серию исторических романов и повестей о прошлом своего народа. В группу, помимо Олжаса Сулейменова, вошли Ануар Алимжанов, Сатижан Санбаев, Дукенбай Досжанов и скончавшийся в 1983 году Ильяс Есенберлин. Проглатывая одну за одной книги этих авторов, я по крупицам собирал библиографию, обращая первостатейное внимание на справочный аппарат, который они использовали в своих произведениях (в особенности Сулейменов), на критику, которая появлялась в печати по поводу их книг. Критики было много, и это заставило меня вновь перечитать «Аз и я». И хотя отдельные положения книги побуждали к спору, в целом впечатление от нее оставалось прежним: только так, как Олжас, надо было крушить устоявшиеся стереотипы в науке!

Окончательно к критическому восприятию книги Олжаса Сулейменова меня подвигнул его однофамилец, мой коллега, редактор газеты «Орталык Казахстан» Рымкул Сулейменов. Не удивляйся, Рымкул, но это, действительно, так, и произошло это после того, как мы с тобой напечатали в своих газетах очерк о Кенесары, написанный высокопоставленным царским чиновником девятнадцатого столетия, непосредственным свидетелем бунта киргизского (читай: казахского) султана Кенесары Касимова, и тогда же опубликованный в нескольких книжках российского журнала «Вестник Европы» за 1870-1871 годы. Журнал «Вестник Европы» был основан в 1802 году выдающимся русским историком Карамзиным, до 1830 года выходил как еженедельник, а с 1866 года — как ежемесячное периодическое издание, рассчитанное на массового читателя. Как видим, в те годы не боялись писать об издержках имперской политики российского государства.

Публикацию очерка к печати в областных газетах «Индустриальная Караганда» и «Орталык Казахстан» подготовил писатель Жаик Бектуров. Материал в обеих газетах предполагалось дать одновременно, а чтобы не потерять колорит прошлой эпохи, в казахской газете обойтись без перевода, то есть опубликовать его на русском языке, тем более что подавляющее большинство читателей газеты «Орталык Казахстан» владеют им не хуже, а многие даже лучше, чем казахским. С синхронностью подачи материала сразу же ничего не получилось, так как в казахской редакции прибегли к компьютерной верстке и выдали очерк в трех или четырех номерах, тогда как нас сдерживал допотопный линотипный набор, на котором до сих пор держится практически вся русскоязычная пресса в Казахстане, во всяком случае, областная, и мы затянули публикацию почти на месяц. Читатель, думаю, был не в накладе, каждый день получая по три колонки на пролет, в общем-то, весьма интересных, хотя и несколько растянутых глав исторического очерка девятнадцатого столетия.

Каково же было мое удивление, когда, сличив тексты, я обнаружил в казахской газете существенные купюры, с головой выдававшие тенденциозность редакторского замысла. Мое отношение к тебе, Рымкул, всегда было по-настоящему братским, и я нимало на тебя не обиделся за нарушение нашего уговора, а лишь попытался понять логику твоих сокращений, в результате которых твой Кенесары сделался совсем не похожим на Кенесары в русской газете. Ты только улыбался на мои расспросы и как-то очень уж безвольно оправдывался, что не все в газете зависит от редактора, который нередко оказывается заложником привходящих обстоятельств. А потом неожиданно признался, как трудно быть белой вороной, когда вся казахская пресса интерпретирует национальный вопрос исключительно в духе эгоистической выгоды для себя, когда в казахских средствах массовой информации без конца муссируются претензии к русским в части их проимперских амбиций, то и дело высказываются призывы, чтобы они собирали чемоданы, да побыстрее.

Они и впрямь бы собирались к отъезду порасторопней, если бы имели возможность знакомиться хотя бы с некоторыми публикациями на казахском в казахских изданиях. Вспоминаю, как в самом начале своего редакторства ты допустил в своей газете бестактнейшую публикацию по адресу ветерана журналистики, участника Великой Отечественной войны Всеволода Аляпина, опубликовавшего в русскоязычной газете статью «Кому не нравится проспект Советский?», в которой в спокойном благожелательном тоне посетовал на многочисленные призывы к переименованию улиц, которыми пестрели в те дни страницы казахских газет. Об этой напасти я расскажу подробней, но это будет в свое время и в другом месте, а сейчас приведу только одно место из пасквиля в твоей газете, переведенного по моей просьбе пресс-службой областной администрации. Я прослышал о том, что в казахской газете допущена вопиющая идеологическая провокация против русских, и мой интерес к этой публикации был отнюдь не досужим.

Речь в казахской газете шла не о переименовании улиц. В ней со вселенским размахом оценивалась политика государства, начиная с 50-х годов, и говорилось, в частности, о целинной эпопее, которая, как следовало из пресс-релиза, явилась постыдной страницей в истории имперской политики русских, так как на целину уезжали одни проститутки, рецидивисты и пьяницы, словом, всякое отребье, и все вели себя как голодные собаки, которые всегда вертятся у казана в надежде заполучить обглоданную кость. Подобная интерпретация целинных событий была для меня не внове. Такую же точку зрения высказывали многие казахские авторы, в том числе в материалах предлагавшихся русскоязычной газете. Однако со столь оскорбительными, оголтелыми откровениями я столкнулся впервые. Куда было до них американской специалистке по Казахстану Марте Олкотт, которая в своей работе «Влияние целинных земель на экономику Казахстана» вещала о том, что поднятие целины и связанное с ним переселение миллионов русских и украинцев привело к серьезному изменению демографического баланса, к превращению казахов в национальное меньшинство и, в конечном счете, к обострению не только национальных, но и националистических чувств.

С неопубликованной работой Олкотт я ознакомился по монографии одного из местных ученых казахов, и она бы, наверное, меня не заинтересовала, если бы не неожиданный вывод, который делала Олкотт: именно обострение националистических чувств подтолкнуло казахских литераторов из «группы Жулдыз» к активным действиям против культурной политики государства. Своеобразной программой группы стало выступление Олжаса Сулейменова на VI съезде писателей Казахстана в 1971 году. Говорил он, в частности, и о целине, которая «служит делу коммунизма», но больше о том, что в истории не должно быть белых пятен. Намекая на фактический запрет освещения в печати роли бунтаря Кенесары, Сулейменов отмечал, что в русской истории был не только Петр Первый, но и Иван Грозный, и что казахи тоже имеют право знать все о своих предках.

В этом пожелании не было ничего крамольного, однако дальше шли явные передержки и преувеличения. С ложным пафосом оратор говорил о том, что «народ, пришедший в двадцатое столетие после тяжелого и трагического пути, продолжавшегося несколько тысячелетий, сохранивший свою живую душу и свою великую страну от покушений китайских, монгольских и мусульманских императоров, заслуживает того, чтобы знать свою биографию и чтобы эта биография внушала уважение». О какой, однако, «многотысячелетней истории» могла идти речь, если процесс складывания казахской народности начался лишь в конце XV века при создании казахского ханства? Территория этого ханства никогда не была столь обширной, как утверждал Сулейменов. Наконец, казахам никогда не удавалось защитить свою территорию от чужеземных завоевателей, и это стало возможным только благодаря союзу с великим северным соседом. И вообще, если уж быть абсолютно точным, то впервые воссоединение всех казахских родов и территорий произошло в результате размежевания Средней Азии в 1924 году и создания в 1936 году Казахской ССР. Каждый народ, естественно, заслуживает своей истории, однако история всегда объективна, и поэтому биография народа может внушать не только уважение, так как содержит не только светлые, но и трагические, и даже просто черные страницы.

О злосчастной публикации в «Орталык Казахстан» я бы, наверное, ничего не узнал, если бы на нее не обратил внимание Жаик Бектуров, доверительно сообщивший в приватной беседе со мной, что в казахской областной газете допущен грубый ляп. Именно после этого последовал перевод ее работниками пресс-службы с казахского на русский, и пресс-релиз статьи сделался доступным для журналистов русскоязычных, в том числе российских, газет. Глава администрации вызвал редактора казахской газеты к себе на ковер и, не потребовав никаких объяснений, что называется, с места в карьер пригрозил ему освобождением от занимаемой должности. Ты помнишь, Рымкул, этот тяжелый для тебя разговор. Я тоже присутствовал при нем и могу подтвердить, что угрозы тебя не испугали. Однако что меня тогда особенно поразило, так это твое упрямое нежелание покаяться.

Ты с вызовом сказал главе, что не возражаешь против своего освобождения, но в свою очередь пригрозил, что поднимешь в свою защиту всю казахскую прессу. Не знаю, что разрядило тогда обстановку и заставило главу переменить свое решение. Может, сказались его природная мягкотелость и нерешительность. Может, возымело действие мое заявление о том, что ты работаешь редактором без году неделю и, конечно же, осознал свой проступок, и больше такое не повторится. А может, все же подействовали твои угрозы. Как бы то ни было, но пост редактора ты, Рымкул, сохранил. А теперь сопоставь все эти факты. Разве не свидетельствуют они о том, что процесс зашел слишком далеко и сделался, по сути, неуправляемым.

Редактор казахской газеты, который не хуже моего знает нормы журналистской этики, нарушает их в своей газетной практике, потому что не может совладать со страстями, бушующими на редакционных планерках. Глава области не хуже нашего знает природу националистического угара, поразившего светлые головы казахской журналистской братии, а если говорить шире — то и всей казахской интеллигенции, но не может этому противостоять, потому что у него самого с головой не все в порядке. Националистические тенденции в казахской периодике сегодня уже и не тенденции вовсе, а каждодневная практика. Чтобы найти их истоки, я в третий раз перечитал «Аз и я». На этот раз, может, даже чересчур пристрастно. Перечитал, и мне открылась бездна.

Не хочу делать далеко идущих выводов. Не хочу никого ни в чем обвинять, ни тебя, Рымкул, ни твоего маститого однофамильца. Не моя задача доискиваться до ответа: кто виноват? Моя задача определиться: что делать? Обвинители и без меня найдутся. Повторю вслед за апостолом Павлом: «Не будь побежден злом, но побеждай зло добром». От себя же добавлю: ибо нет сегодня иного пути, или, как модно стало теперь говорить, альтернативы нашей дружбе.

О совете апостола мне напомнил наш общий знакомый — бывший журналист, а ныне частный предприниматель (так и подмывает допустить ошибку и написать «честный» вместо «частный»), Владимир Минасян, рассказавший мне в очередное свое посещение редакции немудреную кавказскую притчу. В редакции он появился после длительного перерыва. Услышал, что судьба газеты и моего редакторства предрешена, но не стал унижать меня своей жалостью, а лишь призвал к христианскому смирению, к обязательному прощению всех недоброжелателей, к которым относил почему-то и тебя, зная тебя еще со студенческой скамьи, не говоря уже о периоде твоего собкорства в республиканской казахской газете, совпавшего с его собкорством в «Труде», и нынешнего твоего редакторства в областной газете. Между прочим, он был одним из немногих, если не единственным из моих коллег, кто никогда мне не льстил в глаза, как не злословил и за глаза. Даже после вынужденного своего ухода из «Индустриалки», к которому я вынудил его, как не справлявшегося с обязанностями заведующего отделом редакции и слишком много внимания уделявшего личным делам на стороне, он не затаил на меня обиду и вскоре признал, что газета стала намного интересней, «хотя и нуждается в более смелом и требовательном редакторе». Такая у него была своеобразная этика.

Что же до рассказанной им притчи, то она все о том же христианском смирении. Пришел как-то к мудрецу человек: обижает, мол, меня сосед. «А ты отвечай на зло добром», — посоветовал ему мудрец. Через какое-то время человек снова жалуется мудрецу, что сосед не унимается и по-прежнему творит зло. «А ты все равно отвечай добром», — услышал в ответ. И в третий раз человек пришел к мудрецу: «Все, не буду больше слушаться твоих советов. Устал я творить добро». — «Как же ты мог устать от добра, если твой сосед не устал от зла», — удивился мудрец. Пусть же каждый из нас услышит эти слова мудреца о добре и зле, ибо сказал Господь: «Остановитесь на путях ваших и рассмотрите, и расспросите о путях древних, где путь добрый, и идите по нему, и найдете покой душам вашим».

Не все способны демонстрировать христианское смирение. Но если этому не способны даже многие, рожденные в православии, русские, то что же тогда говорить о людях других наций и религий, которые всегда будут такими, какими их сформировали обстоятельства жизни, и ничто не заставит их быть тем, чем они не являются в конкретной исторической действительности, то есть всегда будут нарушать правовые и нравственные нормы, сложившиеся в ареале христианской цивилизации. Вот и ты, Рымкул, будучи мусульманином по рождению, то есть с детства воспитывавшийся в нормах и принципах ислама, оказался начисто лишенным качества христианского смирения, зато склонен к радикализму и экстремизму и в своих мыслях, и в своих действиях, и как все радикалы совершенно не восприимчив к другому мнению. С горечью вспоминаю, как отдыхали мы с тобой однажды после рабочего дня в сауне нашего издательства и ты огорошил меня предложением «собирать свои чемоданы». Все равно ведь уедешь, зачем, мол, попусту терять время? Если дело только в контейнерах, которые ты не можешь достать, то я лично закажу тебе пятитонник. Говорилось об этом с иезуитской улыбкой, и хотя мы были разгорячены коньяком и паром, я был обескуражен твоим беспардонным советом и буквально захолодел от обуявшего меня гнева.

Нет, до рукоприкладства дело не дошло, но черная кошка между нами пробежала, и от былой благорасположенности к тебе у меня не осталось и следа. Пожалуй, я впервые отчетливо осознал, что казахское «салям алейкум», которым меня миролюбиво приветствуют коллеги-казахи, это только внешнее проявление миролюбия, а в глубине души у многих из них присутствует воинственный призыв «Аллах акбар», и любое знакомство с любым казахом со временем, так или иначе, переходит в цивилизованное столкновение с ним на почве неприятия им христианских норм морали, со всеми вытекающими отсюда атрибутами, присущими войне «на пути Аллаха». Вот и твой именитый соотечественник Олжас, хотел он того или нет, клянясь в интернационализме и любви ко всему человечеству, а значит, и к России, показал в своей книге вопиющее неуважение к русским как к нации, очернив и нашу историю, и нашу действительность, о чем я намерен с тобой порассуждать, при условии, что разговор наш не буден сведен к скороговорке.

Первое издание книги «Аз и я» было осуществлено в 1975 году не большим по тому времени тиражом в 60 тысяч экземпляров, и книга разошлась с молниеносной быстротой, сразу же став библиографической редкостью. Гостивший у меня в Темиртау молодой о ту пору писатель Серикбай Мауленов, возглавляющий нынче правление Союза писателей Казахстана, увидев в моей библиотеке сразу два экземпляра «Аз и я», начал тут же упрашивать меня уступить ему один экземпляр. В аулах, доверительно говорил Серикбай, за нее дают до двух и даже больше баранов. Книга была нужна ему отнюдь не для того, чтобы осчастливить аульных казахов. Он этого и не скрывал: «Зачем тебе два экземпляра? Да у нас не каждый учитель-казах имеет эту книгу». Я, конечно, уступил ему «лишний» экземпляр, и отдал его ему, конечно, бесплатно.

Публикация книги, говорил он мне за дастарханом с нелишней по такому случаю и такой обязательной в русском гостеприимстве бутылкой коньяка «Казахстанский», могла быть осуществлена не иначе как в результате поддержки Олжаса на очень высоком уровне. Гость недвусмысленно намекал на самого Динмухамеда Кунаева. Разве мог бы кто решиться на публикацию столь радикального произведения без покровительства в верхах? И то сказать: автор «Аз и я» не только низвергал авторитетных ученых-славистов, но замахивался на самого Карла Маркса. Он на полном серьезе доказывал, что в период Древней Руси русские находились на стадии дикого варварства, что цивилизация к ним шла с востока, и если бы не тюрки-кочевники, то они бы так и остались ходить в одних исподних рубахах, но, извините, без кальсон. Он всячески превозносил приоритет тюрок над славянами и даже договорился до того, что «Слово о полку Игореве», разбору которого, собственно, и была посвящена его книга, написал не русский, а половецкий гений.

По первому прочтению книги мне, признаться, даже импонировало, как бесстрашно, с открытым забралом, автор бросался в самую гущу научных авторитетов, раздавая всем свои тумаки. Особенно доставалось от него академику Д.С.Лихачеву, который «живописуя образ благодетеля земли русской» князя Игоря, бездоказательно, как уверял Сулейменов, наделил его чертами, свидетельств которым не находится в исторических хрониках. Для доказательства этого тезиса Сулейменов цитировал самого себя, мол, в конце работы выяснится, что икона висит на стене неверно, и изображен на ней не бог, а живой человек «с дьявольскими чертами». Ну, ладно, и впрямь не бог, но почему же обязательно дьявол? Все люди пестрые, как говорил великий Пушкин. Вот и Игорь был наделен не только добродетелями, но и пороками своего времени. Однако сравнивать его с «презренной птицей, питающейся падалью», вопреки тому, что в «Слове» о нем говорится как о гордом и смелом соколе, мог только недобросовестный толкователь «Слова». Впрочем, отрицательные черты князя Игоря, полагал толкователь, могли исходить лишь от его отца, князя Святослава Ольговича, так как Игорь был русским только наполовину, только по отцу, поскольку родила его половчанка. Значит, остальные русские князья были и того презренней.

Маститые, но, по счастью, еще живые академики могли ему публично ответить и даже аргументированно возразить, однако этого не могли сделать ни первые переписчики, ни первые редакторы «Слова», которые, как утверждал Сулейменов, сознательно исправили первоначальный текст, потому что он свидетельствовал о «подлом прошлом русского народа». Они-де не могли простить своим далеким предкам фактов невежества, доверчивости и трусости. Произвольно толкуя «Слово», он допускал явные передержки. Невнимательно прочитывая русские летописи, он сокрушался что, в них не упоминается о женитьбе русских князей на дочерях тюрков, что совершенно не соответствовало действительности, и академик Лихачев без труда доказал вздорность этого утверждения. А понадобилось оно Сулейменову, видимо, для того, чтобы «доказать», что Игорь был рожден от половчанки, и, следовательно, был наполовину тюрком. Какой уж тут, простите, русский патриотизм, если выступление Игоря против Кончака — это всего лишь внутренние половецкие разборки?

Русские летописи так часто сообщали о смешанных браках сынов Руси и дочерей Поля, что не увидеть этого в них мог только исключительно неблагожелательный читатель. Однако Сулейменов не только не отказался от вздорности своих утверждений, но пошел в своих измышлениях дальше. К примеру, он так истолковал всем известный еще со школьной скамьи знаменитый сон Святослава, что у неискушенного читателя невольно возникало подозрение в том, что Святослав, князь Новгород-Северский, Белгородский и Черниговский, лишь формально исповедовал христианство, а в душе был предан, нет, не язычеству, а тюркскому, более того, древнетюркскому, тенгрианскому исповеданию. Не случайно же он видел во сне, как его готовят к погребению по чуждому для русских обряду, покрывая его украшенной звездами паполомой и ставя в изголовье сосуд с вином. Что тут, в этом обряде, было не русского, знал, очевидно, один Олжас, однако слово — не воробей, сказанное, оно живет уже своей жизнью, особенно слово поэта, которому люди безоговорочно верят. Впрочем, как сказал другой поэт, изреченное слово — это ложь, даже слово поэта, и только то, что у нас в голове, правда и истина.

Вообще-то взгляд Олжаса на связи Киевской Руси и Поля был, по-своему, даже интересен, прежде всего, своей необычностью. Бесспорно, что влияние Поля на Русь было огромным. Бесспорно, что продолжалось это влияние до тех пор, пока на Руси не утвердилось христианство. Кстати, распространяться на Руси оно стало задолго до крещения Руси великим князем Владимиром, и отношение к нему князей и дружины было изначально неоднозначным. Из договоров русских с греками видно, что при Игоре (не Игоре, князе Новгород-Северском, а великом князе Киевском, деде Владимира) отношение к христианству было сочувственным (часть его дружины клялась Перуном, другая часть — церковью Илии). При отце Владимира, Святославе, оно оставалось в целом равнодушным, хотя и всегда терпимым. Мать Святослава, Ольга, учила сына креститься: «Я Бога познала и радуюсь. Познаешь ты, и тоже будешь радоваться», Он не внимал: «Как мне одному принять Закон? Дружина моя смеяться станет». Каждое время, как видим, имеет своих кумиров. Так надо ли требовать от предков, причем задним числом, заведомо невозможного?

По долгу своей профессии я скрупулезно собираю сведения о наиболее известных узниках Карлага, и накопил по-журналистски богатый материал о замечательном русском поэте Николае Заболоцком, попавшем в лагерь, впрочем, еще до того, как его творчество стало известно широкому кругу читателей. В 1937 году пленум Союза писателей СССР, посвященный юбилею поэмы грузинского классика Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», отметил Николая Заболоцкого в числе других переводчиков поэмы, и вдохновленный высокой оценкой, поэт решил заняться стихотворной обработкой великого памятника русской литературы «Слова о полку Игореве». Сбыться этим планам удалось не скоро: в марте 1938 года Заболоцкий был арестован по ложному политическому обвинению и долгие годы провел в лагерях, в том числе в Казахстане, на строительстве третьей угольной кочегарки страны — Караганды, где он работал чертежником на стройке, а одновременно занимался вольным переложением «Слова» с архаичного древнерусского языка на русский. Старожилы Караганды до сих пор вспоминают поэтический вечер во Дворце культуры горняков, на котором впервые прозвучало переложение «Слова» в исполнении автора.

Кто только не брался за перевод этого выдающегося произведения, и всех переводчиков одинаково остро волновало авторство исторического повествования о многотрудном походе Игоревой рати против половцев. Проблема авторства «Слова» — это проблема природы русского патриотизма. В патриотическом характере произведения не сомневались ни первые его редакторы, ни многие его переводчики, в том числе Николой Заболоцкий, однако в нем усомнился Олжас Сулейменов. О каком, мол, патриотизме русских можно говорить применительно к эпохе их варварства? Если уж и нужно говорить о патриотизме, то, конечно, не русского, а тюркского автора, который только и мог создать этот бессмертный шедевр.

Стоит ли удивляться, что вышедшая в свет книга сразу же сделалась знаменем националистически настроенной казахской молодежи, и это тут же подметили наши идеологические недруги на Западе. Так, Фредерик Диат, рецензент наукообразного журнала «Среднеазиатское обозрение» издания «Среднеазиатского общества», обосновавшегося в Оксфорде, назвал книгу «Аз и я» насквозь «диссидентской», а самого Сулейменова «просвещенным националистом пантюркского толка». На рецензии Диата я хочу остановиться особо. В ней давалась исключительно высокая оценка Сулейменова в казахской литературе, подчеркивалось его воздействие на молодежь. Отмечая, что в своем произведении автор придерживается точки зрения примата тюрок над русскими, рецензент называл произведение Сулейменова «типично колониальным восстанием».

Трудно сказать, чего больше добивалась редколлегия «Среднеазиатского обозрения» — создать впечатление о нарастании в Казахстане антирусских настроений, или способствовать обострению затихшей к тому времени дискуссии вокруг книги Сулейменова (рецензия была опубликована в третьем номере «Среднеазиатского обозрения» за 1984 год, спустя 9 лет после выхода книги «Аз и я»). Автор рецензии выражал крайнее удивление обстоятельствами выхода книги в свет и оказывался весьма близок к точке зрения о том, что без высокого патронажа здесь не обошлось. Вот как об этом впоследствии вспоминал первый в ту пору человек в республике, первый секретарь ЦК Компартии Казахстана, член Политбюро ЦК КПСС Динмухамед Ахметович Кунаев (цитирую по книге известного казахстанского литератора и журналиста Геннадия Толмачева «50 встреч с Д.А.Кунаевым»).

«В 1975 году мы чуть было не получили своего казахского диссидента, Олжаса Сулейменова. В издательстве «Жазуши» вышла его книга «Аз и я». К сожалению, в Москве выход этой книги вызвал бурную реакцию. Я прочитал книгу Олжаса. Прочитал с интересом и удовольствием. Талантливая работа! Правда, кое-где автор не совсем почтительно отзывался о трудах известных академиков, иронизировал, насмехался над учеными. Но понять его было можно. Со всеми бывает, что в пылу спора вырвется неосторожное слово. А в целом, повторяю, книга мне понравилась. Я тогда еще подумал, поругают-поругают Олжаса, да и угомонятся. В литературных кругах такие драки не редкость.

Но однажды я пришел к Суслову поговорить об открытии новых издательств в Казахстане. Обратил внимание, что слушает он меня вполуха, а потом и вовсе прервал.

— Димаш Ахмедович, — хмуро сказал он (он всегда был хмурый). — У вас в республике вышла книга Сулейменова с явной антирусской и националистической направленностью.

— Я читал эту книгу...

— Слушайте дальше. — Суслов не дал мне договорить. — В книге искажены исторические факты, автор глумится над великим памятником «Слово о полку Игореве». Министерство обороны изъяло эту книгу из всех военных библиотек. И правильно, думаю, поступило. Разберитесь с книгой, автором и как следует накажите виновных! Чтоб неповадно было.

Я вновь попытался высказать свое мнение, но Суслов был неприступен. — Здесь справки отделов ЦК, — он рукой показал на толстую папку, — письма ученых, рецензии.

Спорить было бесполезно. Я ушел от Суслова и направился в кабинет Брежнева. И как бы между прочим предложил ему прочитать книгу Сулейменова. Он кивнул головой, оставь, мол, будет время — прочитаю. С тем я и уехал из Москвы.

Но Суслов не был бы Сусловым, если бы остановился на полдороге и спустил это дело на тормозах. По своим мощным каналам, а это все идеологические секретари и отделы страны, он развернул бурную деятельность: книгу Сулейменова предполагалось обсудить на совещании трех отделов ЦК КПСС — пропаганды и агитации, культуры и отдела науки и учебных заведений. Чем бы закончилось это обсуждение, предугадать было нетрудно. А если еще учесть, что за год до этого мы по настоянию Суслова обезглавили журнал «Простор», освободив от редакторства большого писателя Ивана Шухова, то станет ясно, что наши идеологические отделы во главе с секретарем ЦК были изрядно напуганы нажимом из Москвы.

Чтобы устранить неясности с Шуховым, скажу, что он пострадал за публикацию детективного романа «День шакала», где якобы был детально расписан сценарий политического убийства главы государства (Брежнев 8 раз наведывался в Казахстан). Тогда трудно было противостоять грозному тандему — Суслов и КГБ. Но на этот раз я твердо решил: за Олжаса буду бороться. Еще больше укрепился в этом намерении, когда Сулейменов пришел ко мне на прием.

— Димеке, сказал он, я принес Вам «Открытое письмо». Прошу размножить его для всех членов Бюро ЦК.

Я познакомился с этим письмом. Олжас не оправдывался, он защищался. Больше всего мне запомнились вот эти его строки: «Как человек и мужчина, горжусь тем, что всегда был честен в своих поступках, ни при каких обстоятельствах не предавал ни убеждений, ни дела, которому клялся в верности, ни слова, данного человеку. Более того, я страдал, когда из-за меня страдали другие, невинные люди, и порукой тому — единственная, моя собственная — жизнь».

Я позвонил Брежневу и спросил: удалось ли ему прочесть книгу Сулейменова?

— Читал, читал, — ответил Брежнев. — Никакого национализма там нет. — А вот Михаил Андреевич считает...

— При чем здесь Михаил Андреевич? Сами разбирайтесь.

Остальное было, как говорится, делом техники. Мы провели Бюро ЦК, кое-кого пожурили, кое-кому всыпали, а спустя полгода XV съезд Компартии Казахстана избрал Олжаса Сулейменова членом ЦК. Вот так, в общем-то, благополучно закончилась эта история...»

Чтобы не было никакой неясности с тем, кого там пожурили и кому всыпали, сошлюсь на литературного обработчика этих воспоминаний Геннадия Толмачева. Как утверждает он в своей книге «50 встреч с Д.А.Кунаевым», заседание Бюро ЦК было посвящено не столько покаянному письму Сулейменова, сколько роли Толмачева как «главного ответчика за выпуск книги». Ему-де грозило исключение из партии, но такую развязку предотвратила «принципиальная позиция Олжаса, взявшего всю ответственность за выпуск книги на себя». А на кого же, спрашивается, он должен был ее переложить? Книга вызвала бурю возмущений со стороны известных деятелей культуры, представителей научной общественности страны. В журналах «Звезда», «Москва» и «Молодая гвардия» появился ряд резко отрицательных рецензий на нее. В феврале 1976 года состоялось обсуждение книги на совместном расширенном заседании Бюро Отделения истории и Бюро Отделения языка и литературы Академии наук СССР, в котором принял участие весь цвет тогдашней отечественной науки. Идеи и концепции Сулейменова были названы невежественными, противоречащими основополагающим фактам русской истории, литературы и палеографии. Не знаем, о чем говорилось Сулейменову на Бюро ЦК, однако факт избрания его через полгода членом ЦК говорит сам за себя. Нет, история с книгой «Аз и я» совсем не закончилась. По сути, она еще только начиналась.

Я не раз заговаривал с тобой, Рымкул, о книге Олжаса Сулейменова, и ни разу (подчеркиваю: ни разу!) мне не удалось убедить тебя в недопустимости возвеличивания одного народа над другим, в ошибочности преувеличения роли кочевников в мировой цивилизации. Зато я убеждался, как хорошо ты запомнил идеи своего собрата. И Киев, мол, основали не славяне, а хазары. И русский язык, мол, наполовину, если не больше, состоит из тюркских лексем. Ну, естественно, не наполовину, но тюркизмов в нем и впрямь немало. Я очень люблю работать со словарями и могу подтвердить, что на букву «а», например, в русском языке нет ни одного собственно русского слова, за исключением разве что слова «Аз». Ну и что с того, что в нем так много заимствований? Великий язык он тем и велик, что как губка впитывает в себя чужие лексемы.

Когда я заговаривал с тобой о казахском национализме, ты тут же обвинял меня в шовинизме. Ну, какой же я шовинист, если у меня и сват — казах и невестка — казашка? Понятие интернационализма для меня никогда не было пустым звуком, хотя я и понимаю, что любить все человечество много легче, чем сделать счастливым хотя бы одного человека. Что же до моей родни из казахов, то не ты ли, Рымкул, горячо отговаривал меня от женитьбы сына на казашке? Сделай, мол, все возможное и невозможное, чтобы не допустить этого брака. Вон, мол, и в Коране можно увидеть запреты смешанных браков. Я тебя не послушался и оставил право решения этого вопроса за сыном, но о проблеме смешанных браков думаю с тех пор непрестанно, имею на этот счет свое выношенное мнение.

Выступал как-то на пленуме обкома партии, на котором обсуждались проблемы интернационального воспитания молодежи. Передо мной на трибуну взошел кто-то из казахов. В своем выступлении он сделал упор на феномен смешанных браков. А еще на многонациональный состав наших трудовых коллективов. Без конца сыпал соответствующими цифрами. Смешанные браки, возразил я ему не без иронии, это все же не столько продукт воспитания, сколько продукт любви, следствие игры гормонов. К интернационализму они имеют весьма отдаленное отношение. Точно так же, как и представительство в одном коллективе людей разных национальностей. Зал разразился смехом и аплодисментами.

Мы много пишем в своих газетах о многонациональных коллективах, и в этом плане газетная публицистика мне видится даже демократичнее, я бы даже сказал, честнее беллетристики. Почитайте наши толстые журналы — «Простор» и «Жулдыз» — и вы увидите, что производственные коллективы в них почему-то сплошь мононациональные: у русских авторов — русские, у казахских — казахские. А это — уже не правда. Готовясь к пленуму, я перелистал наши шахтерские и вузовские многотиражки на предмет оценки освещения на их страницах вопросов воспитания культуры межнациональных отношений в многонациональных производственных и студенческих коллективах и поймал себя на мысли, что недостатки в освещении этой темы в низовой печати, в общем-то, такие же, как и в областных газетах. Везде преобладает исторический крен, когда понятие интернационализма почему-то соотносится, прежде всего, с дружбой с зарубежными странами. А как мы дружим у себя — в своем коллективе, в своем подъезде? Как ведем себя в магазине, в автобусе? Об этом почему-то умалчиваем. Не привыкли высказываться об этом вслух.

Для большинства людей, как мне кажется, чувство интернационализма — совершенно естественное чувство. Некоторые даже утверждают, что оно биологического свойства. Наверное, это не так. От биологической природы человека идет чувство национального самосознания, потому что любовь к своему языку, своему народу воспитывается в человеке с его колыбели. Это уже потом приходит любовь ко всему человечеству, которая, собственно, и составляет сущность интернационализма. Писать о такой любви и легко, и трудно. Легко писать потому, что любить всех людей совсем нетрудно. Трудно писать потому, что убеждают в такой любви только искренние слова.

Помню, встретились на газетной полосе два материала. В одном уважаемые ученые пространно рассуждали об истоках интернационализма, в статье назывались впечатляющие цифры, приводились масштабные факты. Но статья не волновала, читать ее было неинтересно. Да и то сказать, сколько было уже у нас таких статей, написанных в мажорной манере, в стиле победных реляций, не одушевленных присутствием живых людей? А рядом, в маленькой заметке, женщина-казашка рассказала о незначительном, на первый взгляд, факте из личной жизни. Маленькой девочкой она потеряла хлебные карточки. Помог ей незнакомый русский мужчина: купил продукты, проводил до дома. Рядовая вроде бы история, но трогала за душу. Потому что пришла из жизни.

Не потому ли так претят нашим читателям придуманные нами когда-то высокопарные метафоры: «республика ста языков», «лаборатория дружбы народов», «школа интернационального воспитания». Впрочем, есть и лаборатория, и школа, есть и сто языков. Просто надо писать об этом без излишней велеречивости. Понятно, но не примитивно. Ярко, но без ненужной восторженности. Именно таким языком был написан опубликованный в «Индустриальной Караганде» очерк Жаика Бектурова о казахском ученом-интернационалисте и русскоязычном литераторе, затравленном в научных и литературных кругах академике, Евнее Букетове. Хороший очерк, один из лучших наших материалов постперестроечного периода.

Однако как одна ласточка еще не означает прихода весны, так и один очерк не делал нам погоды в разработке проблем интернационализма. Нужна была помощь ученых-историков, ученых-лингвистов, ибо газете явно недоставало глубокого анализа истоков националистических проявлений в молодежной среде, а проявления были налицо. Белыми пятнами для широкого круга читателей оставались ошибочные концепции в современной казахской историографии, заключавшиеся в неверном освещении, в замалчивании фактов буржуазно-националистических выступлений в Казахстане в 20-е — 30-е годы, в попытках полной реабилитации отдельных идеологов партии «Алаш-орда», так называемого «Мусульманского национального коммунизма». Замалчивания и передержки в историографии, в произведениях художественной литературы играли роковую роль в распространении националистических идей и нигилистических лозунгов среди части казахской молодежи. Не до конца отрешившись от представлений о беспроблемности национальных процессов, мы нередко уходили в своих газетах от ответов на острые вопросы о недостатках в работе по формированию национальных кадров рабочего класса, о неудовлетворительной постановке изучения казахского языка в общеобразовательных школах. Многие темы находились у нас под негласным запретом. На многие темы для нас накладывалось табу.

Комиссия по делам молодежи областного Совета, которую я возглавлял, решила изучить вопрос о работе ректората Карагандинского государственного университета по созданию нормальных бытовых вопросов в студенческих общежитиях. Положение предстало удручающее: подавляющее большинство студентов испытывало глубочайшую неудовлетворенность устроенностью своего быта, считало невыносимыми условия проживания в общежитиях. Невыносимыми, но вынужденными. До патриотизма ли было ребятам, когда на пять этажей работал всего один туалет. Бездушное отношение к нуждам молодежи всегда чревато негативными последствиями, и они не замедлили проявиться во время известных выступлений казахской молодежи в декабре 86-го года. К этим событиям я еще возвращусь, а сейчас отмечу, что со временем они получили совсем иную оценку, но вначале прямо назывались националистическими. Семена, которые были брошены Олжасом Сулейменовым, другими писателями «группы Жулдыз», упали на благодатную почву.

Взять хотя бы вторую часть книги «Аз и я», которая в отличие от первой, посвященной «Слову о полку Игореве», посвящена «доказательствам» связи тюркских языков с одним из древнейших языков мира — шумерским. Касаясь системы этих «доказательств», виднейший специалист в области древневосточной филологии и истории И.М.Дьяконов говорил: «База, опираясь на которую Сулейменов позволил себе вторгнуться в неведомую ему область, выглядит примерно так, как если бы человек, знакомый лишь с правилами арифметики, решился опровергать концепции ядерной физики». Автор, не знающий шумерского языка, брался за сравнительно-историческую этимологию, попирая нормы науки, разработанные многими поколениями ученых.

Идея о родстве тюркского и шумерского языков была отнюдь не нова и была опровергнута еще за полвека до того, как к ней обратился Сулейменов. Созданные им «классы слов» были квалифицированы учеными лингвистами как абсолютно нелепые. Между тем филологические упражнения Сулейменова не были безобидными. Благодаря им создавалось впечатление, что автор сознательно противопоставляет грубым, невежественным, подлым, трусливым и коварным правителям Киевской Руси, втайне поклоняющимся тюркским обрядам и изъясняющимся в значительной мере при помощи тюркских слов, благородных половцев, тюрков и ближайших родственников казахов, чьи история и культура насчитывали не менее четырех тысяч лет, ибо были тесно связаны с шумерами, и поэтому заслуживали глубочайшего уважения.

После своего публичного покаяния сначала на дискуссии в Академии наук, а затем и на Бюро ЦК, Сулейменов, по логике вещей, должен был переосмыслить свои идеи, однако этого не случилось, и он продолжал их распространять, если и не научными, то всеми доступными ему художественными средствами. В своей статье в «Литературной газете», многозначительно озаглавленной «Мы приходим, чтобы действовать», он писал: «Для нас неудачно складывались дела в исторической науке, и мы, казахские писатели, начали писать исторические повести и романы, и это был единственный путь заставить наших историков действовать, открыть им дорогу». Обратим внимание на дату публикации статьи — 2 сентября 1981 года. Несмотря на брошенный Москве вызов, Сулейменов спокойно пережил ненастье и именно в 1981 году, в качестве председателя Госкино республики, стал членом правительства, а еще через два года, по настоятельной рекомендации Бюро ЦК Компартии Казахстана, был избран первым секретарем Союза писателей Казахстана, то есть занял пост, откуда можно было оказывать наибольшее влияние не только на литературу, но и на всю идеологическую жизнь республики. Впрочем, основным направлением его деятельности оставалось творчество. В своей поэме «Айналайн» он писал, что ему советуют построить жилище по европейскому образцу, но ему недосуг, он опять на коне, у него опять в руке копье, и он чувствует себя последним членом великой орды, «идущей к последнему морю».

«Поход к последнему морю», как известно из истории, был мистическим приказом Чингизхана и его преемника Угедея, которые предписывали Батыю и его полководцам завоевание Европы. Завоевать Европу не удалось, так как весь удар Батыевых войск приняли на себя русские. Поход Батыя завершился установлением тяжелейшего ига над Русью, невиданным разрушением ее материальных и культурных ценностей, что на столетия затормозило развитие Руси. Конечно, казахи вправе гордиться и такой своей биографией, только не надо свою биографию придумывать. Известный казахский писатель и публицист, один из лидеров «группы Жулдыз», Ануар Алимжанов, в своей новелле «Мост Карасункара» устами своих героев — казахского ученого Жомарта и старого скотовода Карасункара — утверждает, что права казахов на «великую степь» существовали вечно, жили в сознании народа непрестанно. «...Нас называли команами и половцами, или именами наших великих племен кипчаками и найманами, или именем наших братьев — киргизами. Но мы оставались казахами и жили на этой земле, расположенной между Востоком и Западом. Наши предки много кочевали по свету и поэтому назывались кочевниками. В Египте их называли мамелюками, в Иране — сартами, а в Индии — моголами. Но они никогда не забывали о своей родине и всегда сохраняли в памяти следы своей истории».

Не ограничиваясь объявлением себя потомками Чингизхана и других завоевателей Европы и Азии, писатели из «группы Жулдыз» утверждали, что казахи вообще являются носителями древнейшей цивилизации. О шумерах уже говорилось, были и другие параллели. В повестях А.Алимжанова «Трон Рудаки» и «Возвращение учителя», в новеллах Д.Досжанова «Шелковый путь» и «Фараби» особое внимание уделялось одному из величайших ученых Средней Азии IX — X веков Аль-Фараби. Еще раньше, в 1972 и 1975 годах, Институтом философии и права АН Казахской ССР были изданы «Философские трактаты» и «Комментарии к «Альмагесту» Птолемея» Аль-Фараби. Как и следовало ожидать, и в научных изданиях, и в художественных произведениях Аль-Фараби объявлялся великим казахом, хотя принадлежал он отнюдь не к казахскому племени карлук, писал на арабском и создавал свои труды в районах, отстоявших от Казахстана на тысячи километров. Дело дошло до того, что недавно портретное изображение Аль-Фараби появилось на собственной денежной единице Республики Казахстан — купюре достоинством в один тенге.

Нельзя не отметить, что стремление определенных кругов казахской интеллигенции «присвоить» себе то или иное громкое имя не только противоречит науке, но и ведет к обострению отношений между представителями интеллигенции отдельных республик. Так, узбекские ученые резко возражают против «монополизации» казахами Аль-Фараби, а таджики, в свою очередь, ополчились на казахов за «кражу» поэта Рудаки. Возня националистического характера отражается не только в статьях и специальных монографиях, но и в многотомных исследованиях истории каждой из республик. Мы не раз говорили об этих напастях с тобой, Рымкул, но ты в ответ на мои недоуменные вопросы упрекал меня и моих коллег из русскоязычной газеты в великодержавном шовинизме. Ну ладно бы жили мы в условиях былой «империи», но ведь находимся в суверенном Казахстане, причем на унизительном положении «некоренных». Почему же ты так ополчаешься на русский патриотизм и одновременно ратуешь за патриотизм казахский?

Согласен с Олжасом, что историческая ложь может оскорбить вещего так же, как историческая правда невежду. В истории Казахстана сохраняется еще немало белых пятен, особенно, что касается недавнего прошлого. Но зачем придумывать себе историю? Зачем приписывать себе мнимые качества, умаляя их у других? Замалчивать истину, идти против правды может только грубый и оголтелый национализм. Только националисты, в глубине души не верящие в свой народ, могут искусственно преувеличивать его заслуги.

Не могу сказать, что все казахские писатели и журналисты — такие уж закоренелые националисты, и все же нельзя не видеть, что воспевание древнего величия казахов, чему посвящены сегодня целые полосы твоей, Рымкул, газеты, приобретает характер навязчивой идеи, а это к публицистике не имеет, увы, никакого отношения, скорее, относится к области психиатрии. С большой помпезностью было отпраздновано в Караганде 325-летие Бухар-жирау. В Большой Советской Энциклопедии этому поэту было посвящено в свое время лишь несколько строк, и говорилось о нем как о проводнике феодальной идеологии. Но времена переменились, и каких только эпитетов не удостаивается сегодня этот бард. Его приравнивают к Демосфену, но при этом подчеркивают, что личность Бухар-жирау гораздо шире: Демосфен был оратор в прозе, а Бухар-жирау — непревзойденный оратор в поэзии. В Караганде прошла посвященная Бухар-жирау республиканская научно-теоретическая конференция, выступая на которой с докладом, академик Манаш Козыбаев подчеркнул, что одним из упущений наших литературоведов является то, что они рассматривают Бухара только как певца и поэта — жирау. Несомненно, Бухар является великим жирау. Но он не только жирау. Он — знаменосец всех жирау. Он умело сочетал песнотворчество с проницательностью, а проницательность с ясновидением. Бухароведение не должно быть достоянием только литературоведов. Эта отрасль науки охватывает и языкознание, и историю, и философию, и устную и письменную литературу, а значит, исследование творчества Бухар-жирау является общим делом всей общественной науки. Тому, кто захотел бы полностью записать стихи этого человека, понадобится долголетие Ноя, выдержка Аюба, мудрость Платона. Это — гений Великой степи. И все это — о поэте, от которого до нас дошло всего 1300 стихотворных строк. Все это — о человеке, имя которого до последнего времени находилось в забвении.

Выступая в 1986 году на областной конференции общества охраны памятников истории и культуры, я напомнил участникам конференции, как два года назад с этой же трибуны выступал писатель Жаик Бектуров, который авторитетно и доказательно, что называется, с фактами в руках поведал о погребении на территории Карагандинской области родоначальника новейшей казахской литературы Бухар-жирау Калкаман-улы. Радея за сооружение на могиле поэта подобающего надгробия, аксакал сообщил, что в прошлом веке известный книжник Машкур-Жусуп Копаев поставил на могиле Бухар-жирау временный камень, который до наших дней не дошел. Сейчас о могиле свидетельствует лишь деревянный щит с надписью на казахском. А что изменилось за последние два года? К сожалению, не многое. Областной совет охраны памятников издал буклет, посвященный жизнедеятельности этого представителя казахской поэзии XVIII века, и плакат «От Ботакары до Шешенкары» — о памятниках истории и культуры в Ульяновском районе, где у подножия горы Далба на территории отделения «Победа» спецхоза «Приозерный» покоятся останки жирау. В плакате, в частности, сообщается о принятом властями решении о сооружении на месте погребения памятника жирау, однако прошло уже два года, а дело с мертвой точки так и не сдвинулось.

О мертвой точке я писал в своих заметках с областной конференции общества охраны памятников и писал не для красного словца. Дело в том, что сразу же после памятного выступления Бектурова у него нашлись оппоненты, принявшиеся доказывать, что Бухар-жирау является уроженцем вовсе не Карагандинской, а Павлодарской области, и памятный камень на его могиле лежал не по эту, а по ту сторону сопки Далба, стоящей как раз на границе двух областей. Как бы то ни было, но увековечивать имя поэта никто не решается. А ведь памятники — это корни, на которых взрастает настоящее и прорастает будущее. Одинаково страшно и непомерное возвеличивание человека и беспамятство, свидетельствующее о неуважении к своим родовым корням. Не зря говорят, что человек живет, пока о нем помнят.

Я знаю, Рымкул, что вряд ли смогу убедить тебя в том, в чем хочу убедить, и ты вряд ли согласишься со мною в том, что национализм, это страшное и уродливое явление, метастазами разошелся в среде казахской интеллигенции, глубоко пустил свои корни. Я, как и ты, очень высоко ценю творчество современного классика казахской литературы Ильяса Есенберлина и недавно в очередной раз и весьма пристрастно перечитал его знаменитую трилогию «Кочевники». Я никогда не брошу камень в спину брата-казаха, потому что, отдав лучшие годы своей жизни твоей и моей республике, я, кажется, до конца понял всю беспредельную глубину души казаха — открытой доброму слову и не склонной к двурушничеству. Много мне помогли в этом такие книги, как «Кочевники». Тем не менее, читая «Кочевников», я не считаю оправданным апофеоз в ней хана Кенесары, который мужественно боролся против властей царской колониальной администрации, но одновременно оставил кровавый след и в борьбе против своего народа. Не случайно, убив Кенесары, киргизы отрубили ему голову и долго возили ее, воткнутую на пику, по аулам для успокоения устрашенных им жителей.

Можно по-разному объяснять этот факт, можно даже попытаться его оспорить, как это сделал казах Жаик Бектуров в своей статье «Этот степной Митридат...» в русскоязычной газете «Индустриальная Караганда», но проигнорировать его, как сделал ты, Рымкул, сократив непонравившиеся тебе куски в архивном источнике, значит, закрыть глаза на историческую истину. Впрочем, об исторической истине пусть говорят историки, и поэтому очередное свое письмо я адресую профессиональному историку, кандидату исторических наук, председателю исполкома областной организации партии Союз Народного Единства Казахстана, до недавнего времени курировавшему в областной администрации вопросы идеологии и внутренней политики, Абдижаппару Абдакимову. А письмо к тебе закончу стихами поэта, написанными сразу же по выходу в свет книги «Аз и я» его казахского собрата.

Разглядывая каждую строку,
ученый-тюрок вывел без сомнений
такую мысль, что «Слово о полку»
пропел в пространство половецкий гений.


Под шум берез, под ропот ковыля
судьба племен так прихотливо
вьется.
Но вспомнишь вдруг: «О, Русская земля,
ты за холмом»
— и сердце встрепенется!

 

Личность этого поэта вызывает споры. Кто-то от него в восторге, кому-то он одиозен. Бесспорно одно: написал эти строки русский поэт. Имя его — Станислав Куняев.


Письмо третье: Бурный поток

В Темиртау Оськин слыл летописцем Казахстанской Магнитки. Трудно ли быть доморощенным Нестором? Трудно ли ощущать время? Наверное, нелегко, потому что все время имеешь дело с прошлым, с уже свершившимся. Даже если ты записал вечером в дневнике: «Сегодня...», сущего для тебя уже не существует, оно тут же делается прошлым, оборачивается воспоминанием. А мир воспоминаний подобен миру фантазий, он сродни мечтам.

В дневниках Оськина, с которыми он иногда знакомил своих друзей, лично мне были интересны не детали пережитого и занесенного на бумагу, а, прежде всего, он сам, особенно если ему удавалось подняться до глубоких обобщений. Так, он искренне негодовал, как можно было сочинить за генсека исповедальную «трилогию века», не пережив самому все, что случилось с ее «автором». Сколько воды утекло с той поры, когда на подмосковной правительственной даче, балуясь между делом икоркой и коньячком, наш брат-журналист, позабыв, что такое стыд, сочинил за будущего лауреата Ленинской премии его незабвенный «шедевр», а Оськин все еще кипел праведным гневом, обрушивая его и на правых, и на виноватых, потому что фарисеями были и те, и другие. И те, что сознательно шли на подлог. И те, что знали о свершившемся подлоге.

В отчете со съезда Союза журналистов СССР (апрель 1977 года) можно было прочитать, что в числе многих других замечательных качеств нашу журналистику отличают исключительная правдивость и высокая принципиальность, и говорилось это тогда, когда наша печать вовсю грешила словоблудием, как будто журналистика и впрямь была сродни самой древней профессии. Да если бы время перемен не принесло нам ничего, а только освободило от необходимости лгать перед людьми и собственной совестью, то и тогда мы были бы обязаны сказать перестройке тысячекратное «спасибо». И когда, тем не менее, мы допускаем порой необъективность — подтасовку ли фактов, публикацию ли непроверенных, сомнительных сведений, происходит это от нашего гипертрофированного самомнения. Хотим ли мы того или нет, но иногда мы объективно работаем на «воздыхателей» по старым порядкам. Их немного, этих «воздыхателей», но они есть, и это они, радетели прежних понятий о принципиальности и правдивости, чуть что пускают в ход гнусную побасенку о газете, которой можно прихлопнуть не только муху, но и человека.

И еще меня мучает одна тревожная тенденция в нашей работе. Я говорю о способе, каким мы приводим в порядок свой дом: вытряхиваем грязные половики, но вытряхиваем их почему-то себе же на голову. Умом я понимаю, что отрицание прошлого есть, в сущности, его осуждение, тем более, что в прошлом было столько горя, крови, голода и слез, что оно не может вызывать восхищения. Все это мы наследуем, и, естественно, всего этого страшимся. Поэтому, наверное, так безнадежен в своих чувствах проповедник Екклесиаст: «И возненавидел я жизнь, потому что противны мне стали дела, которые делаются под солнцем, ибо все это есть суета и томление духа».

Однако как без прошлого нам не обойтись, потому что не может быть без него настоящего, а значит, и будущего, так невозможно обойтись и без науки о прошлом, без истории, и поэтому я внутренне всегда протестую против огульного ее охаивания. «Мы знаем одну единственную науку — историю», — говорил Карл Маркс, и он был прав, потому что без знания истории мы обречены вновь и вновь открывать то, что уже было однажды открыто, совершать уже совершенные когда-то ошибки. Знание истории дает нам полезный опыт, и только от нас зависит, как мы им распорядимся.

Уроки истории всегда занимали мои мысли, а порой даже затрагивали поэтические струны в моей душе. «Уроки истории» — так называлось стихотворение, написанное мной после известных событий на советско-китайской границе и тогда же опубликованное в «Темиртауском рабочем». В нем были, в частности, слова о том, как, «подняв заставу у Даманского, я упаду на алый снег Уссури». Однако советско-китайский конфликт из-за острова Даманский был всего лишь формальным моментом, подтолкнувшим меня к написанию стихотворения, а не формальным была потребность в глубоком экскурсе в отечественную историю, и впоследствии я изменил концовку стихотворения, опубликовав его в «Индустриальной Караганде» в уже новой редакции. Стихотворение было политически заостренным, но я был абсолютно уверен в том, что меня правильно поймут и русские, и казахи. Это после, много лет спустя, мы станем сетовать на то, что нам не хватает политической культуры, что мы не умеем спорить, не умеем вести дискуссии, особенно по национальному вопросу. А тогда национального вопроса вообще не существовало, ибо считалось, что он давным-давно решен, и появлялись на свет стихи, написанные без оглядки на то, как их поймут братья-казахи.


Еще палят костры дозоры вражие,
И аргамак не сбил свои подковы.
Устало камни двигая овражками,
Течет река по полю Куликову,
Куда, придя с погаными бороться,
Сбираю я в полки победной рати
Не тверяков, курян и белгородцев,
А попросту по крови близких братьев.


Еще не все излучины изучены
Извечно переменчивого русла,
Где битвы ожиданием измученный
Стою я среди спешившихся русских,
Не москвичей, и даже не рязанцев,
А воинов заступницы Небесной,
Готовых до победного сражаться
Под пиками ощерившихся бесов.


Еще дымится в медных чанах варево
В последнем русском стойбище Кучума.
Целуя меч убитого товарища,
Я облачаюсь в ратную кольчугу.
Затем ли, чтоб, спустя четыре века,
Все обернулось снова старой драмой,


Когда лавиной двинутся абреки
Убить меня под «знаменем» Ислама.

В марте 1989 года вместе со своим коллегой из «Орталык Казахстан» Нурмуханом Оразбековым, работавшим в то время редактором казахской газеты, я принял участие в работе организованного идеологическими отделами обкома партии — отделом пропаганды и агитации и отделом науки и учебных заведений — семинара на тему «Плюрализм мнений — черта сегодняшнего стиля работы печатного органа», где редакторам казахской и русскоязычной газет было предложено выступить с докладами перед преподавателями вузов, представителями научной общественности области. Назавтра в «Индустриальной Караганде» шла очередная полоса «Мемориала памяти», целиком состоявшая из материалов, демонстрировавших различные, порой кардинально отличавшиеся один от другого подходы к осмыслению отечественной истории. Редакция не во всем разделяла позиции авторов и все же публиковала их выступления, не выправляя стиля, не изменяя содержания в духе прежних традиций. Мы полагали, что даже в крайних точках зрения всегда есть ценное, рациональное зерно, ибо люди, отстаивающие свои позиции открыто, по-своему болеющие за общее дело, несомненно отражают какие-то реальные моменты жизни.

Полоса, о которой я веду сейчас речь, называлась «Историки спорят». Даже бегло ознакомившись с ее материалами, можно было увидеть, что некоторым нашим авторам явно не хватало терпимости к чужому мнению, зато у них было в избытке эмоций. Такое это было время, когда половодье чувств заливало порою трезвость, а эмоции прямо выплескивались из берегов. И все же это был, как мне кажется, единственный недостаток публикаций той полосы, хотя я не исключаю, что кого-то из читателей могли не удовлетворить максимализм и категоричность молодого преподавателя КарГУ Сергея Селиверстова, а кого-то могла шокировать излишняя горячность заведующего кафедрой истории Карагандинского медицинского института Ермухамета Ертысбаева. Как писал когда-то Карл Маркс: «Кипит котел у чародейки истории». Мне нравился этот яркий и зримый образ. Казалось, что сказано это было о нашем времени. Времени честных поисков и искренних сомнений, неизбежных столкновений различных точек зрения и, конечно же, ошибок. Времени бурных перемен.

Не знаю, Абдижаппар, присутствовали ли Вы на том семинаре, а если присутствовали, то наверняка обратили внимание на массированные нападки на журналистов, прежде всего, журналистов русскоязычной газеты, прозвучавшие в выступлениях ряда Ваших коллег. Одна из причин этих нападок состояла, как мне кажется, в том, что не все еще привыкли к новой роли прессы, к большому объему и остроте критических материалов. Профессор Абдразаков, например, уязвленный критикой в свой адрес, потребовал дать ему слово в газете в соответствии с резолюцией XIX партконференции «О гласности», и я пообещал ему, что опубликую его ответ, и сдержал свое обещание, одновременно посчитав целесообразным обнародовать вновь открывшиеся факты о его неприглядной роли в должности ректора Карагандинского кооперативного института, которыми располагала редакция. Мы ни в коем случае не ставили себя вне критики. Мы не претендовали на какое-то особое положение, на роль эдаких судей. Мы просто искали истину.

Выступивший на семинаре представитель института профзаболеваний, не согласившись с позицией своей коллеги, осмелившейся на публичную критику недостатков в работе институтской клиники и ее руководителя Досова, потребовал опубликовать находившийся в портфеле редакции, но не удовлетворявший нас своим содержанием ответ на выступление газеты общественных организаций института. Мы пошли на его публикацию, найдя при этом возможность защитить честь и достоинство своего внештатного автора, в честности которого ни на йоту не сомневались. Дело было вовсе не в защите чести мундира. Просто новое для всех понятие — плюрализм мнений — с самого начала было для нас не пустым звуком. И не наша вина, что вскоре оно оказалось ругательным словом, заняв свое место в ряду нарицательных слов на «изм».

Семинар, о котором я сейчас говорю, наглядно показал, что определенная часть наших кадров, прежде всего, из казахов, не желала, а может быть, была не готова видеть реальности как они есть, считала критику деструктивным явлением, забывая, что справедливая критика — это первый шаг к созиданию, его непременная предпосылка. Отсюда шло неприятие критики, отсюда шли гонения за нее. Получалось, как в древней Спарте, где убивали гонцов, приносящих дурные вести. Почему же тогда я вспоминаю об этом, не таком уж далеком, времени с ностальгической нотой? Я спрашиваю об этом сейчас самого себя. Я спрашиваю об этом Вас, Абдижаппар, и как недавнего еще куратора областных газет, и как нашего активного автора. Свой ответ я знаю: отношение к критике всегда оставляло желать лучшего, однако при новой власти — администрации — оно вообще сделалось нетерпимым. Хотелось бы услышать ответ и от Вас.

Понимаю, что мы переживаем сейчас, действительно, переломный момент, а раз идет ломка, значит, есть и две стороны: за и против, есть открытое и скрытное противодействие этой ломке. Нашей задачей является научиться выявлять это противодействие, научиться отстаивать свои позиции, естественно, в споре. Сделать это, увы, нелегко, особенно когда не только не видишь ни малейшей поддержки газеты, но напротив, постоянно встречаешь в ответ на критические выступления в ней боевую стойку. Особенно без энтузиазма, да что там без энтузиазма, если буквально в штыки, встречается любое выступление газеты по вопросам межнациональных отношений. Чуть что, слышишь грозный окрик: не разжигайте страсти. Лично Вас, Абдижаппар, это не касается, однако более высокое начальство...

Что касается лично Ваших материалов, то лично мне они кажутся интересными, и если они не всегда вызывают споры, то почти всегда подталкивают к размышлениям, а иногда и к протесту. Незадолго до того, как прихлопнули областную русскоязычную газету (оказывается, можно не только прихлопнуть газетой муху, но и саму газету подвергнуть при случае экзекуции), Вы предложили к опубликованию в «Индустриальной Караганде» популярный очерк по курсу истории суверенного Казахстана, которому мы дали название «Наш Казахстан». Успели опубликовать только четыре главы из тридцати трех. Будут ли опубликованы остальные — гадать не берусь. Хотелось бы надеяться, что будут. Хотя бы потому, что редактором новой русскоязычной газеты назначен казах Султан Кемельбаев.

Уже в первой своей главе «О значении исторического знания» Вы привели массу интереснейших фактов из новейшей истории Казахстана. В мировой табели рангов, в таблице индекса развития человечества, Казахстан, по данным ООН, занимает сравнительно высокое 54-е место, и из бывших союзных республик его обгоняют только Литва (29-е место), Эстония и Латвия (34-е и 35-е места), Россия и Белоруссия (37-е и 38-е места), Армения (47-е место). Специфика Казахстана состоит в том, что он обладает чертами как развитой, так и развивающейся страны с огромными запасами природных ресурсов и пестрым этническим составом населения. Это определяет, пишите Вы, наше место в мировом сообществе, стратегию становления и развития Казахстана как суверенного национального государства. Если народ Казахстана реализует эту стратегию, республика займет авторитетное положение на геополитической карте Евразии.

А что мы знаем о древней истории Казахстана? История страны — это всегда история ее народа. История Казахстана — это «история народа, героические предки которого остановили великого завоевателя мира Александра Македонского. Именно военная мощь саков заставила его, достигнув границ Великой степи, дрогнуть и повернуть свои войска в другую сторону. В этой степи был обезглавлен грозный властелин Азии персидский царь Кир. Уведя в глубину степи большую группу армии персов, ценой собственной жизни уничтожил врагов выходец из народа Ширак: так был побежден последователь Кира — завоеватель Дарий Первый. Напуганный быстрым ростом боевой мощи молодого Тюркского каганата, его восточный сосед Китай счел необходимым построить Великую китайскую стену».

Многое в этих утверждениях вызывает улыбку, но мне не хочется с Вами спорить, давайте лучше посмотрим, как развивались отношения между Русью и Степью. Наши предки, сообщаете Вы, уже начиная с X века, имели тесные отношения с русскими. Об этом свидетельствуют исторический памятник XII века «Слово о полку Игореве», книга Н.Баскакова о русских династиях тюркского происхождения, книга О.Сулейменова «Аз и я». О книге Сулейменова я уже говорил, давайте поговорим о Вашей книге. Русские князья, пишите Вы, нередко использовали военные силы кочевников в своих междоусобных войнах. Однако почему только в междоусобных? Когда возникала опасность завоевания Руси, одними из первых на помощь русским всегда приходили половцы. Именно половцы породили мощное племя кипчаков. Именно кипчаки являются пращурами нынешних казахов.

«Как свидетельствуют исторические данные, — пишите Вы, — Александр Невский в 1269 году уничтожил немецких крестоносцев в Новгородской земле мощными силами тюркских соединений». Как свидетельствуют исторические данные, Александра Невского в 1269 году уже не было в живых, однако не будем придираться к слову, а посмотрим, как говорится, в корень. Существо моих возражений Вам заключается в том, что история Казахстана не может быть одновременно историей Монгольской империи, и наоборот. По свидетельству историка Л.Гумилева, на которого Вы постоянно ссылаетесь, в XIII веке, на который приходятся последние описываемые Вами события, речь могла идти не об отношениях между Русью и Степью, хотя таковые, естественно, имели место, а об отношениях между Русью и монгольским Улусом, созданным на ее восточных рубежах Батыем, который в 1237 — 1241 годах огнем прошел через Русь, после чего его войска отошли в прикаспийские степи. Точно так же, как через Русь, ордынцы прошли через Польшу и Венгрию, а затем отошли на левый берег Волги, где им не угрожали контрудары побежденных, но не покоренных народов.

Дело в том, что в это же самое время монголы одновременно вели затяжную войну с Китаем, осложненную для них тем, что их конница была бессильна против китайских крепостей и теряла маневренность в джунглях. Перелом в войне с Китаем наступил лишь в 1257 году, благодаря рейду Урянгхадая, который с небольшим отрядом вышел через Сычуань к самому Ханою и поднял против китайцев местные вьетнамские племена. Малочисленные монголы смогли победить Великий Китай, объединив против него народы, которые не соглашались стать жертвой китаизации. Нетрудно представить, насколько сложной была внутренняя и внешняя политическая ситуация в улусе, когда война велась сразу на нескольких фронтах. Прежде других против монголов выступили половцы, принявшие к себе их врагов — меркитов. Хорезмский шах Мухаммед казнил монгольских подданных, оскорбил их послов. Недостижимы были компромиссы и в Китае. Ожесточение китайцев против монголов вылилось в восстание, начавшееся с того, что по знаку тайной организации «Белый лотос» монгольские воины, находившиеся на постое, были вырезаны прямо в постелях. Примечательным является даже не сам этот факт, а то, что этот день стал считаться в Китае национальным праздником.

Для осуществления своего западного похода Батый получил, кроме собственных 4000 воинов, войска трех своих дядей: верховного хана Угедея, хранителя ясы (нечто вроде обер-прокурора по судебному ведомству) Чагадая и правителя собственно монгольских земель Тулуя. Во время похода сыновья Угедея и Чагадая, Гуюк и Бури, поссорились с Батыем, и тот выслал их на родину, где отцы подвергли их опале. Но после смерти Угедея Гуюк оказался претендентом на престол, и положение Батыя стало жалким. Жизнь ему спасло только то, что выборы Гуюка затянулись на пять лет. Эту отсрочку он употребил на то, чтобы подружиться с русскими князьями.То же самое стремился сделать Гуюк. Великий князь Ярослав Всеволодович, отец Алесандра Невского, выбирая себе в союзники хана, сделал ставку на Гуюка, но оговоренный во время переговоров с Гуюком одним из бояр своей свиты, был умерщвлен прямо в ставке Гуюка, и это подвигло его сыновей, в том числе Александра, на союз с Батыем.

Чем же обернулся для Руси этот союз? Дважды Александр Невский останавливал своими победами поход крестоносцев и шведов на Новгород, но те привлекли на свою сторону Литовского князя Миндовга, и над русскими снова нависла угроза католической экспансии. Тут-то и пригодилась плата за помощь, оказанную Батыю. Жизнь Александра была не легкой, даже мученической. Он дважды спасал Новгород от капитуляции, а неблагодарные новгородцы вновь и вновь изгоняли его, и он был вынужден даже казнить своих земляков, чтобы не дать им убить монгольских послов, так как монголы страшно мстили за гостеубийство как за худшую форму преступления. Он нарушал каноны православного поведения, так как пил кумыс и ел конину, находясь в гостях у Батыя. Он побратался с сыном завоевателя Сартаком, а после его гибели примирился с убийцей побратима — ханом Берке. Зато уже после смерти Александра, когда немецкие рыцари в 1269 году снова решили напасть на Новгород, весьма полезной оказалась поддержка небольшого татарского отряда. Узнав о появлении степняков, немцы оттянули войска и запросили мира. Агрессия захлебнулась.

К началу XIV века монголы настолько смешались с половцами, что стали неразличимы. И здесь пришла пора ислама. Монгольские нойоны отказывались принимать «веру арабов», однако захвативший престол царевич Узбек объявил ислам государственной религией, обязательной для всех кочевых подданных. Он казнил не подчинявшихся, в том числе семьдесят царевичей Чингисидов. Уцелевшие спаслись бегством на Русь, став ядром московских ратей, разгромивших Мамая на Куликовом поле, где битва велась уже не с «погаными», то есть язычниками, а с «бусурманами», или мусульманами, представителями чуждой нам религии, и где понадобился не только воинский талант великого князя Дмитрия Донского, но и стойкость духа святого Сергия Радонежского.

Все эти сведения, Абдижаппар, я взял из того же источника, что и Вы. Как видим, одна и та же история может быть интерпретирована по разному. Смести чуть-чуть акценты, и картина в корне меняется. Еще больше она меняется, когда Вы пытаетесь распространить события собственно казахской истории на громадные территории, простиравшиеся от Алтая до Египта, от Сибири до Персидского залива, лежавшие между Днепром и Доном, Карпатами и Гималаями. Именно на этих пространствах, утверждаете Вы, кочевали племена, вошедшие впоследствии в состав будущего казахского этноса. Воистину всем нам колыбель наша Земля, и здесь Вы, Абдижаппар, не оригинальны. По всему чувствуется, Вы внимательно читали писателей «группы Жулдыз». Примите это, однако, как частное замечание, ибо основное мое возражение будет совсем по другому поводу.

В Казахстане, утверждаете Вы, помимо казахов, проживает около ста диаспор — представителей других народов, совокупной численностью около десяти миллионов человек. Самая многочисленная диаспора — русская. Удельный вес русских в составе населения республики составляет 36,4 процента (6 миллионов 169 тысяч человек). Численность украинцев — 875 тысяч, или 5,2 процента, немцев — 676 тысяч, или 4,1 процента. Итак, по Вашему мнению, в Казахстане есть только две группы населения: одна представлена коренными жителями, вторая — диаспорами, одна казахами как народом, другая — представителями других народов, хотя они и составляют более половины общей численности населения республики. С Вашим мнением солидаризируется председатель национал-демократической партии Казахстана К.Ормантаев («Казахстанская правда» от 1 декабря 1993 года): «В Казахстане есть только одна нация — казахская, а другие — это представители наций, диаспоры. Наши теоретики, юристы считают, что Казахстан — это унитарное государство, государство одной нации».

А Вы знаете, всё ведь весьма логично. Это ведь Конституция суверенной республики определила Казахстан как унитарное государство, как государство одной нации, самоопределившейся казахской нации. Другие нации могут довольствоваться и ролью диаспор. Не важно, что все словари, в том числе энциклопедические, применяют термин «диаспора» к религиозным и этническим группам, живущим в новых районах вынужденного расселения на положении национально-культурных меньшинств. К меньшинству, как видим, Вы относите 36 процентов русского населения. Вместе с украинцами это славянское меньшинство дает примерно такой же удельный вес, что и коренное население. Разве не унизительны такие подтасовки для русских и вообще русскоязычных людей в Казахстане? Давайте представим себе реакцию жителей США на заявление о том, что у них проживают аборигены (индейцы и эскимосы) и более ста диаспор представителей других народов, совокупной численностью более половины населения. Представить реакцию, наверное, можно, а вот столь рискованные заявления представить никак нельзя.

В другом месте Вы пишите, что казахи, численность которых составила на начало 1993 года 7 миллионов 297 тысяч человек, или 43,2 процента от общего населения, исчерпают свой демографический потенциал только к концу XXI века, когда их численность составит без малого 30 миллионов человек. На чем основывается Ваш прогноз, Вы не говорите. Мне кажется, что это просто Ваши предположения. Однако исходить в таких вопросах только из предположений не совсем уместно, даже если Вы и патриот своей республики. Настоящая история Казахстана еще только пишется, и поэтому уместно поставить вопрос: какую позицию должны занимать представители исторической науки? На мой взгляд, весьма простую — не подходить к своей работе догматически. Не ставить на место старых стереотипов в идеологии новые тенденциозные выводы. Не заменять в оценках «плюс» на «минус». Не перекрашивать факты в противоположный цвет.

В этой связи хочу обратиться еще к одной работе — к «Истории Казахстана XIX века», принадлежащей перу доцента кафедры истории Казахстана Карагандинского государственного университета имени Евнея Букетова, кандидата исторических наук Ж.Артыкбаева. В оппоненты Жамбылу приглашаю его коллегу Сергея Селиверствова, которого знаю с памятного мне семинара по проблемам утверждения плюрализма мнений в газетной практике. С тех пор Сергей окончил аспирантуру, стал кандидатом исторических наук, однако нимало не остепенился: все такой горячий, все так же горит благородной страстью печататься. Разве только исчез его юношеский максимализм, да категоричность в суждениях переплавилась в принципиальность. Он оперативно откликнулся обстоятельной рецензией на учебник, подготовленный его сослуживцем и выпущенный местным издательством, и мы ее охотно опубликовали. Он первым открыл в газете дискуссию по вопросу о государственной идеологии, начатую Вашей, Абдижаппар, статьей на эту тему в «Индустриальной Караганде». Сколько бы еще его материалов мы смогли опубликовать, только вот ведь какая случилась напасть — газеты не стало. А в новую газету, где с первых номеров стали проявляться симптомы русофобии, скажем, в виде тенденциозно подобранных перепечаток из некоторых одиозных российских изданий, дорога ему, как мне кажется, теперь заказана.

Однако вернемся к труду Ж.Артыкбаева. Девятнадцатый век, которому посвящен учебник, бесспорно, важный период в истории Казахстана. Именно в девятнадцатом веке, по словам Ж.Артыкбаева, в Казахстане происходило разрушение традиционной общественной структуры, однако автор, как правильно замечает оппонент, ни слова не говорит о том, что процесс реформирования затрагивал всю Российскую империю, а не один Казахстан, и такое умалчивание выглядит двусмысленным. Разрушая путем реформ традиционные устои, государство вводило новые порядки в Польше и Прибалтике, в Финляндии и Закавказье — всюду, куда простиралась властная рука Санкт-Петербурга. И конечно же, в самой России. Казахстан не был и не мог быть исключением. Возьмем, к примеру, «Устав о сибирских киргизах» 1822 года, который являл собой одну из многих реформ управления государством, и в частности Сибирью, проводившихся по инициативе члена Государственного совета М.Сперанского. Разве была она чисто колониальным мероприятием, как утверждается в учебнике?

Пришедшиеся на 1867-1868 годы «Временные положения об административном управлении киргизским краем» также ложились в общий ход реформ, которыми было наполнено все правление Александра II. Даже лица, проводившие эти реформы, были подчас одни и те же. «Временные положения» разрабатывал особый комитет во главе с известным либералом, военным министром Д.Милютиным, а его брат Н.Милютин был фактическим руководителем знаменитых крестьянских реформ 1861 года в России и 1864 года в Польше. Другое дело, что и в окраинной, и в континентальной России эти реформы мало учитывали интересы простого населения. В России они разрушали устои крестьянской общины. В Казахстане осуществлялись вопреки традиционному укладу жизни кочевников.

На протяжении всей своей книги Ж.Артыкбаев исходит из тезиса о колониальной зависимости Казахстана от России. Мысль эта не нова, но сегодня эта тема получила в Казахстане второе дыхание. Был ли, однако, Казахстан колонией России? Если даже был, то колонией совершенно особого рода, отличной, скажем, от классической модели «метрополия-колония», в которую вписывались заморские территории Британии и Франции. В качестве примеров российского колониализма автор называет насильственное изъятие у казахов земель, сокращение территорий их кочевок, установление российской (русско-казахской) администрации, ликвидацию ханской власти. Нельзя не согласиться с его утверждением о том, что казахи были, как меж молотом и наковальней, зажаты между Россией, Хивой и Кокандом. Но зададимся вопросом, какова могла быть альтернатива российскому проникновению в Казахстан? Что было бы, если бы Россия не рискнула идти в свободолюбивую Степь, а остановилась, затаилась и стала бы обустраивать, скажем, Сибирь? Вместо колонизации степной Евразии построила бы свою «Великую стену» по Урал-реке или по лесостепной полосе и отгородилась, таким образом, от кочевого мира. Что бы это дало казахскому обществу?

Проникновение России в Казахстан — это, конечно, колониализм, но что бы дало Казахстану, если бы Россия выбрала путь политического и экономического невмешательства в дела Сибири? Неужели консервация кочевого общества, образа жизни и хозяйства в замкнутом континентальном пространстве между Россией, Китаем и оседлым среднеазиатским миром могла быть в интересах казахского народа? А ведь такое развитие событий не представляется абстрактным. Если бы Россия, будь она послабее, уклонилась от политического вторжения в юго-восточные степные просторы, если бы она не приняла предложений казахских ханов о добровольном вхождении в Россию, кто знает, какое общество и какое хозяйство функционировали бы сегодня на территории Казахстана. А альтернатива выхода Китая за Джунгарские ворота? Разве мы уже забыли, что писали китайские идеологи еще совсем недавно — на рубеже 70-х — 80-х годов? Но даже если предположить, что степной Туран остался бы вне подчинения России и Китаю, к каким последствиям мог привести замкнутый внутриконтинентальный суверенитет при системе социальных отношений, которые господствовали в кочевом обществе? Без выходов к мировой политике и мировой экономике? Это трудные вопросы, но уклоняться от них нельзя.

Нынешнее положение Афганистана, оставшегося в девятнадцатом — двадцатом столетиях вне тесного союза с крупными державами, наглядно показывает судьбу пограничных в геополитическом смысле территорий, остановившихся в своем развитии внутриконтинентальных пространств. Более того, нынешнее разрушительное состояние Афганистана в условиях ослабления геополитических связей в Евразии имеет тенденцию перетекания на север, ближе к границам Казахстана. И об этом тоже нельзя забывать.

Говоря о колониализме в Казахстане, следует иметь в виду и обратную связь. Россия влияла на Казахстан, но и Казахстан влиял на Россию, на русских, соприкоснувшихся с кочевым миром. Это взаимовлияние уходит в глубь веков, но особенно выраженный характер приобретает в девятнадцатом веке. Кстати, Ж.Артыкбаев сам приводит примеры такого обратного влияния казахов на русских, ссылаясь на генерал-губернатора Западной Сибири Казнакова, который отмечал, что русские линейные казаки «поголовно научились киргизскому наречию и переняли привычки кочевого народа». Общеизвестно, что российское казачество представляет собой евразийский феномен. Не затрагивая здесь большого вопроса об исторической близости и даже родстве казаков и казахов, отмечу, что казачество никогда не было «чистым русским народом». По рождению я кубанский казак, и для меня эта тема представляет личный интерес, а поэтому я позволю себе остановиться на ней несколько подробнее. Рассмотрю ее на примере станицы, где я родился.

Станица Староминская была основана в 1794 году в числе первых сорока куреней Черноморского казачьего войска, прибывшего на дарованные казакам Екатериной Второй земли из Приднестровья, где они оказались после разгрома в 1775 году Запорожской вольницы, к чему опять же была причастна Екатерина. Курени представляли из себя военные поселения, в которых казаки жили семьями, приписываясь «конно и вооружно» и получая свободные земли в десятинах по едокам мужского пола. Жизнь в степи, справедливо пишет Ж.Артыкбаев, накладывала на казаков много своеобразных черт, особенно в физическом типе, разговоре, одежде. Да и занимались казаки в основном скотоводством.

Имя Минскому (Менскому) куреню могло происходить от украинского «млын» — «мельница». Другая версия привязывает его к одному из казачьих атаманов Сечи XVI века — Минскому, которого соратники называли Миной. Наиболее правдоподобной представляется третья гипотеза. В старых записях, в том числе в первых списках поселенцев, название куреня передается как Менский. Это позволяет провести параллель с украинской речкой Меной, по которой некогда проходила граница Речи Посполитой и татарского Дикого Поля. Вероятно, от казачьего поста на Мене, где когда-то сформировался курень, и пошло его название.

Кубанские степи под стать казахстанским. Обживать эти земли люди начали с незапамятных времен. 2500 лет тому назад по берегам Черного моря поселились скифы, постоянно беспокоившие своими набегами соседей в Закавказье и Передней Азии. По побережью Азовского моря жили месты, занимавшиеся земледелием, рыболовством, скотоводством, успешно торговавшие с греческими колониями в Тавриде и в Северном Причерноморье. Яркую страницу в истории развития культуры человечества вписало Боспорское царство, существовавшее на Таманском полуострове нынешней Кубани в IV веке нашей эры. Увы, никакого отношения к русской истории это не имеет, и если я сейчас говорю об этом, то только для того, чтобы показать, что хотя исторический процесс и непрерывен, сама история всегда дискретна в зависимости от того, какой народ занимал в то или иное время ту или иную территорию.

Кубанская земля была свидетельницей многих кровавых драм. Ее топтали и гунны, и татары, на нее осуществляли кровавые набеги янычары. Когда на севере образовалось сильное Московское государство, адыги и другие народы, населявшие Прикубанье, запросили у русских защиты от посягательств турецких султанов. Развитие дружеских связей привело в 50-е годы XVI века к оформлению договора о добровольном присоединении Адыгеи к России. Последовал ряд жарких сражений и дипломатических битв. В итоге Турция была вынуждена признать Таманский полуостров и Прикубанье русскими территориями.

Однако вернемся к речке Мене, которая, хотя и не имеет прямого отношения к нашей истории, наглядно демонстрирует симбиоз Руси и Поля. Течет в веках речка Мена, из года в год несет свои воды, размывает берега, заливает прибрежные луга. Летом она сильно мелеет, но в половодье делается бурливой, и на ней можно видеть «копыци сина», «дэрэвяни колэса», «драбыны з воза», «колоды», «стари пташыни кубла», «ризнотравья». Приток Десны, она служила естественной границей, отделявшей русские земли от печенегов и половцев. На ее берегах нередко «спалахувалы бойовыща» (вспыхивали бои). Кто-то бывал убит, кто-то полонен. Пленных обменивали на берегу речки, которой и дали имя — Мена.

Позднее на ней устраивали торжища, на которых уже обменивали не людей, а худобу, зброю, одяг, мед, зерно. Вот тогда, бают старики, мабудь, и зъявылысь тут пэрши осэли (первые поселенцы). Огородили место дубовым забором, с трех сторон сделали земляные валы, с четвертой стороны место охраняла речка Мена. Так и место стали называть — Мена. Когда это было? «Гадають, ще на початку другого тысячэлитти. Цэ вжэ така сыва давнына, ще и уявыты важко».

Свидетельства о своей прародине я беру из украинских источников, и мне они понятны без перевода. Для Вас, тем не менее, я на всякий случай переведу. Возникло казачье поселение Мена еще в начале второго тысячелетия: это уже такая седая древность, что и представить трудно. Как свидетельствуют запорожские хроники, менцы ходили с дружиной князя Новгород-Северского, Игоря Святославича, против половцев и были разбиты. Позднее на Мену напали татаро-монголы и сожгли ее дотла, но она возродилась. В 1735 году Менская сотня Черниговского полка участвовала в войне с крымцами. В 1736 году запорожцы, в числе которых были и менцы, во второй раз взяли Азов. Славных казаков давала миру Мена. Достаточно сказать, что к Менскому куреню был приписан друг и соратник Богдана Хмельницкого полковник Иван Богун. В роду сотника Менского куреня Игната Сахновского (первая половина восемнадцатого века) можно было встретить учеников и священников, врачей и воинских чинов. Праправнучка Игната Сахновского, Анна (Ганна) Сахновская стала в 1913 году доктором медицины. Крестной матерью одного из Сахновских была мать Николая Васильевича Гоголя.

Все эти сведения лично мне крайне интересны, потому что из них наглядно видно, как причудливо переплетались судьбы Руси и Поля, моих давнишних предков, в том числе запорожцев, и братьев-казахов. Среди полиэтнического казачества, как отмечает Ж.Артыкбаев, были не только христиане, но и мусульмане. Через территорию нынешнего Казахстана волны этносов шли как с Востока на Запад, так и с Запада на Восток. Не только Россия колонизировала Степь, но и Степь колонизировала Россию. Империя, распространяясь на Восток, менялась сама, приобретала не только новые территории, но и новые геополитические, этнические, духовные ценности. Сегодня в исторической науке многое переосмысливается. Мы учимся мыслить свободно и откровенно, меняются, казалось бы, давно устоявшиеся стереотипы. Так, в России набирает силу новое воззрение на «татаро-монгольское иго». И если Россия постепенно отказывается от тезиса об «иге» Орды, может, и Казахстану стоит подумать о новом взгляде на «колониальную экспансию России»?

 

Письмо четвертое: Из реки по имени «Факт»

В городской газете его называли королем факта. Он пришел в газету с характеристикой неуправляемого, своенравного человека, с подмоченной, как тогда говорили, репутацией, зато с глубоким знанием проблем, которыми жила Всесоюзная ударная комсомольская стройка. А еще — с божьим даром неподдельного интереса к жизни, никогда неиссякаемого любопытства ко всему, что его окружало. «Дантово любопытство», — определял это профессиональное журналистское качество Эгон Эрвин Киш. Чтобы подготовить самую что ни на есть крохотную заметку, ему надо было обязательно все увидеть своими глазами. Считать не пересчитать, одному богу, наверно, известно, сколько пудов глины перенес он на своих кирзовых сапогах, меся ее в котлованах строящейся Магнитки.

Мне дали его на исправление, как сказали в горкоме при утверждении меня редактором по окончании партийного ликбеза. Но исправлять его не пришлось: Оськин словно изголодался по творческой работе, сразу же ушел в нее с головой. Единственное, что меня не устраивало в Диминых материалах, и то лишь поначалу, это его обязательное присутствие в них, в качестве ли собеседника, или внимательного слушателя, или просто очевидца того или иного события. «Больно он у тебя высовывается», — говорил мне новый заведующий отделом пропаганды и агитации горкома партии Дмитрий Зинчук. По инерции, идущей, очевидно, еще от печально известных партийных постановлений по вопросам литературы и искусства, яркость, тем паче талант, вызывали у заведующего раздражение. Писать от собственного «я» он считал самовыпячиванием, а значит, дурным вкусом. Коммунальное «мы» для него было предпочтительнее естественного и честного «я».

Не под таким ли партийным руководством наша журналистика утрачивала вкус к фактам действительной жизни, теряла ощущение их свежести и значимости? Не от таких ли установок возникало недоверие к факту, и мы спешили облечь его в комментарий, не задумываясь при этом, что яркому, значительному факту словесная шелуха совсем не нужна? Именно такой грех случился однажды с Оськиным, когда он в спешке выдал заметку о строящемся стане «1700». Она предназначалась для номера, в котором шли гостевые полосы двух родственных нам городских газет из Оренбуржья и Латвии. Страна шла к 50-летнему юбилею образования СССР, и публикация обменных полос давала возможность воочию увидеть реальные плоды содружества наших народов, по достоинству оценить наши общие усилия. И увидели. И оценили.

Я в эти дни находился по приглашению Союза журналистов СССР в составе делегации журналистов республики на праздничных мероприятиях в Москве, а возвратившись домой, принялся за чтение вышедших номеров газеты и буквально остолбенел: чего только не наворочал Оськин в своей заметке! Кажется, такой обычный факт: на строительстве стана было вынуто к тому времени более двух миллионов кубометров грунта, а всего предполагалось вынуть под фундаменты будущего цеха около трех миллионов. Голый факт журналиста не удовлетворил, и он подсчитал, что вынутого грунта хватило бы для того, чтобы завалить им такой пролив, как Малый Бельт.

Дальше больше: на площади стана, сообщалось в заметке, легко разместятся пять Лужниковских комплексов. Зачем надо было привязываться к Лужникам, если в Темиртау к этому времени был построен свой стадион не хуже, чем в Лужниках, Дима объяснить не смог. Ну ладно, Лужники так Лужники, тем более, что кровля стана, действительно, поражала своими размерами: рубероид по ней строители из бригады Ивана Несуна развозили на мотороллерах. Но когда я прочитал, что площадь кровли стана, оказывается, в двадцать с лишним раз больше территории такого государства, как Сан-Марино, и что бетона, заложенного в фундаменты стана, хватило бы для того, чтобы укатать им всю площадь Гонконга слоем в четыре метра, у меня в глазах потемнело. Нет, не от обилия цифр, а от осознания того непреложного факта, что Дима явно не в ладах с арифметикой, не говоря уже о здравом смысле.

Заметка называлась «Не имеющий себе равных» и содержала в себе воистину не характерный для нашей газетной практики налет сенсационности, хотя в сенсации как таковой я и не вижу ничего дурного, если она подается как факт, который при всей своей необычности отражает характер бегущего дня. Здесь было совсем другое, и поэтому в газете последовало извинение перед читателями, а на сотрудников, готовивших и ставивших материал в номер, было наложено административное взыскание. Я не пощадил Оськина, ибо искренне считал, что писатель не имеет права на банальности, а Оськин давно уже перестал считаться каменщиком. А может, я был слишком строг к своему другу? Не ошибся ли он, подавшись в писатели и погубив в себе талант каменщика? Кто знает, может, и ошибся. Во всяком случае, стены, которые он клал на Магнитке, наверняка переживут его книги.

До Темиртау он работал на строительстве Московского государственного университета и тоже трудился на совесть: стоит это сооружение на Воробьевых горах и долго еще стоять будет. На ударную комсомольскую стройку в Темиртау он прибыл по комсомольской путевке. Я до Темиртау успел поработать главным инженером колхоза в Псковской области, конструктором на комбайновом заводе в городе Сызрани, на ударную комсомольскую прибыл переводом по ходатайству управляющего Карагандинским отделением Гипромеза Натана Натановича Амчиславского, который в своем письме-вызове так красочно расписал прелести молодого города, что мы с женой, ни минуты не раздумывая, в считанные дни собрали чемоданы и отбыли в неведомые края.

Каждый переезд на новое место работы и жительства давал мне новый заряд поэтического вдохновения, и, к примеру, переезд на село из областного центра Пскова, куда мы с женой попали после окончания института и где работали по распределению в областном управлении сельского хозяйства, вдохновил меня на незамысловатые стихи о «счастье неизведанных дорог»:


Уложили книги в чемоданы
И, присев на несколько минут,
Поняли негаданно нежданно,
Как до боли дорог нам уют.
А кругом судачили соседи,
Только мы, билеты теребя,
На селе не белые медведи,
Усмехались молча, про себя.
И потом, в пустой уже квартире,
Им, соседям, было невдомек,
Что для нас милее нету в мире
Счастья неизведанных дорог.


В Сызрани у меня родилось несколько пронзительных стихотворений, в которых чувствовалась неудовлетворенность работой за чертежным кульманом, несмотря на то, что меня хватало и на проектирование машины для дробления костей на корм пушным зверям в северных зверосовхозах страны, и на написание свежих стихов, и под листами ватмана всегда были прикноплены только что написанные строчки.


                    У весенних рек характер знатный,
Но спадет высокая вода,
И на мелях поплавковых знаков
Сторонятся грузные суда.


                    Под нехитрый счет натужа руки
И канат укладывая в круг,
Ты не раз на бунт усталый рухнешь,
Но буксир не выпустишь из рук.


                    И правы воистину матросы,
Что, канаты сколько не смоли,
Не стальным, и не пеньковым тросом
Корабли снимаются с мели...


                    Ах, меня бы сторожем на бакен
Кораблям фарватер отмечать
И вперед смотрящему на баке
Фонарем сигнальным отвечать.


В Темиртау мы ехали на подъеме сил и чувств, и не обманулись в своих ожиданиях. Темиртау дал нам такой запал энергии, которого хватило на всю оставшуюся жизнь. Может, стихи которые я недавно обнаружил в тетрадке за 1965 год, и не передают этого напора чувств, но они были написаны еще в дороге и, как дорожные впечатления, вполне имеют право на существование в посмертном сборнике под рубрикой «Из неопубликованного». Впрочем, до итогового сборника мне еще далеко. Как сказал более удачливый, чем я, и несравненно более талантливый поэт Андрей Вознесенский, «жизнь моя — продолжение следует». Будем же следовать логике этой метафоры и не будем подстегивать событий.


В своей колымаге Радищев
Проедет свой путь до Москвы,
А мы опоздаем родиться,
И это не ново, увы.
Но вот наступают минуты,
Когда мы, сжигая мосты,
Себе намечаем маршруты
Подалее, чем до Москвы,
И едем с плацкартой в кармане,
В душе заглушая восторг,
Чтоб грустными письмами к маме
Не выдался путь на восток.


Однажды Оськин заметил, что наиболее часто повторяющимся в моих стихах является слово «след». По-видимому, резюмировал он, это у тебя квинтэссенция поэтического чувства дороги. Наверное, это было верное замечание. Во всяком случае, в одном из моих стихов след прямо на глазах превращался в дорогу, а дорога — в большак. Впрочем, зачем пересказывать стихи, если они, пусть даже неумелые, всегда скажут больше, чем слова, не одухотворенные поэтическим чувством?


Со следа начинается дорога,
Уводит след от отчего порога,
Дорога превращается в большак,
И ты невольно ускоряешь шаг,
И ты боишься даже оглянуться...
Когда еще устанется в пути?
Когда еще успеется прийти
На первый след —
                                как в молодость вернуться?


Большинство из нас на «первый след» так и не вернулось. В новой областной газете прочитал письмо русской женщины, которая вспоминала, как приехала когда-то в эти края, как осела здесь, как потеряла в результате свою родину. Значит, ошибался я, когда предрекал газете отказ от материалов, защищающих интересы русскоязычных, подумалось мне, когда читал эти строки. Хотелось бы и впрямь оказаться не правым, но разговор сейчас не об этом. Женщина писала, что ее, как и многих других представителей некоренного населения, очень волнует вопрос гражданства. Отсутствие мало-мальски вразумительной информации на этот счет порождает слухи, страхи, недопонимание, дестабилизирует обстановку.

Ни один официальный орган не дает исчерпывающего ответа на возникающие вопросы, а их появляется все больше. Например, как будут решаться проблемы жилья, пенсий, выезда к родственникам и въезда родственников из других регионов СНГ для тех, кто примет гражданство России? Как будут обстоять для них дела с пенсиями, пенсионными льготами, особенно для ветеранов войны и труда, с собственностью на квартиры, с правом их продажи или обмена? Мы ведь ехали сюда по приказу нашей матери-родины, а теперь матери не стало, а страдаем мы, ее ни в чем не повинные дети. Пережили коммунистическое насилие, и что же, опять кому-то что-то должны?

В письме слышался крик души, чувствовалась боль отчаяния. Но есть ли в Казахстане хоть кто-то, кто внятно и вразумительно ответил бы на все эти, в общем-то, простые вопросы? Есть ли в республике сила, способная защитить права любого, кто посчитает себя в чем-либо ущемленным? Был в Верховном Совете Комитет по правам человека, заместителем председателя которого был народный депутат от Караганды, в недавнем прошлом заведующий кафедрой истории Карагандинского мединститута и наш активный внештатный автор, а ныне профессиональный политик Ермухамет Ертысбаев, но Верховный Совет самораспустился, и Комитет ушел в небытие, и где он сейчас, мой друг Ермухамет, я, признаться, не знаю.

Несмотря на солидную разность в возрасте, мне кажется, я могу называть Вас своим другом, хотя бы потому, что отношения между нами изначально складывались непросто, но впоследствии поправились, и с тех пор мы постоянно питали к друг другу симпатии. Первым, кто позвонил мне в первый день моей вынужденной не работы, были Вы, Ермухамет, и я Вам от души благодарен за это. Положение мое было незавидное: не освобожденный, но лишившийся должности, не уволенный, но уволивший себя сам, а вместе с собой и весь коллектив редакции, около пятидесяти человек, в связи с ликвидацией газеты. Все уволенные получили выходные пособия, хотя в большинстве своем тут же перешли на работу в новую газету. Я принимал деятельное участие в их трудоустройстве, и те, что перешли, получили тем самым материальную компенсацию за пережитое ими моральное потрясение. О себе я, естественно, ходатайствовать не мог, кандидатуры некоторых из моих наиболее принципиальных коллег руководством новой редакции были сразу же отвергнуты, в результате вместе со мной осталось тринадцать человек. Что мы могли иметь и на что могли претендовать, кроме как на гарантированную законом возможность получить двухмесячное выходное пособие и стать на учет в центре занятости населения?

Позвонив, Вы искренне, как мне показалось, возмутились творящимся произволом и тут же предложили мне на выбор любую из двух должностей: секретаря исполкома областной организации Социалистической партии, на что я возразил, что для этого надо быть как минимум членом Вашей партии, а я им не являлся, или собкора газеты «Республика», органа СПК, по центральным и северным областям Казахстана, что было для меня, конечно же, приемлемо, однако, как выяснилось из нашего дальнейшего разговора, собкоров в своем штате «Республика» пока не имела, а сможет ли иметь — покажет финансовое положение партии, которой вроде бы обещан правительственный кредит. Словом, куда ни кинь, повсюду виделся клин.

К сожалению, о действенности работы Вашего Комитета в Верховном Совете я могу судить только по прессе, но по отзывам в газетах она была высокой. Однако Комитета не стало, и приходится уповать на другие политические силы — создаваемые и уже действующие в области и республике общественные объединения «Лад», «Единство», Славянское общество. С каждым из них у меня установились нормальные отношения, да только вот веры в их возможности у меня почему-то нет. Собственные шишки, как известно, болят всего сильнее, а мне за эти мои отношения с ними понабивали столько синяков, что считать их не пересчитать, и все еще ноют.

Началось все с опубликования в «Индустриальной Караганде» заявления движения «Единство» о языковой политике в Казахстане. В разгаре было обсуждение проекта новой Конституции Республики Казахстан, которая должна была подтвердить и закрепить равноправие граждан республики вне зависимости от их национальности, и конференция движения «Единство» предложила четко определить правила функционирования языков, которые закреплялись бы в Конституции, с учетом интересов граждан разных национальностей, а главное — с позиции практической целесообразности и просто здравого смысла. Фактически функции официальных языков выполняли два языка — казахский и русский, каждый из которых являлся родным, считай, для доброй половины населения. Реальная языковая и демографическая ситуация свидетельствовала о необходимости придания статуса государственных обоим языкам при гарантии свободного развития языков всех без исключения этнических групп. Движение «Единство», предлагая назвать государственными языками республики казахский и русский, призывало не допускать превращения языка из средства общения в средство конкурентной борьбы за места в учебных заведениях, за должности на государственной службе, за владение частной собственностью. А такие попытки уже есть, будь они неладны.

Конференция, на которой, кстати, присутствовали представители армянского, венгерского, греческого, еврейского, китайского, корейского, русского, татарского, чеченского и уйгурского культурных центров, призвала общественные объединения, трудовые коллективы, граждан поддержать ее заявление о языковой политике. На заявление откликнулась постоянная комиссия областного Совета по правам человека, законности, правопорядку и гласности, которая не только поддержала его, но и выступила с инициативой о проведении в республике референдума о признании русского языка государственным наряду с казахским. Постановление было опубликовано в «Индустриальной Караганде». А на следующий день здание областной администрации пикетировали представители гражданского движения «Азат», Лиги женщин-мусульманок и Республиканской партии Казахстана. Этой акцией они протестовали против опубликованного в газете заявления движения «Единство» о языковой политике и поддержки его комиссией областного Совета.

Пикетирующие потребовали отставки председателя постоянной комиссии С.Ягубкина и освобождения от занимаемой должности редактора «Индустриальной Караганды» Э.Широкобородова. С представителями пикетирующих встретились глава областной администрации и председатель областного Совета народных депутатов. Требования пикетчиков были приняты. Поскольку смещение депутата с должности председателя постоянной комиссии могла осуществить только сессия областного Совета, вопрос о Ягубкине было обещано внести в повестку ближайшего заседания Совета. Вопрос о Широкобородове — передать на усмотрение министерства печати и массовой информации республики. Пикетчики остались вроде бы удовлетворены: «Мы тоже хотим стабильности в обществе».

Зато подняла свой голос казахская пресса: редактор «Индустриальной Караганды» сделался буквально героем дня. Критические публикации в связи с обнародованием заявления движения «Единство» раз за разом появлялись в газетах «Егемендi Казакстан», «Халык кенесi», «Ана тiлi», «Жас алаш». Последняя, правда, говорила не о межнациональном движении «Единство», а о региональном движении «Лад», якобы действующем в Караганде и вносившем, по ее утверждению, раздор в межнациональные отношения. Представители «Лада», сообщала газета, крайне возмущены фактом проведения Всемирного курултая казахов за государственный счет, видят в этом событии угрозу некоренному населению, призывают к тому, чтобы провести теперь курултай русских.

«Активную антиказахскую пропаганду», по сведениям газеты, проводит журналист Э.Широкобородов. Газетой ставился вопрос о его личной ответственности. «Активная антиказахская пропаганда» редактора русскоязычной газеты заключалась в том, что в номере за 2 октября 1992 года была опубликована сорокастрочная информация о проведении в городе Павлодаре учредительной конференции нового общественного объединения «Лад», в которой приняли участие представители Кокчетавской, Семипалатинской, Акмолинской, Карагандинской, Павлодарской, Алма-Атинской, Восточно-Казахстанской, Актюбинской и других областей, и такого же объема открытое письмо представителей областных обществ славянской культуры Президенту Н.Назарбаеву о факте запрета в проведении этой конференции в городе Ермаке, где для этого было заранее арендовано помещение. Участники конференции расценили этот факт как еще один пример набирающей обороты дискриминации лиц «некоренной» национальности.

Мало того, что русский язык, на котором говорит основная масса населения республики, лишен государственного статуса, который он имел, наряду с казахским, с 1926 года, нам, говорилось в открытом письме, не дают возможности даже вместе собраться. В письме сообщалось, что если в России казачество полностью реабилитировано, то в Казахстане казаками пугают как «царскими прислужниками», лишая казаков и их потомков возможности возрождать свои традиции, создавать свои культурные объединения. И это на фоне того, что в республике как грибы после дождя возникают объединения националистического толка, призывающие к конфронтации с «некоренными», отводя им роль исключительно рабочей силы, призванной обеспечить процветание «коренной» нации.

Речь в письме, как видим, шла о необходимости обеспечения свободы собраний, и только, и ни о каком «курултае русских» в нем не говорилось даже между строк. Тем не менее, письмо вызвало «гневные протесты» со стороны казахской общественности. Арбитром вызвался выступить редактор Карагандинской русскоязычной газеты «Городская газета» Султан Кемельбаев, но газета только подлила масла в огонь. И тогда, чтобы расставить точки над «i», мы обратились к участнику конференции, депутату областного Совета, рабочему Карметкомбината Виктору Бондаренко с просьбой рассказать на страницах «Индустриальной Караганды», что же произошло на учредительной конференции «Лада» и какие задачи ставит перед собой это новое региональное общественное объединение.

Итак, ассоциация славянской культуры «Славия» наметила провести в городе Ермаке Павлодарской области республиканский съезд представителей областных центров славянской культуры, на который обещали прибыть посланцы почти всех областей Казахстана. Организаторы подготовили обширную программу с выступлением академического хора, с лекцией по христианской педагогике и культуре. Все, как говорится, было на мази, однако буквально за день до начала работы съезда организаторы его были предупреждены, что Ермаковская городская администрация увидела нарушение ими порядка организации и проведения собраний и отказывает им в праве проведения съезда.

Оказывается, зарегистрированная организация «Славия», имеющая свою печать и свой расчетный счет в банке, приравнивалась к уличным манифестантам и митингующим и должна была не просто поставить городскую администрацию в известность о намерении провести съезд с указанием цели, формы и места проведения, времени его начала и окончания, предполагаемого количества его участников, но сделать это не менее чем за десять дней до начала работы съезда и получить на это разрешение. Администрация усмотрела расхождение повестки собрания с уставом ассоциации. Дело в том, что в повестку было предложено два вопроса: о создании координационного центра нового общественного движения «Лад» и о проекте Конституции Республики Казахстан. Как выяснилось, о проекте Конституции говорить запрещалось. До начала работы съезда оставалось менее суток, и с этого времени работа съезда пошла по незапланированному сценарию.

Директор Ермаковского завода ферросплавов, с которым организаторы съезда предварительно договорились о предоставлении участникам съезда помещения пустующего пионерского лагеря, был предупрежден об административной ответственности на случай, если договоренность все же вступит в силу, и в помещении им было отказано. За несколько часов до открытия съезда было найдено другое помещение, планы вроде бы не срывались, однако «Славию» снова поставили в известность, что и этого помещения она не получит. Стало ясно, что хозяева города сделают все возможное, чтобы сорвать съезд, и тогда два автобуса и несколько легковых машин с участниками съезда отъехали от гостиницы в направлении речного порта. Здесь, на обширной площадке порта, под открытым небом, рядом с плитами бетонного забора, которые, к счастью, спасали от холодного пронизывающего осеннего ветра, съезд объявил о начале своей работы. Была принята повестка дня, и именно с этого момента начало отсчет своей деятельности новое республиканское общественное движение «Лад».

Забегая вперед отмечу, что его устав министерство юстиции республики зарегистрирует только через год. За это время экстремистское националистическое движение «Азат» успеет заявить себя республиканской национал-демократической партией, на учредительном съезде которой будет принято специальное обращение к Конституционному суду республики с требованием полной и безоговорочной реабилитации всех участников приснопамятных событий 1986 года в Алма-Ате и заявлено о намерении «Азата» вступить во Всемирную ассамблею тюркских народов. Устав же «Лада» будет скрупулезно изучаться на предмет определения истинных намерений его членов. В уставе движения главной целью было записано сохранение культуры и языков проживающих в Казахстане славянских народов. Не дай бог, культурно-просветительская работа среди славянского населения выявит реальное положение дел в этой сфере, привлечет к нему внимание государственных органов.

Однако вернемся к учредительному съезду движения «Лад». Завершив работу съезда, его участники вернулись в Павлодар, но на пороге гостиницы «Иртыш» были встречены молодыми ребятами из казахов, явно провоцировавшими конфликт. Они выражали претензии по поводу их приезда, дело дошло до оскорблений. На телефонный вызов дежурного администратора гостиницы прибыли представители милиции, Павлодарской областной администрации, посоветовавшие не собираться, как было намечено, на первое заседание совета в помещении областной организации «Славии», потому что там собрались представители «Азата» с флагами и дело может дойти до потасовки. Как бы то ни было, совет собрался и заседание состоялось. Среди нескольких обсужденных вопросов наибольший интерес представляло проведение акции «Голос народа», предполагавшей сбором подписей, другими доступными средствами выразить свою поддержку идеи государственности казахского и русского языков, достучаться таким образом до высших эшелонов власти.

Такая акция, по мнению членов совета «Лада», была необходима для того, чтобы привлечь внимание к этому вопросу Верховного Совета республики, куда стекались все предложения по проекту Конституции. Как они там учитываются — по количеству ли голосов «за» и «против», по обтекаемым ли постановлениям сессий местных Советов — никто не знал. Кто читает эти горы бумаг, и не окажутся ли они на мусорке, как оказался на мусорке снятый с пьедестала в городе Ермаке памятник покорителю Сибири Ермаку, давшему имя этому зеленому уютному городу на берегу Иртыша, тоже сказать никто не мог. Между тем, сомнения «Лада» не были беспочвенны. Ни одно из наиболее принципиальных предложений, по вопросам ли двуязычия, или вообще государственного устройства, из числа прозвучавших в ходе «всенародного обсуждения» проекта Основного Закона, так и не было принято. Что же до памятника Ермаку, то не раз бывая по делам в городе Ермаке, я всегда ловил себя на мысли, что памятник этой крупной в нашей истории фигуре можно было бы поиметь и в металле, ну, на худой конец, из камня. В конце концов, не садовая же это скульптура. Монументальное сооружение должно быть под стать герою, которого оно олицетворяет, и из алебастра или цемента выполнять его было кощунством.

Однако что мои сегодняшние охи и ахи, если и памятника давным-давно уже нет, и город не называется больше Ермаком, и вообще вся отечественная история подвергается в Казахстане кардинальному пересмотру? Движение русских от Урала на восток, писал не так давно в моей газете казахский писатель Орынбай Жанайдаров, не встречало сопротивления, прежде всего, потому, что пространства эти были малозаселенные. А Ермак, что ж Ермак, это был всего лишь крещенный татарин, бродивший со своими разбойниками по Южной Сибири. Устроил в Степи резню, после чего был убит Сатбек-батыром. Убит не за то, что завоевывал пространства, а за то, что был обыкновенным грабителем, измывавшимся над теми, кто послабее. Вот так, слово в слово, и не где-нибудь, а в русскоязычной «Индустриальной Караганде», излагал свои мысли казахский автор, и хотя мы были с ним во многом не согласны, мы предоставили ему газетную трибуну, потому что исповедовали плюрализм не только на словах, но и на деле.

«Городская газета» — тоже русскоязычная газета, но принципы плюрализма ей не были ведомы, и поэтому она сразу навесила на новое общественное движение дохлых собак. Оказывается, проведение съезда ассоциации славянской культуры было не чем иным, как намеренной провокацией, диктовалось желанием «замутить воду, чтобы в ней было легче ловить политическую рыбку». В газете утверждалось, что новое общественное движение выступает от имени казаков, которым только дай поразмахивать нагайкой, что оно неправомерно берет на себя право «защищать интересы всего русскоязычного населения», и ставился риторический вопрос: от кого защищать? Потому, как все в ней было перевернуто с ног на голову, можно было сделать вывод о преднамеренном искажении фактов. В Павлодаре проводилось собрание обществ славянской культуры, и никто от имени «всех русских и русскоязычных» ни с какими требованиями не выступал. Тем более не выступал от имени казаков.

Я знаю, Ермухамет, что многое из того, о чем я сейчас пишу, Вам, конечно, известно, и известно из первых уст. Вы всегда занимали принципиальную позицию в Верховном Совете, и не только в вопросе о государственном двуязычии. Но особенно мне было дорого Ваше мнение именно по этому вопросу. Вас искренне удручали моменты неискренности и двусмысленности официальной политики в области языка. В законодательстве республики не давалось определения казахского общества, однако конкретная законодательная практика вполне определенно была направлена на построение национального государства, в котором гражданские права человека зависели бы от его национальности, от знания им государственного казахского языка.

Совершенно ясно, делились Вы со мной своими мыслями на эту тему, принеся, по договоренности с нами, очередную статью для публикации в русскоязычной газете, совершенно ясно, что при нынешнем демографическом составе общества достижение гражданского согласия на базе построения национального государства является нереальным. Что дает нам признание русского языка языком межнационального общения? С юридической точки зрения — ничего, ибо без нормативной базы на этот счет русский язык как средство общения ничем не отличается от любого из языков, которые, все без исключения, служат той же цели. Просто в Казахстане русский язык является единственным средством общения для большинства граждан, в том числе общения с государством. Но из этого следует только одно — он наравне с казахским должен быть государственным.

Признание какого-либо нормативного статуса языку как средству общения, соглашался я с Вами, может иметь смысл только в том случае, если использование этого языка является строго обязательным. Если государство служит своим гражданам, а не наоборот, оно должно взять на себя законодательные обязательства доводить всю необходимую официальную информацию на доступном им языке. Отсутствие у русского языка статуса государственного языка означает отсутствие в законодательстве гарантий по соблюдению одного из основополагающих прав человека — права на информацию.

Государственный язык, продолжали Вы, это язык официальных бумаг, язык делопроизводства. На государственных языках публикуются официальные документы, на государственных языках именуются улицы в городах и в других населенных пунктах. В этот день в номере «Индустриальной Караганды» шло выступление заместителя управляющего трестом «Карагандауглестрой» Булата Абдрахмановича Байдильдина, в котором он категорично высказывался против переименования в Караганде главного проспекта города — Советского в проспект Бухар-жирау. Признавался, что только совсем недавно узнал, что был такой придворный акын у Аблай-хана, ну и что? А Советский, мол, это наша история.

Впрочем, разговор о переименовании проспекта Советского шел в статье уже вдогонку свершившемуся факту. Зато в остальном Байдильдин был во всем солидарен с политикой государства. Гранки его статьи лежали передо мной, и я ознакомил с ними Вас, и Вы даже выразили свое недоумение, зачем, мол, вы это публикуете. Публиковали мы его статью потому, что не могли не публиковать. По той же причине, зачем я пишу сейчас об этом Вам. Ведь ни «всенародное обсуждение» проекта Конституции, которое свелось, в основном, к обсуждению языковой проблемы, ни акции общественных объединений и движений в поддержку идеи государственного двуязычия в Казахстане к желательному результату не привели, и даже создание Вами, Ермухамет, депутатской группы «Гражданское согласие» в количестве семидесяти двух человек, в том числе одиннадцати от Карагандинской области, которые были призваны во что бы то ни стало решить эту проблему, обернулось для депутатов полным фиаско. Я хочу показать и себе, и Вам результаты нашего поражения. Наберитесь, пожалуйста, терпения, еще раз услышать общеизвестные факты.

В статье, о которой я сейчас вспомнил, говорилось, в частности, о Карлаге, мол, не все в нем были Чижевскими и Вавиловыми, что было там немало и иного люда, но многотерпеливый казахский народ всех их принял, и поэтому, мол, казахи пришли к своей подлинной независимости в относительном меньшинстве. Оговорка насчет Карлага мне виделась не случайной: именно таким видел автор неповторимый исторический путь казахов, когда под самыми разными предлогами, благовидными, а чаще неблаговидными, добровольно и принудительно, вот уже 300 лет накатывались на них миллионные волны миграции. Здесь и создание казачьих форпостов по большой дуге от Урала через Иртыш до самого Семиречья, и заселение русскими самых плодородных земель в результате столыпинской реформы, и расселение жертв раскулачивания, эвакуированных и депортированных народов, и, наконец, освоение целины. В этом же ряду стоит и Карлаг, который еще долго будет давить на сознание казахов тяжким нравственным грузом, вызывая у них не только сострадание к его жертвам.

Так и с перекосами в кадровой политике. Какой другой народ, делился наболевшим Булат Абдрахманович, мог согласиться с чуть ли не официальной кадровой политикой, запрещавшей двум казахам одновременно занимать две первые должности в республике? Дело доходило до того, что, видимо, боясь обвинений в национализме, на местах сами казахи выдвигали на ответственные посты не казахов, а обязательно русских. К примеру, только на 5 шахтах из 26 шахт бассейна директорами работали казахи, и как в насмешку только на одной из них главным инженером был назначен казах.

Не будем оправдываться тем, что в подавляющем большинстве горнорабочими на шахтах работают отнюдь не казахи, почему, мол, руководителями шахт должны быть обязательно казахи. Согласимся, что перекосы и впрямь имели место и допускались зачастую из-за боязни быть обвиненными в национализме. Однако почему сейчас мы ничего не боимся? По данным газеты «Караван» (№ 3, 1994 г.), среди государственных советников, а их у Президента пять, нет ни одного из числа «некоренных». В числе вице-премьеров шесть казахов и только один «некоренной». В руководстве аппарата Президента это соотношение составляет один к шести. В министерстве образования, считая министра и его замов, оно также составляет один к шести. В министерстве печати и массовой информации — один к четырем, юстиции — один к четырем, экономики — один к семи.

Может, должностные обязанности этих категорий руководителей предполагают обязательное знание казахского языка? Нет, законы республики предусматривают это только для Президента, вице-президента, председателя Верховного Совета и председателя Конституционного суда. В руководстве областных администраций, включая регионы, где «некоренное» население составляет заметное большинство, как, например, Карагандинская область, та же картина. Может, среди живущих и работающих в Казахстане русских, украинцев, немцев резко снизился уровень умственных способностей и деловых качеств? Нет и нет. Просто налицо дискриминация граждан по национальному признаку. Вот откуда идет ощущение неуверенности части населения в завтрашнем дне. Самое страшное для человека — это лишиться надежды.

Какой смысл давать детям образование, тратить силы на собственный профессиональный рост, если «потолок» роста будет ограничен не твоими способностями, а шестым пунктом анкеты — «национальность»? Дело доходит до того, что футбольные команды не допускаются до соревнований, если в их составе нет хотя бы нескольких казахов. Может, по этой логике, будем квотировать и другие виды спорта — например, казахскую борьбу? Или лучше посмотрим, кто у нас работает в промышленности? На шахтах, на Казахстанской Магнитке, в энергетике.

По данным Госкомстата, на 1 января 1993 года в промышленности республики «некоренные» составляли 75,8 процента общего числа работающих. В добывающих отраслях, в угольной, например, удельный вес «некоренных» еще выше. Правильно печалился в своей статье Булат Абдрахманович: что станет с промышленным потенциалом республики в случае массового исхода русскоязычного населения? Имея только 10 процентов рабочих из числа коренной национальности, кого мы поставим за рычаги управления механизированными комплексами в лавах, к пультам прокатных станов и электростанций? Уж не воинствующих ли молодчиков из «Азата»?

А ведь угроза такого исхода вполне реальна. Вот данные социологического опроса, проведенного в ноябре 1993 года в Алматы (Алма-Ате), Жамбыле (Джамбуле), Алаше (Семипалатинске), Кзылжаре (Петропавловске), Акмоле (Целинограде) и Караганде (единственный на сегодня областной центр, который не поменял еще своего названия, да и то только потому, что звучащее по-казахски: «Караганды» оно не совсем благозвучно). Согласно опросу, 15,2 процента русскоязычных (опрашивались только горожане) твердо решили уехать, 19,2 процента еще не определились в этом вопросе. «Разве у нас тесно, что люди уезжают?» — спрашивал в свое статье Б.Байдильдин, и сам же честно и откровенно отвечал: «Люди уезжают, потому что им у нас неуютно».

Таким же честным и открытым я вижу Вас, Ермухамет, и горжусь духовной близостью с Вами. Казахстан шел к первым всенародным выборам своего первого Президента, когда я взял у Вас интервью, о котором хочу сейчас напомнить. Я знал, что на последнем чрезвычайном съезде Компартии республики Вы были избраны сопредседателем вновь образованной Социалистической партии, причем при непосредственной поддержке Нурсултана Абишевича, так как делегаты съезда — в большинстве своем бывшая партноменклатура — не хотели пропускать Вас даже в политисполком СПК, и первым моим желанием было узнать, почему Назарбаев поддержал именно Вашу кандидатуру. Вы ответили, что, наверное, ему импонировала Ваша позиция. Я знал эту Вашу позицию. Вы постоянно заявляли о ней на митингах, с трибуны парламента, со страниц газет: разгосударствление КПСС, кардинальная ее реформа, создание на ее базе политической партии в традиционном смысле этого понятия. И вот такая партия вроде бы появилась.

Каким Вам виделся путь к оздоровлению межнациональных отношений в республике? Я попросил Вас выступить на эту тему в газете, и Вы буквально на другой день принесли мне очередную свою статью. Искренне радуясь за Олжаса, который «дозрел» до идеи создания конфедеративного союза бывших республик СССР, Вы напомнили в ней, в общем-то, общеизвестные факты: еще в марте 1992 года СПК записала в своей программе, что «видит будущее Казахстана в СНГ на конфедеративных началах». Впрочем, остановлюсь на приведенных Вами фактах подробнее.

Установление конфедеративных отношений, считаете Вы, надо начинать с установления единых платформ родственных партий. Претворяя в жизнь свои программные установки, Соцпартия установила тесные контакты со многими партиями и движениями стран СНГ, в первую очередь России, Узбекистана, Украины и Белоруссии. В работе Вашего съезда участвовали делегации Социалистической партии трудящихся России и Народно-демократической партии Узбекистана. В свою очередь Вам довелось участвовать в работе второго съезда СПТР в Москве. Через международное движение демократических реформ (ДДР) были установлены тесные контакты с социал-демократами Молдовы и Грузии, с движением демократических реформ Белоруссии. Целью сотрудничества Вы видите активное влияние на парламенты и правительства в консолидации и тесной интеграции веками живших вместе народов. При этом Вы ясно понимаете — придут ли народы бывшего СССР к конфедерации или предпочтут иные формы добрососедства, решать им самим. Попытки форсировать процесс сближения путем навязывания государствам тех или иных форм сотрудничества могут вызвать лишь новую волну конфронтации. Тем не менее, считаете Вы, работать в этом направлении надо неустанно и целенаправленно.

В газете «Советская Россия» от 19 мая 1992 года было напечатано совместное заявление политисполкома Соцпартии Казахстана и правления Соцпартии трудящихся России, в котором, в частности, констатировалось, что неспособность республик подписать в свое время новый Союзный договор привела к тому, что политические амбиции возобладали над здравым смыслом, хозяйственные связи между республиками и регионами оказались почти полностью разорванными, и это грозит катастрофическими последствиями, для избежания которых необходимо, чтобы президенты, правительства, парламенты Казахстана и России настойчиво добивались создания конституционных межгосударственных институтов управления СНГ, проявили готовность делегировать им часть собственной государственной компетенции по вопросам, отнесенным к общему ведению. Заключительным этапом этого процесса, говорилось в документе, должно стать подписание конфедеративного союзного договора между странами СНГ.

Вы подписали это заявление от имени политисполкома СПК, руководствуясь программой партии и собственными убеждениями, и остаетесь, как убеждали читателей своей статьей, на тех же позициях. Вы интенсивно работаете с Движением демократических реформ, ставшим своего рода «круглым столом», где обсуждаются животрепещущие проблемы жизни наших государств, в том числе проблемы беженцев и вообще миграционные процессы. СПК совместно с другими партиями и движениями предложила очередному съезду ДДР проект Хартии Евразийского содружества — документ ни в малой степени не декларативный, напротив, отличающийся предельной конкретностью. В нем предлагался четкий механизм работы координирующих органов СНГ, и поскольку Хартия не только не потеряла своей актуальности, но, как уверяете Вы, приобрела со временем еще большую злободневность, я позволю себе напомнить ее содержание в том виде, как она появилась на страницах «Индустриальной Караганды».

«Мы, представители народов Европы и Азии, проникнувшись пониманием того, что, только объединившись, сможем сохранить свою самобытность, добиться свободы, справедливости и процветания, обеспечить будущее наших потомков, заявляем о создании Евразийского Содружества.

В качестве основополагающих принимаем следующие принципы:

1. Члены Содружества заявляют о приверженности демократическому выбору, политической и духовной свободе личности независимо от ее национальной, расовой и религиозной принадлежности.

2. Члены Содружества исходят из неразрывного единства интересов народа и прав личности. Достижение одного невозможно без соблюдения другого, и наоборот.

3. Члены Содружества заявляют о своей приверженности идеям социальной и национальной справедливости, экономического и социального партнерства, мирного решения возникающих социальных, межнациональных и конфессиональных проблем на основе равноправия всех сторон.

4. Каждый народ, независимо от своей численности, места проживания и предыдущего исторического опыта, имеет право на существование, сохранение этнической самобытности, культуры, языка и развитие в любой приемлемой для него форме.

5. Ни один народ не должен быть объектом преследования, осуждения и геноцида, жертвой политической, экономической и бытовой дискриминации.

6. Осуществление одним народом своих прав и свобод не должно угрожать правам и свободам других народов и национальных меньшинств в какой бы то ни было сфере общественной жизни.

7. Национальные меньшинства, проживающие на территории субъектов Содружества, имеют право на осуществление связей со своей исторической родиной, сохранение традиционных ценностей и уклада жизни.

8. Земля, ее недра, воды, растительный и животный мир, плоды общего труда являются национальным достоянием всех народов, проживающих на соответствующей территории.

9. Каждый человек имеет право на жизнь, на защиту своей жизни и достоинства, а также жизни и достоинства ближних всеми имеющимися у него законными средствами.

10. Все люди, независимо от пола, социальной, расовой и национальной принадлежности, равны перед законом.

11. Каждый человек имеет право на обладание всей полнотой прав и свобод на территории, где он проживает и перед которой несет экономические обязательства в виде уплаты налогов.

12. Каждый человек, независимо от пола, социальной, национальной и расовой принадлежности, достигнув определенного законом возраста, имеет право участвовать в общественной жизни, избирать и быть избранным на выборах любого уровня.

13. Никакой законодательный орган не может издавать законы, ограничивающие свободу слова и печати или права народа мирно собираться и обращаться к правительству с петициями об удовлетворении жалоб и требованиями проведения референдума.

14. Никакой законодательный орган не может издавать законы, связанные с установлением религии или ее запрещением, если только она не связана с поклонением злу.

15. Каждый человек имеет право говорить на том языке, на котором желает.

16. Каждый человек имеет право на неприкосновенность личности, жилища, имущества, интеллектуальной собственности. Никто не может быть осужден на смерть, кроме как решением суда присяжных после публичного следствия, проводимого согласно утвержденной законом процедуре.

17. Каждый человек имеет право требовать доступа к любой информации, если она не является конфиденциальной в силу публично оглашенного закона.

18. Каждый человек имеет право свободно выбирать себе место жительства и передвигаться, если раньше он добровольно не связал себя какими-либо обязательствами и не должен предстать перед судом.

Гарантом соблюдения всех вышеперечисленных прав нации и человека являются законодательные, исполнительные и судебные органы, действующие на территории Содружества. Несоблюдение хотя бы одного из перечисленных принципов исключает членство в Содружестве».

Текст Хартии я принял буквально с восторгом. Вы рассказывали, что на съезде ДДР она также была принята с большим единодушием. А вот обсуждение механизмов формирования Евразийского Содружества вызвало споры. Особенно много разногласий было относительно названия: Евразийское Содружество, Евразийский Союз, Евразийское Сообщество. Название межгосударственного образования, доказывали Вы в своем выступлении на съезде, не является второстепенным делом. Вы предложили свой вариант названия: Евразийский Экономический Союз (ЕЭС). Идентичность названия с Европейским экономическим сообществом, говорили Вы, не должна никого смущать, ибо экономическая интеграция является доминирующей и приоритетной в эволюции СНГ. Съезд, тем не менее, принял свое название. Что ж, ему виднее.

Какими Вы видите основные принципы формирования Евразийского Сообщества? Вы называли мне эти принципы, как они были сформулированы на съезде ДДР. Стремясь к новому согласию, к согласию на новой основе, независимые государства подписывают Евразийскую Хартию и на ее основе заключают Договор о принципах содружества, достижения гражданского мира и национального согласия, закрепляющий равноправие его субъектов, демонстрирующий открытый характер Сообщества.

Договор должен был приниматься на Учредительном съезде полномочных представителей независимых государств, и Евразийское Сообщество могло считаться созданным, если оба документа — Договор и Хартию — ратифицируют высшие законодательные органы не менее трех независимых государств. Кроме того, субъекты Сообщества обязывались принять Кодекс национальных меньшинств, этнических и языковых групп, гарантируя им равные права с народами, по имени которых названы их государства. Учитывая полиэтничность государств Сообщества, на их территории по взаимному согласию вводился принцип двойного гражданства, предусматривалось единое информационное пространство.

Как видим, СПК, ДДР и другие партии, поддерживающие идею Евразийского Сообщества, пошли гораздо дальше идеи конфедеративного союза бывших союзных республик. Вы убеждены, что эта идея полностью созвучна политическим реалиям сегодняшнего дня. В союзники себе Вы берете Президента Н.Назарбаева, открыто ратующего за то, чтобы часть суверенитета республики уже сегодня была делегирована соответствующим органам СНГ. Он неоднократно заявлял, что абсолютного суверенитета в мире не существует, что надо самым серьезным образом интегрироваться, чтобы выжить. Именно эта позиция Президента, утверждаете Вы, является главной причиной его высокой популярности в странах Содружества, в республиках бывшего СССР.

«Не обманываемся ли мы в этих оценках Назарбаева?» — спросил я Вас во время последней нашей встречи. «Он прагматик, и в этом его сила», — ответили Вы словами из давнего своего интервью. «Неужели у него нет-таки недостатков?» — допытывался я у Вас. «Есть, как и у любого живого человека». — «Я имею в виду недостатки Назарбаева как политика, как государственного деятеля». — «Есть и в такой его ипостаси. Ельцин как-то сказал, что не боится брать в свою «команду» людей умнее его. Назарбаеву это не удается, и это самый большой его минус». Мне не оставалось ничего другого, как поблагодарить Вас, Ермухамет, за честные ответы и предельную откровенность.


Письмо пятое: Не зная брода...

«Несколько слов о себе. Родился в Рязанской Мещере. Когда исполнилось 14 лет, уехал строить Москву. Было это в 1945-м. С 1958 года живу и работаю в Темиртау. По профессии — каменщик и литератор», — так он начал свое выступление перед горняками шахты «Тентекская», на которую прибыл не на литературный вечер, а на встречу с бастующим коллективом. Приехал по собственной инициативе. Хотел встретиться с председателем забастовочного комитета, но тот от встречи уклонился. И тогда он пришел к горнякам в нарядную шахты.

— Я знаю, насколько тяжел труд горняков, — продолжал Дима свою, ни с кем не согласованную, речь. Слушали его вроде бы внимательно, во всяком случае, не захлопывали. — А разве труд каменщика легче? Председатель вашего забастовочного комитета заявил по телевидению, мол, шахтеры чаще гибнут. Но люди гибнут везде: и на стройке, и просто на улице. По данным комиссии ЮНЕСКО, журналисты, например, живут не дольше шахтеров.

А еще ваш председатель сказал, что каждый человек должен знать себе цену. Но ведь исходя из этого принципа, заломив себе цену, завтра могут забастовать энергетики. Почему бы и нет — разве жизнь у них не нищенская? Возьмут и отключат ваши шахты. Как вы будете реагировать? Потребуете возмещения убытков? Почему же вы не думаете, что нельзя потребовать возмещения убытков с вас? В передаче по телевидению было заявлено, что остались неудовлетворенными три пункта ваших требований: снятие с работы руководителей «Каругля», шахты «Тентекская» и еще кого-то. А если их не снимут? Почему вы по любому поводу хватаетесь за кистень?

В нарядной шахты зашумели, но Оськин пересилил гомон:

— Вам очень не нравится, когда вас упрекают в том, что вы тянете одеяло на себя. Вот и председатель забасткома в сердцах призвал с экрана телевизора: тяните и вы на себя. Ну, хорошо, начнем тянуть каждый на себя. И что, Президент будет спокойно наблюдать за этой вакханалией? Все проблемы надо решать за столом переговоров. Можно даже бастовать, но бастовать после работы, как это принято во всем цивилизованном мире, а не в рабочее время.

В нарядной шахты нарастал гул. Кто-то бросил с вызовом: «Что ты нам мораль читаешь?» Говорить стало труднее, но Оськин и не думал закругляться:

— Чего ради вы бастуете, ставите на колени область, республику? Что даст вам забастовка? Прибавку к зарплате? Да завтра вся ваша прибавка сгорит в инфляции. Председатель забасткома утверждает, что все вопросы он решает на собраниях шахтеров. Вот и посоветуйте ему умерить свои амбиции. Посоветуйте отказаться от планов дестабилизации в обществе. Это хуже междоусобиц. Это — самоубийство.

Он говорил что-то про цены на уголь и цены на молоко. Мол, вы повышаете цены, и другие свои повышают. Мол, зачем крестьянину держать десять коров, если, вздув цену на молоко, он и с одной коровы может взять то же, что с десяти. И опять переходил к выступлениям лидеров забастовки по телевидению, которые утверждали, что шахтерская работа особенно сопряжена с профессиональными болезнями. А работа каменщика разве не сопряжена? Гостил у меня как-то брат, Николай, и я затащил его на стройку попробовать себя на кирпичной кладке. Дело было зимой. Поработал он со мной смену, а вечером еле-еле отходил его, растирая поясницу. Дело в том, что когда каменщик кладет кирпич, он постоянно нагибается, невольно оголяя спину. Тут тебе и радикулит, и остеохондроз. Говорить о том, чья работа труднее и важнее, — разве это предмет для серьезной разборки?

Я слушал его и думал: шахтеры — люди серьезные, но разве серьезно читать им мораль? Кто ты сам то, Дима Оськин, что берешь на себя такую смелость? Про кого-то говорят — рабочая кость, про кого-то — крестьянская закваска. От крестьянской сохи ты ушел, и давно, из рабочей робы вырос сравнительно недавно. И все равно, как не крути, а итог получается плачевный: «и города из нас не получилось, и навсегда утрачено село». А теперь вот читаешь нравоучения своим товарищам по классу. Хочешь выглядеть интеллигентом? Но по-настоящему интеллигентом становятся только в пятом или шестом поколениях. О настоящей интеллигенции хорошо сказал дореволюционный журналист, редактор газеты «Свобода и право», Михаил Славинский: «Интеллигенция является своего рода интеллектуальной лабораторией, в которой, помимо культурных ценностей, создаются формы и типы гражданственности и политического устроения». Последней ипостаси я в тебе пока не вижу. Впрочем, поживем — увидим. А пока суд да дело, хочу процитировать еще одно свое стихотворное посвящение Диме.


Бунтует принц, бунтует,
В опале у двора.
А мнение бытует,
Что зло сильней добра.
Воистину непросто
Вершить над миром суд.
И Гамлета к помосту
Убитого несут.


Крутыми виражами
Заносит нас судьба.
Кого мы выражаем,
Чтоб выразить себя?..


Мы утверждаем в принцип
Слова, слова, слова
Умнейшего из принцев,
Сведенного с ума.


И нам, благоразумным
Вполне, вполне, вполне,
На вражьих амбразурах
Лежать бы на войне.
И нам, напрягшись телом,
Штурвал сжимать в руке,
Да время не поспело
Последнего пике.


Бунтует принц, бунтует,
Сегодня, как вчера.
Пусть мнение бытует,
Что зло сильней добра,
Но рано, рано, рано
Злорадствует король.
Убийственная рана...
Единственная роль...


И тут из нарядной шахты «Тентекская» мы переместимся в бурлящую толпу чумазых шахтеров на площади Согласия перед зданием областной администрации. Естественно, мысленно. Дважды поднимались в зал заседаний администрации члены объединенного забастовочного комитета горняков и оба раза уходили ни с чем. На площади их терпеливо ждали измученные утомительным 55-километровым пешим марш-броском из Шахтинска в Караганду люди в шахтерских касках. По всему чувствовалось стремление прекратить бессмысленное противостояние с властями, но сделать это нужно было с гордо поднятой головой. Как, однако, было сохранить достоинство, когда терпишь фиаско?

В дни работы сессии Верховного Совета шахтеры предъявили очередной свой ультиматум, направив письмо в адрес народных депутатов от области. В нем звучала угроза «стоять до упора». Шел привычный прессинг, однако на смену принципиальным требованиям пришли сиюминутные, частные, мелкие претензии. Войти в забастовку оказалось гораздо проще, чем выйти из нее. Отсюда шли раздражение, нервозность забастовочных лидеров, нежелание выслушать оппонентов, оценить обстановку с позиции здравого смысла.

Решающее психологическое воздействие на горняков возымел срочный приезд в область председателя постоянной комиссии по экологии Верховного Совета республики, в недавнем прошлом одного из руководителей рабочего движения в области, проходчика шахты «Карагандинская», члена независимого профсоюза горняков Мараша Нуртазина. Вспомните, Мараш, эту свою миссию. Я был ее свидетелем и могу с полным правом утверждать, что Ваши искренность и открытость произвели на шахтеров не меньшее впечатление, чем привезенные Вами правительственные документы. Им импонировало, что за столом переговоров, причем на их стороне, сидит их единомышленник, с полуслова понимающий все боли и заботы своих коллег. Как это здорово, говорить с людьми на их языке, не резюмируя и не впадая в дидактику.

Вначале Вы «прошлись» по пунктам требований протокола. Напомню самые принципиальные моменты. Вы заявили, что готовы под свою личную ответственность выступить гарантом не преследования участников забастовки. Ваше заявление было встречено с одобрением. Далее Вы сообщили, что совместно со специалистами Кабинета Министров подготовили официальное письмо, предоставляющее в собственность трудовым коллективам шахт Карагандинского угольного бассейна 15 процентов добываемого ими топлива. Вырученными от его реализации средствами горняки смогут распоряжаться по своему усмотрению. Вы рассказали о предполагаемом в скором времени повышении пенсий. На этот счет, подтвердили Вы, Президент дал соответствующие указания правительству. Рано было говорить о конкретных размерах, и Вы не сыпали цифрами, да и бюджет Пенсионного фонда не оставлял надежд на большую прибавку, но людей покоряла Ваша откровенность, и они Вам верили.

Поскольку решение большинства других требований горняков, в том числе вопроса о подписании генерального соглашения между профсоюзами и правительством, находилось в компетенции Кабинета Министров и Верховного Совета республики, Вы предложили откомандировать в Алма-Ату четверых членов забасткома и независимого профсоюза, пообещали им свое содействие в их миссии. С Вашим предложением все согласились. Здесь же, на заседании согласительной комиссии, приняли решение приостановить забастовку. Люди на площади с пониманием восприняли сообщение своих представителей. Прошло несколько минут, и колонна автобусов повезла горняков в Шахтинск и Шахан, домой, где их ждали жены и дети. После дня отдыха, спустя тридцать два дня после начала забастовки, сначала ремонтные, а затем и рабочие смены бастовавших шахт возобновили свою работу.

Забастовки горняков всегда были дестабилизирующим фактором и для области, и в целом для республики. Руководители всех уровней не уставали повторять, что требования бастующих, в общем-то, справедливы, но в той или иной мере не выполнимы. Об этом говорил Президент в своих специальных обращениях к горнякам. Об этом заявляли на встречах с членами забастовочного комитета руководители области.

Вспоминаю об одной из таких встреч, состоявшейся, кстати, по инициативе забастовочного комитета, но отнюдь не властей, которые всегда неохотно шли на контакты. Требования во что бы то ни стало сохранить рабочие места, цитирую по старым блокнотным записям выступление на встрече главы администрации области, не представляются реальными. Предполагаемый отпуск цен на энергоносители сделает целый ряд предприятий, в том числе шахт, нерентабельными, некоторые из них закроются. Очевидно, придется идти на перераспределение рабочей силы, возникнет, наконец, конкуренция, когда работу будут получать лишь самые квалифицированные и дисциплинированные горняки, а не горлопаны, ратующие за 15 процентов добычи угля. Такова, мол, практика рынка, она никем не придумана, она существует во всем мире.

И все же мировая практика почему-то не убеждала. Больно уж часто делались на нее ссылки, и звучали они явно демагогически. Проходил год, другой, и ни одна шахта в бассейне не закрывалась, и все, о чем говорилось на встрече, о чем писалось тогда в газетах, естественно, забывалось, а если и помнилось, то как не осуществившаяся, по счастью, угроза. Что же касается 15 процентов добычи, которые являлись постоянным катализатором шахтерского беспокойства, то и глава администрации, и генеральный директор концерна были в этом вопросе единодушны — полезные ископаемые, как и недра, не являются и не могут являться чьей бы то ни было частной собственностью. Они принадлежат государству, и за их добычу шахтеры получают зарплату.

Шахтеры получают не зарплату, возражали им лидеры забастовки, ибо то, что мы получаем, вовсе не мера труда, а мера плохой организации производства. Разве мы отвечаем за отсутствующий порожняк? Разве мы виноваты в том, что дает о себе знать разыгравшееся горное давление? Почему мы, работая одинаково напряженно, если судить по одинаково намокшим нательным рубахам, получаем, увы, по разному? Нет, товарищи руководители, платите нам за труд, и если у вас там что-то не получается, у концерна ли, у администрации или правительства, наши дети, наши семьи не должны от этого страдать. И не пытайтесь нас убедить в том, что это мы должны думать, где вам взять деньги, что это мы должны ломать голову над вопросом, справится ли правительство с нашими требованиями. Не ладится что-то у вас — разбирайтесь, ищите, наказывайте виновных. А нам отдавайте за наш труд, за то, что мы пришли на работу, что условия труда у нас опасные, что под землей трудимся и солнышка не видим, и не одни горбимся, а каждый со своим братом — радикулитом.

Очень бы даже хотелось узнать, брали слово наиболее горячие головы, восстанавливаются ли наши силы к утру или нет. Если нет, то выходит, работаем, вкалываем и медленно загоняем себя в шестигранное деревянное сооружение. Диалог получался явно не на равных, вернее, его вообще не получалось, и все, что говорилось про недра, про ископаемые, которые могут быть только собственностью государства, как будто государство — это не они, парни в горняцких робах, воспринималось как демагогия.

Но вот на встречу с горняками приходил их брат-горняк, широкоплечий, могучий, без галстука, с расстегнутым воротом рубахи, что только подчеркивало тяжесть его пудовых кулаков, и говорил — берите свои 15 процентов, не такая уж это большая ценность, чтоб уже завтра стать всем капиталистами, распоряжайтесь ими как личной собственностью. Один совет: реализуя уголь, не тратьте деньги на прибавку к зарплате, которую все равно съест инфляция. Лучше продавайте отпущенную в свободную реализацию продукцию и покупайте на эти деньги продовольствие, товары социально-бытового назначения.

А еще он говорил, что лично отвечает за свои слова, и заявление это не казалось голословным, потому что каждый из слушавших его имел возможность сопоставить реальное соотношение его прав (председатель Комитета Верховного Совета республики) и его ответственности (свой брат-горняк). Плохо, когда человек располагает большими правами при малой ответственности. Это создает возможности для произвола, субъективизма, необдуманных решений. Ничем не лучше и большая ответственность при малых правах. При таком положении даже самый старательный работник оказывается бессильным, и в полной мере спросить с него за его обещания бывает трудно. Здесь был, что называется, паритет.

...Нет ничего могущественнее, чем идея, время которой пришло, говорил Виктор Гюго. В июле 1989 года пришло время новых рабочих лидеров, их непривычных для слуха лозунгов, время новых, виноват, давних, но давно забытых газетных жанров — на арену общественной жизни вышло рабочее движение. Интерес печати к известным событиям горячего июля 89-го года был естественным, хотя отношение к ним с самого начала не было однозначным. Общественное мнение постоянно менялось в зависимости от характера действий лидеров рабочего движения. В период нагнетания ими страстей оно складывалось не в их пользу. Во время относительного спокойствия интерес к больной теме спадал.

Многое здесь зависело от индивидуальности того или иного журналиста, пишущего на эту тему: люди весьма болезненно воспринимают менторский тон, не приемлют даже малейших попыток навязывания им чужих взглядов. Свою лепту в напряженность вносили официальные структуры, почти всегда действовавшие прямолинейно и зачастую неумно. Да и сами рабочие лидеры, которые, сменяя друг друга, каждый раз утверждали себя на выдвижении новых лозунгов, иногда экстремистских, начисто исключали из своего лексикона любые глаголы, кроме глагола «требовать».

Первый официальный документ нового, только что родившегося общественного формирования — областного рабочего комитета (ОРК) — его обращение к шахтерам бассейна — мы видим в номере «Индустриальной Караганды» за 28 июля 1989 года. В последующем их будет немало, обращений и заявлений. Жанр обращения вообще станет любимым жанром рабочих лидеров. Прямо скажем, не лучший из жанров публицистики, характерный для периодов революционных ломок (вспомним манифесты 17-го года). И все же не могло не радовать, что рабочие массы обрели, наконец, политический голос.

А больше всего, естественно, радовало, что волна обновления вознесла на свой гребень яркие, сильные личности. Одной из таких фигур были Вы, Мараш. Лично у меня эйфории по поводу забастовок никогда не было. Я понимал, что локаут — это обоюдоострое оружие, которое приносит непоправимые потери для экономики, а значит, и для самих бастующих. Но нельзя было не понять и вас, рабочих парней, уставших ждать зримых позитивных результатов и поэтому требовавших немедленных перемен. С первых дней войдя в рабочий орган областного рабочего комитета, Вы сразу же заявили о себе как не формальный лидер, развернули бурную деятельность, не чураясь текущих вопросов, но охотнее занимаясь перспективными, особенно если это касалось участия в формировании профсоюзных органов или будущего депутатского корпуса местных Советов. А еще Вы никогда не конфликтовали с газетой.

Надо сказать, что с появлением в области организованного рабочего движения слова «первый», «впервые» получили для нас, газетчиков, во многом свежую окраску. Впервые заявили о себе новые лидеры, впервые пробовали себя в печати новые авторы. В репортерском плане эту тему застолбил для себя Султан Кемельбаев, в аналитическом — Жумабике Жунусова. Активистов рабочего движения часто не удовлетворяли их материалы, и они сами рвались на газетную полосу. Именно в это время стал пробовать свой голос в печати мой сын, токарь завода по производству горношахтного оборудования, член областного рабочего комитета, Вадим Широкобородов, учившийся без отрыва от производства на факультете журналистики КазГУ. Информацию о положении дел в областном рабочем движении я, таким образом, получал из первых рук.

Нелегко приходилось секретарю ЦК профсоюза рабочих угольной промышленности В.Луневу, периодически докладывавшему на заседаниях рабочего комитета о ходе выполнения протокола. Не легко не только потому, что ряд пунктов не решался и не на все вопросы представитель из Москвы мог дать вразумительный ответ, но еще и потому, что его оппоненты не умели аргументированно вести дискуссию, корректно относиться к собеседнику.

Вадим, отвечавший в рабочем комитете за связь со СМИ, умело сглаживал корявости во взаимоотношениях между лидерами ОРК и представителем ЦК профсоюза, и вообще с властными структурами области, однако категорически возражал против цензорской правки отцом его информаций. Я и не пытался быть ему цензором, однако печатные выступления отдельных лидеров рабочего движения беспощадно правил, потому что и на газетных полосах они продолжали митинговать, демонстрировали свои ораторские приемы. Постоянно раздавались призывы идти своим путем. Каким путем — никто не ведал.

Не знаю, тогда ли Вы, Мараш, решили баллотироваться кандидатом в народные депутаты республики, а может, Вы просто подчинились коллективному мнению ОРК, обнародовавшему в газете список своих кандидатов в количестве 10 человек, в числе которых были рабочий лидер, горняк Мараш Нуртазин, и профессиональный историк, молодой ученый Ермухамет Ертысбаев. Заметка о кандидатах от ОРК имела броский заголовок «Голосуйте за людей твердой позиции!», за который мне вскоре аукнулось на бюро обкома партии, где слушался отчет о моей работе.

По правде говоря, заголовок и впрямь был тенденциозный: не все в Вашем списке отвечали заявленной характеристике. Скажем, младший научный сотрудник Карагандинского политехнического института Д.Ускумбаев был горячий полемист, но в пылу полемики часто терял голову, проявлял невыдержанность, неуважительное отношение к оппонентам, особенно к ветеранам. На митингах он договаривался до обвинений КПСС в преступлениях, которых она не совершала, к примеру, в физическом уничтожении ею 70 миллионов человек. «Категоричность — не лучший аргумент в споре», — пеняли ему читатели. Критику в свой адрес он воспринимал в штыки.

Некоторые кандидаты в народные депутаты, проходившие по списку ОРК, явно не выдерживали экзамена по этике. Наш активный автор, бывший заключенный Карлага, добрейшей души старикан, единственным недостатком которого, и то физическим, была его глухота (к этому времени ему перевалило за восемьдесят), А.Йонкер, дал через газету отповедь кандидату в депутаты, директору опытно-экспериментального завода Минлегпрома В.Петрову за трескучесть его предвыборных обещаний и некорректное отношение к своему сопернику, управляющему трестом «Карагандапромстрой» А.Ниденсу, которого он обозвал в своей предвыборной листовке «советским барином», что абсолютно не соответствовало внутренней сути этого человека.

Петров подал на старика в суд и, естественно, выиграл процесс, так как тот плохо слышал, волновался, не ориентировался в обстановке и часто отвечал невпопад. Он не смог обстоятельно аргументировать характеристику, которую дал Петрову в своей заметке. Вот эта злосчастная характеристика: «В кресле директора завода успело посидеть немало несостоявшихся «деятелей». Были среди них и карьеристы, и дельцы всяких разновидностей. Исключения, на мой взгляд, не составляет и В.Петров». Суд потребовал от автора опровержения своих слов. Исполняя решение суда, ветеран принес кандидату свои извинения через газету. А через несколько дней скончался.

Я потому напоминаю Вам сейчас о том прискорбном случае, что Вы на самом себе испытали тогда приемы грязной борьбы. Буквально за несколько дней до выборов в редакцию обратился сопредседатель областного рабочего комитета Г.Озоровский, сообщивший, что по 112-му Юго-Восточному избирательному округу Караганды распространяются агитационные листовки в поддержку кандидата в депутаты профессора М.Журинова, подписанные инициативной группой от имени ряда общественных организаций, в том числе областного рабочего комитета. Категорически заявляем, писал Озоровский, что рабочий комитет никакого отношения к этой листовке не имеет и его единственным кандидатом по этому округу был и остается член областного рабочего комитета, проходчик шахты «Карагандинская», Мараш Нуртазин.

На реплику Г.Озоровского в «Индустриальной Караганде» тут же откликнулись члены рабочего комитета Л.Подживотова и В.Тураев, которые, не подвергая сомнению право рабочкома поддерживать на выборах своего представителя, настаивали на своем праве агитировать за того кандидата, платформа которого, по их мнению, больше отвечает надеждам и чаяниям жителей региона. Они заявляли, что добровольно вошли в группу поддержки М.Журинова, правда, не объясняли, зачем использовали при этом вывеску ОРК.

Одновременно против Нуртазина ополчились его коллеги — горнорабочие шахты имени Костенко А.Гац, А.Шкрылев и К.Макенов. Роль злых демонов, которых они взялись играть, со всей отчетливостью свидетельствовала о том, что против Нуртазина развернута недостойная по своим целям и методам кампания. Работая на шахте после ухода с дневного отделения истфака КарГУ, доносили на Мараша его «товарищи», он остался студентом-заочником, и мы не знаем, останется ли он на шахте после окончания университета, но в том, что, будучи избран в парламент, трудиться на шахте не будет, в этом мы уверены стопроцентно. Авторы письма отмечали воинственность Нуртазина, его попытки «сталкивать лбами рабочих и интеллигенцию», выискивать «врагов народа», однако примеров при этом не называли. Отмечали его «нескромность», выразившуюся в том, что накануне первого тура голосования он самолично агитировал за себя, разъезжая по Юго-Востоку с мегафоном на машине. Поэтому, мол, и набрал в первом туре наибольшее количество голосов.

Приближался день выборов, борьба обострялась. Пока что она велась под флагом плюрализма мнений, когда люди открыто высказывались кто «за», кто «против», однако за два дня до выборов меня вызвал к себе второй секретарь обкома партии Т.Мансуров и в категорической форме потребовал ни строчки не давать в защиту Нуртазина. Он, естественно, не знал, что накануне у меня побывал проходчик шахты «Карагандинская» А.Шефер, председательствовавший на собрании, где обсуждалась обстановка, сложившаяся вокруг Нуртазина, и оставил в редакции материал, ставивший, как говорится, все точки над «i». Можно как угодно расценивать ту щекотливую для меня ситуацию, но то, что в субботнем номере, в самый канун выборов, материал Шефера увидел свет, было поступком, которым я горжусь. Не могу отказать себе в удовольствии процитировать хотя бы некоторые выдержки из этого материала.

Как известно, говорилось в письме, во второй тур выборов по 112-му Юго-Восточному избирательному округу вышли проходчик шахты «Карагандинская» М.Нуртазин, набравший 7868 голосов, и профессор М.Журинов, набравший 4423 голоса избирателей. Уважая право личного выбора каждым избирателем своего, и только своего, кандидата, коллектив нашей шахты, как показали посменные рабочие собрания, на которых мне пришлось председательствовать, категорически возражает против передержек, которые допускаются в предвыборной агитации против Мараша Нуртазина. Так, в распространяемых среди избирателей листовках утверждается, что он почти не работал на шахте, что его кандидатура якобы не была поддержана коллективом, что он сталкивает лбами рабочих и интеллигенцию. Все это абсолютно не соответствует действительности.

На шахте Нуртазин работает с перерывом на учебу с 1975 года, имеет общий подземный стаж около десяти лет. Кто знает шахтерский труд, тот поймет, что такое десять лет работы проходчиком. В коллективе он пользуется авторитетом и уважением, не случайно на общем собрании шахты был выдвинут и рекомендован кандидатом в народные депутаты, после чего теркомом угольщиков был избран кандидатом на альтернативной основе. Что же до обвинений его в столкновении лбами рабочих и интеллигенции, то именно Нуртазину на встрече с избирателями было заявлено доверенным лицом кандидата-соперника, профессора Журинова, что место рабочего не в парламенте, а в забое.

Именно по требованию карагандинских горняков, от имени которых Нуртазин выступал в Кремле на встрече забастовочных комитетов с Председателем Совета Министров СССР Н.И.Рыжковым, Политбюро ЦК КПСС приняло решение о прекращении ядерных испытаний на Семипалатинском полигоне, а Верховный Совет СССР создал комиссию по определению материального ущерба, нанесенного в результате действий полигона республике и региону, и его компенсации. Вопрос о закрытии ядерного полигона, который ставил в своей программе профессор Журинов, горняки сняли с повестки дня еще в июле 1989 года, поскольку все это время полигон бездействует.

Еще одна подтасовка фактов в предвыборной программе профессора Журинова касалась пункта о коэффициенте 1,3 для всех жителей области, который появился в его программе только после первого тура голосования, тогда как в программе Нуртазина значился изначально. Именно по предложению Нуртазина это требование было записано в протоколе заседания государственно-общественной комиссии во главе с заместителем Председателя Совета Министров СССР Л.Д.Рябевым, которым было сделано поручение Совету Министров республики подготовить экономическое обоснование проекта. Как видим, профессор Журинов никакого отношения к этому вопросу не имел.

И еще об одном «обвинении» против Мараша: останется ли он на шахте после окончания университета? Автор письма сообщал, что, как заявил Мараш при выдвижении его кандидатом в депутаты, в случае своего избрания депутатом он не расстанется с родным коллективом весь депутатский срок. Обещания у Мараша никогда не расходятся с делом, заканчивал свое письмо А.Шефер, и мы верим его рабочему слову. Мне же остается просто констатировать, что рабочий оказался удачливее профессора. И — победил.

Я был искренне рад Вашей победе, и, признаться, сильно удивился, когда, придя на другой день в редакцию, Вы заявили, что во многом обязаны своей победой газете. В тот день Вы окончательно покорили меня своей скромностью. Вы не злорадствовали по поводу поражения своего соперника, а лишь выразили сожаление, что борьба не носила честный, открытый характер, что дала о себе знать родовая и жузовая стратификация.

Именно тогда я впервые услышал, какое это зло — трайбализм, когда принадлежность к определенному роду оборачивается для человека незаслуженным плюсом, а принадлежность к другому, напротив, минусом. Помяните мое слову, говорили Вы мне, ни Журинов, ни Мансуров долго в Караганде не задержатся, потому что они южане, а южане — это элита, которой не пристало быть кому бы то ни было в услужении. Хоть самому Господу Богу.

Я беседовал с проходчиком, а видел перед собой историка, который знал не только иерархию сегодняшней власти, но и корни ее происхождения. Почему Старший жуз всегда считался элитным? Потому что именно на его территории в XV веке образовалось самостоятельное Казахское ханство. Средний жуз лишь однажды пережил краткосрочный период своего возвышения, когда сделался центром объединения казахов в отражении джунгарской агрессии. Было это при Аблай-хане. Младший жуз, расположенный по периферии степи, был младшим и по возрасту, и по статусу. Прославили его хан Абулхаир, первым присоединившийся к России, а еще организаторы антиколониальной борьбы, к примеру, тот же Кенесары Касимов.

Внутри жузов тоже существовала строгая иерархия, когда одни родоплеменные объединения кичились перед другими своим более древним и знатным происхождением, а значит, и более храбрыми батырами, и более умными биями. В Старшем жузе доминирующим всегда считался род усуни, в Среднем — аргыны («Я — могучий аргын...», — с гордостью заявлял в одном из своих стихотворений Бухар-жирау), в Младшем — адай, алшин, берш и другие. Эти традиции сохранились и поныне. Выросло новое поколение образованных, просвещенных людей, а родовые, местнические связи не утратили своей силы. Как часто еще, жаловались Вы мне, карьера человека зависит не от его личностных качеств, а от степени приближенности к знатному роду.

Говорят, история учит только тому, что ничему не учит. Казахстан стал суверенным, независимым государством, нет больше центра, который диктовал когда-то республике свою волю и, отдадим ему должное, всячески противостоял родоплеменным и местническим настроениям, но архаичные жузовые и родоплеменные отношения сохраняются, более того, наблюдается их оживление. Любое хорошее дело можно загубить неразумным к нему отношением, и это мы видим на каждом шагу. К примеру, республиканская газета «Егемендi Казахстан» в своем подобострастном отношении к Президенту договорилась до того, что предложила присвоить Назарбаеву титул хана. На сессии Верховного Совета республики прозвучали призывы именовать глав областей «султанами». Все идут в цивилизованный мир, а нас зовут назад, в средневековье. И если даже сами казахи бьют по этому поводу тревогу, то что уж говорить о настроении «некоренного» населения?

«Восток — дело тонкое», — говорил товарищ Сухов в известном фильме. Родовой и жузовый эгоизм — это быстро действующий фермент национального распада, который при благоприятных условиях может привести к национально-государственному кризису. Эту опасность наглядно демонстрируют события в Таджикистане, где развернулась борьба между южными и северными, горными и равнинными, таджиками. В Азербайджане наблюдается противостояние между Баку и Нахичеванью. В Кыргызстане — между севером и югом. Казахстан веками складывался на жузовой основе, и пережиточные остатки этого явления до сих пор сохраняются в сознании людей. Если им не противостоять активной грамотной пропагандой, центробежные тенденции усилятся, что грозит не только дезинтеграцией системы управления, но и социальной напряженностью в обществе.

Однако вернемся к Вашему депутатскому служению, Мараш. Обремененный депутатскими обязанностями, Вы стали реже бывать в Караганде, но связей с родной шахтой не порвали. Мы регулярно встречались с Вами на сессиях областного Совета, на судебных разбирательствах законности или незаконности тех или иных шахтерских локаутов, при урегулировании то и дело возникавших между независимым профсоюзом горняков (НПГ) и властями конфликтов. А однажды судьба даровала мне возможность в течение целой недели общаться с Вами на втором съезде шахтеров, проходившем в октябре 1990 года в Донецке. И хотя это событие давно ушло в историю, я остановлюсь на нем по возможности подробнее, ибо процессы, которые мы пережили при зарождении независимых профсоюзов, и сегодня продолжают влиять на атмосферу в обществе, к сожалению, чаще показывая на барометре непогоду, чем «ясно».

В Донецк можно было попасть через Краснодар, Ростов или Москву. Я выбрал маршрутом Краснодар и нимало не пожалел об этом, так как прежде шахтерского съезда стал свидетелем проведения учредительного съезда Кубанской казачьей Рады. Открытие съезда было приурочено к празднику Покрова Пресвятой Богородицы и началось с литургии в соборе святой Екатерины, давшей имя славному городу Екатеринодару. Стоял по-осеннему теплый день. К собору тянулись празднично одетые мужчины. В строгих черкесках, с красными башлыками за плечами. С газырями на груди и шашками на боку. В лихо надвинутых на затылок кубанках. Службу правил настоятель Красного кафедрального собора архиерей отец Владимир. Он освятил трехцветный казачий флаг, привел к причастию собравшихся казаков, отслужил панихиду по убиенным. Стройной колонной с дружными звонкими песнями казаки двинулись к зданию краевой филармонии, в старинных стенах которой и открылся съезд — событие для общественно-политической жизни края явно неординарное.

Три дня в этих стенах бурлили казацкие страсти. Непростым оказался путь казаков к своему съезду. Многие месяцы казачий оргкомитет во главе с доцентом Кубанского государственного университета, историком В.П.Громовым вел кропотливую работу по разъяснению целей и задач создаваемой добровольной общественно-политической организации. К сожалению, зародившееся в низах, взлелеянное лучшими представителями казачьей интеллигенции, движение не нашло должной поддержки у органов власти, в средствах массовой информации края. Отсутствие объективной информации порождало разного рода домыслы. Чего только не приписывалось возрождающемуся казачеству: черносотенство и шовинизм, злой умысел «демократического» захвата власти и удушения молодой еще демократии. Съезд начисто отмел зловредные слухи.

— Святая ответственность, благоразумие должны присутствовать у каждого, кто считает себя казаком, — говорилось на открытии съезда. — Надеть казачью форму еще не значит стать настоящим казаком, форму можно надеть и ради собственного тщеславия. Главное для нас это болеть душой за землю, на которой мы живем, объединиться для дела сохранения лучших народных традиций, для укрепления Родины. Когда было трудно, казаки всегда приходили стране на помощь.

Тем временем страна и впрямь переживала далеко не лучшие времена. Обстановка усугублялась буквально на глазах. Если в первые дни пребывания на Донетчине мы могли еще засвидетельствовать сравнительное обилие продуктов на рынке и в магазинах, то перед самым открытием шахтерского съезда полки вдруг опустели, в городе была объявлена регламентированная система отпуска продуктов по паспортам, в магазинах враз выстроились громадные очереди. Шахтерам, естественно, было не до магазинов. Тем не менее, они не могли не видеть симптомов надвигающегося кризиса. Именно тревога за судьбу страны, за судьбу угольной отрасли, за свою судьбу и судьбу своих семей привела их на свой съезд, который открылся в намеченном месте и в намеченный срок, несмотря на все разговоры о возможном его срыве.

В зале Дворца молодежи собралось около 900 делегатов. За несколько дней до открытия съезда по инициативе Донецкого областного Совета народных депутатов был проведен «круглый стол» по проблемам перехода к рынку. Проблемы выглядели кричащими: отрасль была убыточной, коллективы шахт ощущали бешеный рост цен на оборудование и материалы, полную беззащитность от диктата поставщиков. Чтобы выжить, требовалась многомиллиардная дотация, но государство ее не гарантировано. Налицо был системный кризис.

Съезд открыл сопредседатель оргкомитета по его подготовке и проведению Г.Озоровский (Караганда). Не успели сформировать рабочие органы, в частности, мандатную комиссию, как поступило предложение деполитизировать съезд. К чести организаторов съезда, идея охоты на ведьм не получила поддержки. Как было заявлено залу, вероисповедание и партийность еще никому не мешали быть шахтерами. И все же в работе съезда почувствовался опасный крен.

Можно было, конечно, понять обеспокоенность делегатов съезда социальной незащищенностью шахтеров в условиях, когда отрасли грозило прекращение выплаты дотации, что автоматически ставило большинство шахт в положение убыточных, и все же трудно было согласиться с тем, что в ходе бурно развернувшихся дебатов вопрос перехода к рынку сразу же «задвинули» на задний план, все внимание сосредоточив на создании нового профсоюза.

Впрочем, начали даже не с профсоюза. В первую очередь стали решать, кого считать участвующими в работе съезда с правом решающего голоса, а кого — просто приглашенными. Мандатная комиссия, которую возглавил карагандинец — член областного рабочего комитета Б.Мукажанов, поставила вопрос ребром: делегированным на съезд в должности начальников участков и выше мандаты не выдавать. Ссылались на требование, которое якобы было принято прошлым съездом. По настоянию ряда делегаций подняли стенограмму первого съезда. Выяснилось, что речь на нем шла о запрещении выбирать на съезд руководителей выше должности начальников участков. В результате мандаты получили 29 ИТР, а работу мандатной комиссии признали неудовлетворительной.

Случилось это только на третий день работы съезда, хотя делегаты постоянно поднимали «больной» вопрос о представительстве на съезде ИТР. Развернувшаяся дискуссия о представительстве начальников участков выглядела как прелюдия к тому, чтобы образовать независимый профсоюз горняков с четко однородным составом в отличие от существовавшего профсоюза, который включал в себя людей самых разных профессий и социального положения. Раздавались призывы не отдавать свои деньги на содержание профсоюзной бюрократии: мол, рабочим не нужны трутни, трущие свои зады в начальственных кабинетах.

С профсоюзов делегаты то и дело переключались на партийные комитеты. Делегат от Караганды С.Ильин (шахта «Майкудукская») посетовал в своем выступлении на то, что парткомы не уходят с шахт, хотя и признал, что лично сам ничего не имеет против рядовых коммунистов, тем более, что многие из них работают лучше беспартийных. Закончил свое выступление традиционным требованием национализации имущества партии. Разногласий по этому поводу не возникло. Съезд записал в своей резолюции, что «предавшая интересы трудящихся партия» должна вернуть народу «его собственность». Чтобы добиться своего, подчеркивалось на съезде, горняки вправе пойти на новую забастовку.

Похожую мысль высказал выступивший на съезде народный депутат СССР, один из сопредседателей социал-демократической партии Российской Федерации А.Оболенский: «Если нельзя пробить стену лбом, ее надо подкопать». Оратор отметил, что горняки взяли на себя нелегкое бремя политической борьбы и будет ошибкой, если новые профсоюзы замкнутся исключительно на защитных функциях и откажутся от занятия политикой.

Трибуну для выступления получили представители ряда зарубежных профсоюзов, в частности, Великобритании, США и Канады. Шла откровенная агитация за создание «свободных профсоюзов». Стоило делегату от Караганды — члену ОРК, электрослесарю шахты имени О.Горбачева, В.Перебейносу — ненароком обмолвиться, что абсолютно свободных профсоюзов быть не может, как его тут же «отодвинули» от микрофона. Съезд принял решение об образовании независимого профсоюза, создал согласительную комиссию по выработке его устава.

Я не запомнил Вас, Мараш, выступающим на трибуне или от микрофона, но мы постоянно встречались с Вами в перерывах съезда, и Вы не скрывали, что сладкое чувство свободы, характерное для настроения участников съезда, имеет горьковатый оттенок. Вы оставались на несколько дней в Донецке, а я улетал в Караганду. Возвращаться решил через Ростов, где накануне так же, как и в Краснодаре, состоялся Вседонской казачий круг, на котором было объявлено о возрождении местного казачества. Эйфории от увиденного несколькими днями раньше в Краснодаре у меня не осталось: казачество всегда было орудием политики, а значит, всегда могут найтись силы, которым захочется разыграть казачью карту.

В самолете я все время полета читал записки Деникина о последнем походе генерала Корнилова (кстати, нашего земляка, уроженца Каркаралинска). Начинался поход, как известно, в Ростове, завершился в Екатеринодаре. Завершился бесславно для белых, которых не поддержала Кубань, на которой сильны были настроения самостийности. Однако кто может знать, не повернутся ли события вспять? Не повторится ли история вновь? Очень хотелось бы верить в здравый смысл. И в отношении возрождаемого казачества. И в отношении развивающегося рабочего движения.


Письмо шестое: В час ледостава

В литинститут он поступил, имея на руках книжку «Вижу солнце!», выпущенную в издательстве ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Тем не менее, учиться Диме было нелегко, так как ему не хватало общей грамотности. Но он был жаден до жизни, и это с лихвой перекрывало пробелы в образовании, полученном в вечерней школе. Мы называли Диму вечным студентом и эгоистично радовались его академическим задолженностям, ибо, чем томительнее тянулись для него годы учебы, тем больше мы узнавали от него окололитературных новостей.

Его учеба пришлась на годы хрущевской оттепели, ознаменованные осуждением культа личности Сталина, отказом от его догм, первым прорывом к демократии, и мы, его друзья, не могли не замечать, как, учась в институте, он буквально на глазах делался свободней и раскрепощенней. И пусть прорыв к демократии был не совсем последовательный и оттепель периодически сменялась заморозками, мы были молоды, и мы чувствовали дыхание приближающейся весны. Катаклизмы в природе наступят еще нескоро. Только спустя тридцать лет даст знать о себе всеобщее похолодание.

Через Диму я познакомился с первыми стихами тогда еще только начинавшего свой путь в поэзии Коли Рубцова. От Димы я впервые услышал о Солженицыне. Не без его влияния открыл для себя таких новомировских прозаиков, как Воробьев, Быков, Можаев, Яшин. В своей, прямо скажу, вполне приличной домашней библиотеке самой большой ценностью я считаю полный комплект «Нового мира» за 1862-1969 годы — последние семь лет редакторства А.Т.Твардовского. Книжки «Нового мира» я собирал с помощью Оськина.

«Толстые» журналы в нашей стране всегда находились на перекрестье литературы и политики, но «Новый мир» Твардовского был вообще уникальным явлением в нашей жизни. Он как магнитом притягивал к себе людей, жаждавших правды и свежего воздуха. Он демонстрировал пример мужественного противостояния гнету официальной партийной цензуры, конъюнктурщине некоторых других отечественных изданий, к примеру, такого же «толстого» «Октября» и совсем «тонкого» «Огонька». Как магнит имеет разные полюсы, так и литература имела сторонников разных общественных пристрастий.

Власть никогда не благоволила к «Новому миру». Нередко она обрушивала на его авторов убийственные громы, после чего даже на простое упоминание их имен и произведений накладывалось партийное табу, нарушение которого считалось вызовом истеблишменту. Однако вместо того, чтобы каяться и усмирять своих коллег, Твардовский до последнего дрался за авторов журнала, проповедуя гордый девиз: «На том стоим». Тем самым он брал на себя смертный грех нераскаянности, что в глазах партийной идеологической верхушки выглядело невиданной дерзостью. Куда пристойнее было — «грешить и каяться».

Именно в те годы в «Новом мире» был опубликован рассказ самобытного темиртауского прозаика Александра Ивановича Тарасова. Рассказ назывался «После свадьбы». Мы очень гордились этим литературным фактом, до дыр зачитывая на заседаниях литобъединения книжку «Нового мира» с рассказом земляка, и закрывали глаза на то, что в нем очень уж явственно чувствовалось влияние «Вологодской свадьбы» Яшина, опубликованной ранее в том же журнале.

Публикация «Вологодской свадьбы» запомнилась мне, увы, не единственным в те годы случаем организации голосов протеста с мест, когда по указанию свыше срочно фабриковался опровергающий «документ», снабжаемый подписями, возможно, даже честных, но просто не ведавших, что их вовлекают в недостойное дело, людей. Наверное, так обстояло и с опубликованным в «Комсомольской правде» «письмом земляков» А.Яшина, которые единодушно обвиняли писателя в «очернительстве», в «нарочитом сгущении красок», ибо, когда появилось их письмо, номер «Нового мира» с рассказом Яшина по «простому расчету времени» (слова Твардовского) дойти до них еще не мог.

А вскоре от односельчан писателя пришло совсем иное письмо, в котором они, уже прочитав рассказ, мягко укоряли автора в некотором приукрашивании их жизни. Таковы были нравы того периода нашей отечественной литературы: чувствовалась оттепель, и о возможном возврате суровой зимы не хотелось даже думать.

Первую половину 60-х годов можно было бы с полным правом назвать «солженицынским» периодом в жизни «Нового мира», точно так же, как эту же полосу в жизни Солженицына — «новомировским» периодом в его деятельности. И дело было не только в том, все немногочисленные публикации Солженицына (ровным счетом четыре) пришлись исключительно на «Новый мир». Солженицын, как отмечал новомировский критик Владимир Лакшин, пришел на готовую мечту Твардовского найти писателя, который бы как непосредственный свидетель и очевидец событий рассказал о трагедии сталинских лагерей. Его повесть «Один день Ивана Денисовича» наглядно подтверждала, что для талантливой литературы запретных тем не существует. Однако автор «Ивана Денисовича» не просто открыл в литературе тему репрессий. Он задал новый уровень художественной правды.

Сколько открытий для себя мы сделали в те далекие шестидесятые годы! Как бесценные реликвии того времени сохраняю я книжки «Нового мира» с повестью И.Грековой «На испытаниях», с романом Г.Владимова «Три минуты молчания», с рассказами А.Солженицына, статьями В.Лакшина о нем. Я внимательно следил за всеми перипетиями борьбы с журналом и вокруг журнала и в каждый новый приезд Оськина из Москвы закидывал его тревожными вопросами: «Как там «Новый мир»? Как Твардовский?»

А потом не стало ни Твардовского, ни Солженицына, ни того журнала, которым мы зачитывались. И хотя мы по-прежнему спорили на прокуренных кухнях о путях общественного прогресса («все прогрессы реакционны, если рушится человек»), нам явно не доставало социального опыта, ни собственного, ни заимствованного у других, чтобы предложить хоть что-то реальное в этом плане. До появления на свет «посильных соображений» Александра Исаевича Солженицына было еще долгих четверть века.

«Кто из нас теперь не знает наших бед, хотя и покрытых лживой статистикой?» — так начинал Солженицын свою статью «Как нам обустроить Россию», написанную в июле 1990 года и спустя всего лишь месяц опубликованную в «Комсомольской правде». И подробно перечислял эти беды, показывая, как мы очутились на «последнем докате». Да, теперь мы многое знаем, и то далеко не всё, а ведь тогда, четверть века назад, о многом могли только догадываться. О «посильных соображениях» разговор у меня еще предстоит, а сейчас хочется сказать о своем настроении той поры, проиллюстрировав его давним своим стихотворением. В нем много задора, экспрессии и иронии, но нет ни грана страстей, которые только и составляют содержание жизни. Их черед еще не пришел, и стихотворение на них не притязало.


Нет, не убыло удалости во мне,
Только удали прибавилось вдвойне,
Меня мама на подводе родила
Не натягивать поводья-удила.
Я пускаю расстреноженных коней
Только рысью, и галопом, и в карьер.
Не от них ли, растревоженных коней,
Переходит расторможенность ко мне?
Я рискую, запрягая их в арбу,
Не расколется ли небо, как арбуз.
Эх, кубанские лихие рысаки —
Гром и молния, и небо на куски!


Привожу это стихотворение потому, что те же самые качества — задор (если хотите, задиристость), экспрессивность (ну, может быть, не столько выразительность чувств, сколько бесшабашность в поступках, безоглядность в действиях), ирония (ну, может, в большей мере сарказм) — во многом присущи Вам, Бахытжан, очередному моему адресату. Пользуясь случаем, хочу выразить Вам чувства моего глубокого уважения, несмотря на то, что отношения между нами, как Вы знаете, складывались совсем непросто. Однажды я был готов даже судиться с Вами, тем более, что Вы сами подталкивали меня к этому своим заявлением в областной молодежной газете: «Если я говорю неправду — отдайте меня под суд». А Вы знаете, подай я на Вас в суд, я наверняка бы выиграл процесс, потому что Вы и впрямь сказали тогда неправду.

Вы обвинили меня в том, что я якобы отказал бывшим секретарям обкома партии в праве выступить в газете с разъяснением своей позиции по вопросу самороспуска областной партийной организации. Не знаю, кто вооружил Вас недостоверной информацией, но плясать на костях партии, в которой только вчера состоял, было не в моей натуре. Смелость вдогонку, когда поверженного бьют ногами, мне претила не меньше, чем Вам, что, надеюсь, я сполна доказал своей позицией в конфликте, который касался непосредственно Вас и на котором я хочу остановиться ниже. Позицией, за которую я, как и Вы, поплатился своей работой.

И все же я был бы глубоко не прав, если бы по-дружески не сказал Вам о том, что мне в Вас категорически не нравится, потому что лично мне чуждо. Скажу словами святого апостола Павла. «...Не думайте о себе более, чем должно думать», — говорил он в своем послании к римлянам, и в этом мудром совете заключена, как Вы понимаете, этика христианского поведения, но я решаюсь адресовать его Вам, мусульманину по происхождению, страдающему, к несчастью, излишним тщеславием. Природа наделила Вас этим качеством, увы, через край. Не потому ли, что обделила дарами высшего порядка? Люди, страдающие дефектами в области духа, имеют о себе преувеличенное мнение. Это сказал Гете.

Инсинуации по адресу областной газеты Вы высказали в ответ на вопрос бравшего у Вас интервью собственного корреспондента республиканской газеты «Экспресс-К» Станислава Песнева. Говорил он с Вами не о газете, спрашивал о том, почему критика КПСС в общественно-политических программах областного радио, редактором которого Вы являлись, стала, чуть ли, не штампом. Вы почему-то перевели разговор на газету: это, мол, газета подливает масла в огонь. Мол, дня не проходит, чтобы в газете не критиковалось радиовещание. Это были даже не передержки. Это была неправда. И поэтому я коснусь буквально всех публикаций в газете относительно областного радио, тем более, что их было на ту пору совсем немного, две или три, и причина спора между ведущими СМИ никак не стоила серьезной разборки.

Об этом хорошо сказала, выступая в газете со своими заметками, карагандинская поэтесса Людмила Лунина. Ее заметки касались роли СМИ в нашей нелегкой жизни. Поводом к их написанию послужили опубликованные в «Индустриальной Караганде» письма инженера шахты «Молодежная» Музы Ивановны Серовой и радиожурналистов Бахытжана Мукушева и Владимира Розенберга. Муза Ивановна излишне эмоционально оценила прозвучавшую накануне радиопередачу, которую ошибочно приписала ветерану радиожурналистики Владимиру Ивановичу Литвинову. Выяснив истину, она принесла свои извинения Владимиру Ивановичу. Опубликовала свои извинения и газета. К сожалению, Бахытжан, Вы не увидели проблемы в ущемлении репутации отдельного человека. Это было так по-нашему, так по-советски!

Все три журналиста написали в газету, но если Литвинов защищал себя, свои честь и достоинство, то двое других защищали честь и достоинство областного радио от ... Литвинова. Ему приписывались «удар в спину коллектива» (в своем письме он высказывал обиду за свой коллектив, которому не всегда удается дистанциироваться от митинговых страстей толпы), «политический донос» (Литвинов писал, что, в отличие от своих коллег, он не приемлет забастовку как единственное средство разрешения трудовых споров) и даже макевиализм. В своем комментарии к опубликованным в газете письмам радиожурналистов мы пригласили читателей газеты к разговору о роли и месте средств массовой информации в перестроечных процессах, и Лунина решила откликнуться на это наше предложение. Ей захотелось, как она писала в своих заметках, поразмышлять над тем, на какую высоту подняла журналистов свобода слова и как трудно, но необходимо, на ней держаться, дабы не утратить доверия своих читателей и слушателей.

Известные события августа 1991 года крест-накрест перечеркнули первоначальный замысел ее заметок. О какой высоте можно было вести речь, когда средствам массовой информации враз заткнули рты, когда живой эфир Всесоюзного радио, при гробовом молчании областного радио, заполонили бесконечные «обращения» так называемого ГКЧП, то и дело перемежаемые классическими реквиями, что вселяло не только тревогу, но и страх, прежде всего, за тех же журналистов, которые еще вчера находились на острие политической борьбы и перед которыми опять, как в не столь уж далекие времена, замаячил ГУЛАГ? И когда раздались вдруг такие привычные позывные областного радио, такие узнаваемые голоса журналистов «Контакта», и в первую очередь, захлебывающийся в скороговорке голос Бахытжана Мукушева, все почувствовали глубокое облегчение, поняв, что не одиноки в своем протесте, что народ уже не хочет подставлять свою голову под любое ярмо.

Эта передача областного радио, признавалась Людмила Лунина, произвела на нее впечатление даже более сильное, чем выступление Н.Назарбаева. Выступление журналистов еще раз подтвердило то, о чем она собиралась писать: влияние средств массовой информации сегодня необычайно велико. Нет, это не традиционная на Западе «четвертая власть» — это первая власть, потому что это власть — духовная. Тем жестче должны быть нравственные критерии и самооценки самих журналистов. Тем не простительнее должны быть любые эмоциональные перехлесты в эфире и на газетной полосе, малейшие отступления журналистов от норм журналистской этики.

Ее неприятно удивила перепалка радиожурналистов по поводу письма в газету инженера Серовой. Честно говоря, делилась Лунина своими мыслями, мне даже нравится эпатаж нашего радио, но нельзя же столь некритично относиться к своим полемическим перехлестам. Она поддержала мнение, высказанное редакцией газеты по поводу ответа Б.Мукушева и В.Розенберга, увидя в нем явно завышенную, местами прямо-таки гипертрофированную оценку своей работы. Было обидно, что ссорились не просто коллеги, но люди одного демократического лагеря, и кому это было выгодно, так только правым.

«Нельзя собрать в один сосуд все капли дождя», — гласит казахская пословица. Не буду перечислять все факты гонений на Вас, Бахытжан, напомню лишь о факте расправы с Вами. Вы не могли не чувствовать, как сгущаются против Вас тучи, может, поэтому так обидела Вас оценка, данная Вам тогда газетой? Но когда события приобрели нешуточный оборот, редакция газеты заняла твердую, четко принципиальную, открытую позицию. Естественно, это касалось только собственных ее материалов: плюрализм есть плюрализм, и в газете выступали не одни только Ваши сторонники.

Как всегда, слово взяли представители координационного совета областного отделения гражданского движения «Азат», областного комитета Республиканской партии Казахстана, Международного общества «Казак тили», Лиги женщин-мусульманок. Назначенный президентским указом председатель республиканской телерадиокомпании «Казахстан» Ш.Муртаза, утверждали они, вправе подбирать себе команду единомышленников, и то, что он не считает своим единомышленником Б.Мукушева, это его, и только его, личное дело. То, что ясно всякому мало-мальски сведущему в правовых вопросах человеку, не без сарказма заявляли авторы письма, не могут или не хотят понять лишь Б.Мукушев и его сторонники, раздувающие обычный трудовой спор до уровня политического.

Однако то, что было ясно азатовцам и, иже с ними, другим представителям организаций националистического толка, вовсе не было ясно широкой общественности, особенно русскоязычному населению, в числе многих несомненных достоинств областного радио непременно выделявшему равноуважительное отношение к многоязыкой аудитории области. Радио было интернациональным, потому что интернационалистом был его руководитель. По себе сужу, как с некоторых пор я стал чуть не стыдиться своей национальной принадлежности. О Вас, Бахытжан, сказать этого не могу. Вы никому не давали повода забывать, что Вы — казах. Но Вы и не кичились тем, что Вы — казах. Интернационализм, скажет каждый, кто знает Вас лично, присущ Вам органически.

Вспоминаю бурные митинги 91-го и 92-го годов, на которых впервые прозвучали слова «колония», «колонизация», «колонизаторы», и свое тогдашнее ощущение неуютности от этих слов. Разве мог я себя причислить к «колонизаторам»? Между тем, на митингах звучали и более запальчивые заявления, и не всегда они получали должный окорот. К Вашей чести, Бахытжан, Вы никогда не поддерживали эти перехлесты.

Именно в это время на предприятиях и в организациях области, как грибы после дождя, стали появляться многочисленные общества «Казак тили», которые тут же взяли на себя комиссарские функции, требуя от руководителей отчетов, почему не выполняется Программа развития казахского языка, которой предписывалось уже к 1992-1993 годам перевести во многих регионах делопроизводство на казахский. Мы с Вами не раз встречались с представителями этого общества, и я могу подтвердить, что, отдавая безусловный приоритет родному языку, Вы, тем не менее, понимали, что спешка в этом вопросе только вредит делу, и постоянно ратовали за то, чтобы названные сроки были передвинуты («нельзя родить здорового ребенка на пятый месяц после зачатия»). Их вроде бы даже передвинули, хотя официально никто Программу не смягчал, несмотря на публичные обещания об этом Президента.

Приоритет казахскому языку был вполне понятен, и в этом не было ничего предосудительного. Учить казахский, действительно, нужно, ибо ситуация, когда три четверти населения республики, в том числе значительная часть казахов, не владеют государственным языком, конечно, противоестественна. Когда мой сын женился на казашке, жена не могла нарадоваться: ну как же, ее внуки будут знать сразу два языка — русский и казахский. Возможность эта оказалась призрачной: невестка родного языка не знала.

Думалось, может садик и школа восполнят этот пробел. Садик ничему не научил, и школа вряд ли научит. Нужна специальная методика, привлекательная, с элементами игры, нужны лингафонные кабинеты, нужны учебники и учебные пособия и, наконец, квалифицированные учителя. Ничего этого в республике нет. Зато функционеры от «Казак тили» довольны своими должностями и окладами. Иногда я ловлю себя на мысли, что вся государственная политика в области языка сводится лишь к тому, чтобы сделать коренное население сплошь управленцами и переводчиками.

В бывшей «империи», как окрестили и любят называть в казахской прессе бывший Союз, при всех ее пороках население не предлагали делить по сортам. А вот уважаемый в республике писатель и публицист, председатель республиканской телерадиокомпании (а это министерская должность), народный депутат Шерхан Муртаза, выступая в газете «Егеменди Казахстан», откровенно высказал сожаление по поводу того, что во время обсуждения Конституции Республики Казахстан не смог убедить других депутатов, что нет понятия «народ Казахстана», а есть понятие «казахский народ» и «населяющие Казахстан представители других народов». О неприглядной роли этого высокопоставленного чиновника в сфере журналистики мы еще поговорим, а сейчас отметим, что соотношение «некоренных» и «коренных» в руководстве Гостелерадиокомитета составляет ноль к девяти (данные беру из газеты «Караван»). Думаю, этот факт в комментариях не нуждается.

Несомненным и, пожалуй, единственным реальным достижением былой перестройки журналисты считают гласность. Обыватель называет ее виновницей всех наших бед. Гласность и реализуемый с ее помощью принцип плюрализма мнений. Не сразу утвердился он в нашей газетной практике. Многие из нас лишь до известной степени мирились с разбросом точек зрения в газете, только бы они не противостояли собственной позиции журналиста.

Внедрять плюрализм пришлось, начиная с себя, и мы с огорчением вдруг обнаружили, что не всегда владеем истиной. Известно, что истина рождается в споре, и если, тем не менее, в отдельных дискуссионных подборках она не просматривалась, происходило это потому, что плюрализм мнений вовсе не означает плюрализма истин. Истина единственна, а мнений о ней может быть сколь угодно много, в том числе одинаково ошибочных, хотя и высказываемых с принципиально полярных позиций.

Вот и в дискуссии о характере передач областного радио («Индустриальная Караганда» за 19 декабря 1992 года) читатели не нашли единственно правильного ответа на вопрос: каким бы они хотели видеть областное радио? Ближе к истине, как мне кажется, оказались не непосредственные участники дискуссии, а читатели, откликнувшиеся на дискуссию своими письмами. «Наше радио не поет под чужую дудку, не оглядывается на власть предержащих, и этим оно интересно», — написал в редакцию аспирант Карагандинского политехнического института К.Зейвальд. Подобных откликов было большинство.

Не соглашаясь с позицией отдельных авторов, обвинявших журналистов, а вместе с ними и вообще всех демократов, в мыслимых и немыслимых грехах, пенсионерка, бывшая медсестра Г.Кузнецова спрашивала, неужели же мы забыли, что демократы пришли к власти всего лишь год назад, приняв в наследство вконец разваленную экономику. С иной точкой зрения выступал пенсионер А.Пулов, и по-человечески его тоже можно было понять: «Демократы говорят о близком уже перевале, призывают к терпению, предлагают взять в помощники Бога. Но ведь преодолеть этот перевал не хватит ни моего, ни вашего терпения, даже с помощью Бога».

Говоря о гласности, нельзя не видеть, как далеко мы ушли в своих представлениях об открытости процессов, происходящих в обществе. В 1920 году В.Короленко писал наркому Луначарскому, что в Полтаве ЧК расстреливает невинных без суда и следствия, причем публикует далеко не полные списки убиенных. Если есть что-нибудь, где гласность всего важнее, утверждал писатель, то это вопросы человеческой жизни: все имеют право знать, кто лишен жизни. Правда, вскоре мы лишимся даже этого, весьма куцего, вида гласности, в результате чего до сих пор выясняем и не можем выяснить, сколько человеческих жизней было унесено коллективизацией, голодомором, террором, сколько людей погибло во время войны. Ну да ладно, все это в прошлом. А в настоящем...

В настоящем мы имели беспрецедентную в нашей практике обструкцию, которую устроили против областного радио властные структуры области. Дискуссия о характере областного радио нам понадобилась для того, чтобы снять или хотя бы в какой-то мере разрядить напряженность, возникшую между областной телерадиокомпанией и областной администрацией. Откуда нам было знать, что Ш.Муртаза уже заготовил приказ о Вашем, Бахытжан, увольнении.

Как руководителю, Вам не предъявлялось никакой вины, а значит, дело было в позиции, которую Вы проводили. Впрочем, формальное основание для снятия Вас с работы было — представление областной организации, в котором утверждалось, что областная телерадиокомпания дестабилизирует обстановку в области. В чем это выражалось, в документе не раскрывалось.

Не приходится поэтому удивляться, что каждая газетная публикация в Вашу защиту встречалась руководством администрации буквально в штыки. За Вас грудью встал коллектив, принявший решение о забастовке в знак протеста против Вашего увольнения (вспомним мнение Владимира Ивановича Литвинова, что забастовка — это не лучший способ разрешения конфликта), и областная газета взялась по дням отслеживать процесс забастовки своих коллег, получая после каждой публикации на эту тему тумаки и шишки.

Вновь назначенный председатель облтелерадиокомпании У.Ахметов начал с репрессивных мер: последовали массовые увольнения журналистов, а затем и судебные их преследования. При этом политический конфликт преподносился как чуть ли не уголовщина. Как редактор областной газеты, я не мог занимать в этом вопросе позицию стороннего наблюдателя. «Быть достойными себя» — так называлась статья, которую я опубликовал в своей газете, когда молчать стало просто невмоготу.

Дело в том, что в некоторых средствах массовой информации области было распространено анонимное заявление, названное «Заявлением сорока пяти», в котором «гневно клеймилась» позиция Б.Мукушева, «не желающего погасить конфликт, разгоревшийся в коллективе телерадиокомпании». И хотя я не оправдывал хулиганские выходки отдельных, наиболее рьяных Ваших защитников, устроивших настоящую обструкцию новому руководителю компании, видел в этом и Вашу вину, о чем в открытую заявил в своей статье, в еще большей мере я не мог примириться с тем, что под сфабрикованным в высокопоставленных кабинетах «заявлением 45-ти» стояла подпись редакции русскоязычной газеты. От кого бы ни исходило это заявление, относительно «Индустриальной Караганды» это была неприкрытая наглая ложь.

Я не мог молчать, когда вопиюще попиралось профессиональное достоинство журналиста. Как русский человек, я воспитывался на русской культуре, на совестливой русской литературе, а через нее и на казахской, на лучших образцах мировой литературы. И в русской, и в казахской литературе меня больше всего привлекала традиции заступничества и сострадательности к поверженным. В русской литературе это шло, наверное, еще от «Слова о полку Игореве». Но нагляднее всего от великого Пушкина. Вспомним хотя бы его хрестоматийное: «...и милость к падшим призывал».

Как замечала в своем открытом письме автору «Тихого Дона» писательница Лидия Чуковская (это вам не открытое «письмо земляков» А.Яшина и не анонимное «заявление сорока пяти»), великие писатели потому и называются великими, что созданные ими книги учат не упрощено, а во всеоружии социального и психологического анализа вникать в сложные причины человеческих проступков и преступления. Писательница называла в качестве примеров «Записки из Мертвого дома» Федора Достоевского, «Воскресение» Льва Толстого, наконец, тот же «Тихий Дон» Михаила Шолохова.

Особенно «Тихий Дон»: с какой осторожностью, с какой глубиной понимания мельчайших движений потрясенной человеческой души относился его автор к ошибкам своих героев. И когда, изменив своему писательскому долгу, Шолохов выступил против своих же собратьев по литературному цеху, Ю.Даниэля и А.Синявского, осужденных уголовным судом за свои убеждения и свою писательскую деятельность, Чуковская предрекла ему самую страшную кару, какая может существовать для писателя, приговорив его к творческому бесплодию.

Чтобы относиться к себе с уважением, надо уметь переживать какие-то моменты в своей жизни, даже испытывая страх. Знал ли я, чем обернется для меня эта моя попытка публично защитить своего коллегу? Конечно же, знал. Я знал, какой мне позвонит утром из телефонов и что я по нему услышу. Утром по вертушке позвонил глава администрации и заявил, что объявляет мне войну. У меня всегда было такое чувство, что жизнь еще предоставит мне ситуацию, когда потребуется переступить через собственный страх. И вот эта ситуация наступила.

Александр Исаевич Солженицын, конечно, не испытывал никакого страха, излагая на бумаге свои «посильные соображения» на предмет возможного обустройства России. «Империя» к тому времени практически развалилась. В немалой степени — благодаря усилиям еще недавно братских республик, их стремлению к суверенитету. Почему было и не поразмышлять над тем, что составляла ее лоскутная карта? К примеру, самый большой из лоскутков — Казахстан.

Раздутый коммунистами без разума, писал Солженицын в своей статье, он состоял «из Южной Сибири, Южного Приуралья да пустынных центральных просторов, с тех пор преображенных, восстроенных русскими, зеками да ссыльными народами. И во всем этом раздутом Казахстане казахов — заметно меньше половины». И далее: «Их сплотка, их устойчивая отечественная часть — это большая южная дуга областей, охватывающая с крайнего Востока на Запад, почти до Каспия, действительно населенная казахами. И коли в этом охвате они захотят отделиться — то и с богом».

Я проверял свое впечатление от этих «самодержавно ориентированных сентенций» Солженицына, как их тут же окрестила казахская интеллигенция, на многих своих друзьях из казахов, в том числе на Вас, Бахытжан: реакция была самая что ни на есть различная. Рымкул Сулейменов искренне возмущался великодержавностью русского патриота. Жаик Бектуров сокрушался, что от длительного затворничества в своем Вермонте Солженицын начисто утратил реальность времени. Вы же только усмехались на это простодушное солженицынское заключение: «...то и с богом». Нельзя же было и впрямь слишком серьезно рассматривать возможность такого отделения. Да никто так вопрос и не ставил.

А вот усиление эгоцентризма в одной части населения, говорили Вы, несомненно повлечет за собой защитную реакцию у другой, приведет к противостоянию по принципу «мы — они». Но это путь в никуда, путь в тупик, в который легче будет зайти, чем оттуда выбраться. Не в такой ли тупик загоняют нас Шерхан Муртаза и другие казахские национал-патриоты?

Тринадцать политических партий, многие отраслевые профсоюзы республики обратились в Конституционный суд с иском о незаконности Вашего увольнения и восстановлении Вас на работе. Подали свой иск и Вы. Обратиться к закону Вам посоветовал в своем телевизионном выступлении сам Президент. И хотя после этого Вы без всякой вины были приговорены судом к 15 суткам заключения в КПЗ, это нимало не поколебало Вашей веры в торжество справедливости. Вашему оптимизму можно было только позавидовать.

Мы встречались с Вами в эти дни в рекламно-коммерческой фирме «Джой-А», на базе которой предполагалось создать акционерное общество в составе «Индустриальной Караганды», независимого радио и собственного телеканала, и Вы говорили мне, что продолжаете считать себя последовательным сторонником Президента, которому, конечно, нужны свежие силы, новые, раскованные люди, готовые к тому, чтобы реализовать свои и его идеи и замыслы. И не вина, а беда Президента, что его окружение и близко не подпускает к нему «чужаков», пестует собственные кадры, не раз проверенные на верность автократии.

Вы дали тогда свое согласие баллотироваться кандидатом в народные депутаты республики. Первый тур прошли успешно, но во втором получили подножку от ректора Каргу Ж.Акылбаева. На пресс-конференции, организованной Вами после выборов для работников средств массовой информации, Вы рассказали, об имевшем месте беспрецедентном подлоге с подсчетом голосов, заявили о своей решимости во что бы то ни стало добиться справедливости. Добиться справедливости Вам не удалось. Напротив, против Вас развернулась новая кампания травли.

С нелегкой руки профессора Т.Абдразакова к Вам сразу же пристало определение «национал-нигилист». В опубликованной в газете «Орталык Казахстан» статье «Национал-нигилизм: сущность и формы проявления» он по имени Вас не называл, но адресат был легко узнаваем. Для национал-нигилиста, утверждал профессор, характерны незнание родного языка, отчужденность от родной среды. Сугубо личные интересы для него тесно связаны с карьерными соображениями. Ради достижения этой цели он готов идти на подлость и даже на предательство. Если вспомнить, что всего лишь месяцем до этого, выступая в газете по поводу затянувшегося конфликта в телерадиокомпании, профессор обозвал Вас беспринципным человеком, будет совершенно ясно, что Вы для него — кандидат номер один на звание «национал-нигилиста». Но не только, естественно, Вы.

Профессор Абдразаков безапелляционно называл Вас несостоявшимся руководителем, которого можно было бы отстранить от работы как минимум по трем основаниям. Во-первых, ввиду истечения срока контракта. Во-вторых, за неудовлетворительное руководство коллективом. В-третьих, за злоупотребление служебным положением. Рассмотрим эти доводы каждый в отдельности.

Приказ о Вашем увольнении Ваш вновь назначенный начальник подписал еще тогда, когда республиканская компания не имела статуса юридического лица. Это значит, что Муртаза не имел никакого права расторгать контракты, заключенные не им, а министром печати и массовой информации, в ведомство которого компания входила до выделения в самостоятельное подразделение. Утверждение профессора Абдразакова о неудовлетворительном руководстве Вами вверенным Вам коллективом я оставлю без комментариев: пусть это будет частное мнение частного человека, хотя бездоказательно бросаться подобными обвинениями профессору, конечно же, не пристало. Что профессор имел в виду, обвиняя Вас в злоупотреблении служебным положением, можно только догадываться. Если то, что забастовавшие журналисты попытались выключить эфир, то это и впрямь представляло собой наказуемое деяние. А может, это был просто акт отчаяния?

Надо отдать должное Вашей выдержке, Бахытжан: Вы оставили сентенции профессора Абдразакова без всякого внимания. Зато пространной статьей на них откликнулся Ермухамет Ертысбаев. Естественно, в русскоязычной газете, поскольку казахская газета в трибуне ему отказала. Статья называлась «Мы, казахстанцы, объединенные общей судьбой на нашей земле...», и весь ее пафос, не говоря уж о глубоком содержании, был направлен на развенчание всё тех же негодных попыток делить людей по сортам. На этот раз самих казахов.

Действительно, среди казахов, особенно выросших в городах, было достаточно много слабо знающих родной язык. Но разве это давало профессору право в одночасье отнести их в разряд «национал-предателей»? Кому было не ясно, что незнание или слабое знание родного языка, отчужденность от родной среды, от традиций своего народа — это вовсе не вина молодого поколения, а тяжелое наследие сталинско-брежневской эпохи? Да и было ли у Абдразакова моральное право винить младшее поколение в отрыве от национальной среды? В молодые годы он был первым секретарем ЦК ЛКСМ Казахстана, в зрелые годы — первым секретарем горкома партии, длительное время возглавлял Карагандинский кооперативный институт. Занимаясь воспитанием и формированием подрастающего поколения, разве сам он не вносил свою лепту в этот процесс?

С Вами, Бахытжан, я еще только хотел было судиться, а вот с неистовым правдолюбцем Ермухаметом дело у нас дошло до настоящего судебного разбирательства. Судились мы исключительно по его инициативе, и я блестяще (не могу это не подчеркнуть) выиграл тот процесс. Было это еще в самом начале его политической карьеры, когда Ермухамет слишком уж горячо и запальчиво выступал в газете, вызывая огонь на себя, но и на газету тоже, и был весьма не доволен, когда его оппоненты, пользуясь правом на ответ, отвечали ему так же горячо и запальчиво. Как мало минуло времени и как много воды утекло с той поры! Как повзрослел, как возмужал Ермухамет, как закалили его политические баталии! Как не вспомнить в этой связи слова уже упоминавшегося апостола Павла: «От терпения опытность, от опытности надежда».

Ермухамет Ертысбаев не был бы профессиональным историком, если бы не ответил на исторические «изыскания» профессора политэкономии Талгата Абдразакова. Проводя аналогию во взаимоотношениях между Англией и Индией, с одной стороны, и Россией и Казахстаном — с другой, профессор утверждал, что, будучи пособниками колонизаторов, «национал-нигилисты во все века рьяно служили неправому делу», что, пренебрегая общенациональными интересами, «предводители родов стремились заслужить благосклонность колониальных чиновников для достижения личных целей».

Это было весьма примитивное прочтение истории, ибо, по логике профессора, первым предателем казахского народа надо было бы считать хана Младшего жуза Абулхаира, который еще в сентябре 1730 года обратился к русской императрице Анне Иоанновне с просьбой о вступлении в российское подданство. Казахи в то время были на грани уничтожения ввиду опустошительных набегов джунгар, и только союз с Россией мог спасти их от полного порабощения. Если следовать логике профессора, давал ему отповедь в своей статье Ертысбаев, большинство родов Среднего жуза также «пренебрегло общенациональными интересами», когда несколько позднее, уже в 1740-1742 годах, приняло подданство России после присяги на верность ей влиятельного султана, а вскоре и хана Аблая.

...В августе 1991 года в Кокчетавской области прошли юбилейные торжества, посвященные 280-летию этого выдающегося сына казахского народа. Мне довелось быть членом делегации от Карагандинской области, но сказать, что торжества произвели на меня неизгладимое впечатление, значит, ничего не сказать, и поэтому я остановлюсь на них по возможности подробнее.

В любое время года прекрасны горы Бурабай с вершиной Кокше. Скольких сказителей и акынов вдохновили они на создание незабываемых легенд и песен. Из легенды можно узнать, почему одна из скал называется Ок-жетпес, что в переводе на русский язык означает «не достать и стрелой». От акынов можно услышать, кто из знаменитых батыров кочевал у ее подножья. Но даже акыны не решались называть в их числе Аблай-хана. Хотя имя хана всегда пользовалось глубочайшим уважением в народе, на простое его упоминание был наложен жестокий запрет. Любопытные туристы каждый раз допытывались у всезнающих экскурсоводов, почему одна из красивейших полян у подножия Кокше слывет поляной Аблая. Да, был такой хан, отвечали экскурсоводы. Хан он и есть хан. И никто не говорил, что это была воистину легендарная личность, ставшая такой на поле брани за свой народ.

Аблай происходил из младшей линии султанов Средней орды и имел в третьем колене общего родоначальника с Амульбамбетом-ханом, с которым в 1739 году присягнул в Оренбурге на вечное подданство России. Он первым объединил казахов разных жузов, первым увидел спасение народа в дружбе с северным соседом. Впрочем, он полагался не столько на поддержку могущественной России, сколько на свой дипломатический талант и свою доблесть, прославив свое имя борьбой против джунгарского нашествия. И этим вошел в историю. Своей борьбой против джунгар. И своими усилиями по объединению в единый народ всех трех казахских жузов.

С профессором Т.Абдразаковым я встретился на поляне у подножия Кокше на открытии монументальной стелы в честь Аблая. Именно на этой поляне представители трех жузов посадили Аблая на белую кошму и провозгласили своим ханом. Кровью белого коня они скрепили свою дружбу. На этой поляне оглашались указы хана, на нее он приезжал для молитвы перед своими боевыми походами.

Моросил мелкий дождь, свинцовые тучи покрывали шапкой вершину Кокше, и сотни, тысячи человек, не обращая внимания на непогоду, затаив дыхание, внимали словам выступавших на открытии памятника. Мы стояли с Талгатом Абдрахмановичем под одним зонтом, и он с волнением в голосе говорил о необходимости сохранения памяти к прошлому, бережного отношения к своей истории. Мне запомнились его слова: «Без памяти человек мертв». Так что же, забудем об истиной роли Аблай-хана и запишем его в национал-нигилисты?

Панорама юбилейных торжеств будет далеко не полной, если я не расскажу о грандиозном театрализованном действе, показанном гостям праздника на родине Аблай-хана в урочище Ак-Каин. Акыны перечисляли воинские доблести хана, а рядом с импровизированной сценой возвышался шатер его ставки. В холмистой степи с живописными березовыми колками выстроились в боевых порядках отряды вооруженных всадников. Одни — чтобы завоевать чужую землю. Другие — чтобы грудью отстоять ее в честном бою. И скрестили сабли юный батыр в черной косынке и джунгарский воин в блестящем шлеме. Вдохновленные победой батыра, ринулись в атаку бесстрашные сарбазы. Затрепетали на ветру пестрые знамена казахских родов. Степь наполнилась дробным топотом конских копыт. И дрогнул враг, склонил оземь свои копья. Пришла долгожданная победа.

Может быть, именно в этой долине сходились в бою легендарные батыры времен Аблай-хана. Может, именно здесь слагал свои стихи наш земляк, сподвижник Аблай-хана, Бухар-жирау. Многие из песен жирау так или иначе связаны с объединительными тенденциями, которыми жило казахское общество после «великого бедствия» — вторжения в 1723 году в казахские кочевья войска джунгарских хунтайджи. Жирау воодушевлял Аблая на подвиги, призывал его к стойкости в битвах с врагом. Мораль Бухар-жирау была моралью воинской доблести. Наставительная поэзия жирау была настолько окрашена в общественно-политические тона, что, сохранившись в устной поэтической традиции, она ни по форме, ни по содержанию не ассимилировалась фольклором.

Но главное — не ассимилировался сам казахский народ, хотя такая опасность, конечно, существовала. У кого из нас не защемит сердце от этих, к примеру, пронзительных строк:


Нераздельные сроду Аргын и Кипчак,
Что с нами будет, если разделимся,
Если половина нас станет русскими,
А другая останется киргизами?
Как же мы будем жить, Всемогущий!


И хотя говорилось в этой песне всего лишь о слухах относительно возможного присоединения части казахских земель к Оренбургской губернии, сколько их ходило в степи, таких слухов, и была ли такая попытка открытой экспансии единичной? Тем не менее, утверждать, как это делает Абдразаков, что царская администрация только тем и занималась, что стравливала казахские роды друг с другом, нет ни малейших оснований. Жизнь была гораздо сложнее, чем предлагавшаяся профессором примитивная схема.

Дружба казахского и русского народов, утверждал в своей статье Е.Ертысбаев, возникла не сегодня. Наши предки понимали, что казахи и русские обречены на то, чтобы жить вместе. Наши предки были гораздо мудрее, чем сегодняшние национал-патриоты. Великий Абай, обращаясь к казахам, говорил: «Нужно учиться русской грамоте. Духовные богатства, знания, искусство, другие несметные тайны хранит в себе русский язык. Чтобы избежать пороков русских, перенять их достижения, надо изучить их язык, постичь их науку. Изучив язык и культуру других народов, человек становится равным среди них, не унижается никчемными просьбами».

Другой великий сын казахского народа Чокан Валиханов говорил: «Я люблю свой народ, я люблю Россию, я люблю все человечество!» Так что же, будем считать его космополитом? Или еще хуже — национал-нигилистом? Утверждая, что национал-нигилизм неизбежно ведет к предательству, Абдразаков приводил пример с российским дворянством, которое якобы пренебрежительно относилось к национальной культуре, к русскому языку, считало его языком черни. Но ведь еще Герцен в споре со славянофилами доказал, что попытка последних вернуться к самобытной русской культуре была обречена, ибо в действительности те ценности и традиции, которые они отстаивали, были привнесенными в Россию извне, заимствованными или навязанными русскому народу татарами и Византией, и хотя со временем они стали составной частью русской культуры, они никогда не были ее первоосновой.

Белинский, споря со славянофилами, в свою очередь отмечал, что причастность к западным традициям вовсе не умаляет национального своеобразия русских. Осознание своей близости к другим народам не лишает народ самобытности, не мешает развитию его культуры. Подобно тому, как славянофилы хотели восстановить византийский режим в России, так и казахские национал-патриоты хотели бы возвратиться к догмам несостоявшейся великой нации. При этом отсталость и национальные недостатки возводятся в достоинство. Но ведь это не что иное, как проявление комплекса неполноценности, который по закону амбивалентности неизбежно переходит в высокомерие.

Ни Вам, Бахытжан, ни нашему другу, Ермухамету, эти недостатки ни в коей мере не присущи, но ими сполна владеют кондовые казахи типа Абдразакова, которые охотно навешивают на молодых ярлыки национал-нигилистов, забывая о том, что самым великим завоеванием наших народов была и остается дружба, что дружба это очень тонкая материя, предполагающая взаимоотношения на основе абсолютного равенства.

В Казахстане, записали Вы, в частности, в своей предвыборной программе, в настоящее время наблюдаются две противоположные тенденции. Одна ведет к возрождению коренного народа, другая строится на инстинкте самосохранения и защиты людей, боящихся оказаться чужими на этой земле. Обе тенденции обречены на столкновение, если не возникнет понимания, что нация (с латинского — народ) — это совокупность граждан одного государства.

Примерно то же самое я прочитал в предвыборной программе Ермухамета Ертысбаева: «До тех пор, пока казахи, русские, украинцы, немцы, представители других наций и народностей, проживающие на территории Казахстана, не станут ощущать себя казахстанцами, ни о каких серьезных реформах не может быть и речи». Лично я с чистым сердцем подписался бы под этими вашими утверждениями.

Обладая стойким характером, Вы, по примеру Ермухамета, снова решили баллотироваться в народные депутаты республики. На этот раз оба шли по списку СПК. Это были первые после самороспуска республиканского парламента выборы в Казахстане. Однако ни Вы, ни Ермухамет не успели даже обнародовать свои программы, как неожиданно для всех вас сняли с предвыборной дистанции. Вас не зарегистрировали кандидатами в депутаты, обнаружив какие-то изъяны в списках поддержавших вас избирателей. У кого-то вместо года рождения оказался ошибочно записан год выдачи паспорта. У кого-то под фамилией мужа оказались паспортные данные жены, и наоборот. И хотя подобные ошибки были и в списках ваших соперников, наказали только вас двоих. Можно ли построить правовое государство, на каждом шагу нарушая нормы права?


Письмо седьмое: Волга впадает в Каспийское море

Каждое лето он ездил в свою Мещеру. Старался подгадать к ягодному сезону и всегда возвращался с полными туесами. Он был щедр и гостеприимен и, попотчевав, скажем, чаем с клюквенным вареньем, обязательно пытался сунуть мне в дорогу банку для внуков: «Они у тебя сластены». Внуки у меня были метисы, и он их любил, а в своих просто души не чаял. Жена у него была армянка, зять — грек. А кто же были у Димы внуки?

После злосчастной публикации в «Темиртауском рабочем» Дима малость остепенился. Где-то он вычитал, что к 2100 году человечество подойдет всего-навсего с тринадцатью великими открытиями. Ну, хорошо, говорил Дима, пусть не с тринадцатью. Допустим, их будет несколько больше. Но не лезть же в ожидании сенсационных тем на острие громоотвода во время грозы, чтобы поразить редактора и читателя своим репортажем? И он взялся за абсолютно безобидную тему — открыл в газете раздел «Мормышка».

Подлёдным ловом мы увлеклись с ним вместе, но я, по счастью, быстро излечился от этой страсти, а он заболел ею на всю жизнь. Зато через это свое увлечение вышел на главную для себя тему — тему экологии. Грудью встал на защиту скудной карагандинской фауны. Возглавил городское экологическое движение «Нура», зарегистрировал его как общественное объединение в поддержку движения «Невада-Семей», руководимого Олжасом Сулейменовым. Эффективность «Нуры» и «Невады-Семей» была, естественно, несопоставимой, но работа, по конечному счету, одинаково полезной. Во многом благодаря стоическим усилиям Олжаса Сулейменова, был закрыт семипалатинский ядерный полигон, зарубцевалась кровоточащая рана на теле Казахстана. Благодаря Оськину, удалось предотвратить строительство еще одного вредного производства в объединении «Карбид».

Областная газета «Индустриальная Караганда» неплохо разрабатывала экологическую тематику, ежегодно занимала призовые места в республиканском соревновании газет за лучшее освещение в печати природоохранной работы. Несколько раз мы организовывали экологические экспедиции по главной водной артерии области — реке Нуре, одна из которых была даже поддержана бюро обкома партии, которое обязало областной Совет рассмотреть весь комплекс поднимаемых газетой вопросов. И все же мы не обольщались успехами, даже когда они были налицо. Да и были ли они такими уж заметными?

На шестом съезде Союза журналистов, в работе которого мне довелось участвовать, были отмечены определенные «экологические» достижения центральной прессы. Мы тоже получали дипломы и премии, а что имели в активе? У центральных газет было спасение Байкала, предотвращение бездумного поворота северных рек на юг. А у нас? Зловещие дымы над Темиртау? Ртутесодержащие отходы в реке Нуре? Пресловутая «красная линия» на карте Караганды, определяющая границы ее подработки?

У каждой газеты должен быть свой Байкал, призывал я своих коллег с трибуны пленума Союза журналистов Казахстана. Володя Парамонов, работавший к этому времени редактором республиканского «Агитатора», в перерыве поблагодарил меня за искреннее, как он сказал, выступление и поправил: «У каждой газеты должен быть свой Арал». Володя мало изменился с той поры, когда журил меня за стихотворное посвящение Оськину, но Диму зауважал, внимательно следил за всеми его публикациями, особенно по проблемам экологии.

А потом я выступал на пленуме обкома партии по проблемам подработки Караганды. Молва настойчиво твердила, что проходчики уже дошли до улицы Ленина, где располагалась вся советская власть — и облисполком, и горисполком. Сколько раз мы высказывались по этому поводу в газете и сколько еще нам потребуется выступать, чтобы угольщики перестали, наконец, играть втемную? Отсутствие нужной информации, говорил я, приводит к отсутствию необходимых знаний, отсутствие необходимых знаний не дает возможностей трезво судить о создавшейся ситуации, зато создает благоприятную почву для разного рода домыслов. И это — в условиях гласности?

Надо ли говорить о том, что проживание в непосредственной близости от действующего ядерного полигона комфортнее нашу жизнь, увы, не делало. Надо ли доказывать, что спасение единственной в области речки, донные отложения которой накопили столько ртути, попадающей в нее с отходами объединения «Карбид», что специалисты на полном серьезе ставили вопрос о ее промышленном извлечении, делалось делом всей нашей жизни, потому что речь шла уже просто о нашем выживании в столь непростых для нас условиях. И вот теперь к этим проблемам добавлялась проблема подработки областного центра, создания в результате подработки рукотворных лунных ландшафтов, на которых как в преисподнюю проваливались целые жилые массивы — Копай-город, Финский поселок, Дальний парк, а вместе с ними исчезала память, живая история города, улетучивались запахи родных просторов, милых сердцу уголков, которыми только и питается реальный интернационализм, то есть интернационализм не на словах, а на деле. Жить в таких условиях было изначально нелегко, и меня нередко посещала грустная мысль о том, что я в самом начале своего пути сел не в свой поезд. Впрочем, виноват, ощущение от того, что я еду не в своем поезде, пришло ко мне гораздо позже, уже в зрелые годы, а в молодости я саму возможность сесть не в тот поезд рассматривал как редкое, слепое и поэтому счастливое везение. И когда однажды случай даровал мне такую возможность, отнюдь не грустные ощущения довлели мной в ту минуту. Хотя случалось порой и совсем иное настроение. Оно — в давних моих юношеских стихах.


Я столько лет не знаю бед,
По пустякам не беспокоюсь,
И кто-то мой берет билет
На мой битком набитый поезд.
Разводит паровоз пары,
Я остаюсь, такой везучий.
Но это только до поры
Не извергается Везувий.


В начале 60-х я работал на комбайновом заводе в городе Сызрани, и с группой конструкторов-разработчиков кормораздаточного комплекса для животноводческих помещений мне довелось побывать в командировке в городе Зернограде Ростовской области, где испытывалось наше оборудование. Успешно завершив дела, я надумал на пару дней заглянуть к родителям, в родную станицу, и, чтобы не терять понапрасну время, сел в товарный состав, направлявшийся в сторону Ростова. На перегоне между Батайском и Ростовом поезд неожиданно остановился, и я хотел уже было сойти с него, но что-то меня остановило. Решил сойти на перроне Ростова Главного, как будто машинист был просто обязан здесь остановиться. Чего только не нафантазируешь в присутствие излишнего юношеского максимализма и в отсутствие опыта взрослой жизни.

Машинист не остановился, а так раскочегарил топку паровоза, что тот со свистом пронесся мимо вокзала и, набирая скорость, завез меня без остановки почти до самого Донецка. Ближайший поезд на Ростов ожидался только к утру, а с товарняком я уже порядком сроднился, и поскольку в составе начали менять паровоз, перегнав его с головы в конец поезда, я решил, что уеду назад на своем же товарняке. После длительного перекура товарняк, наконец, переформировали, и, дернувшись взад-вперед, он медленно покатил назад, так что я без труда заскочил на кондукторскую площадку последнего вагона.

Светила яркая полная луна. Как яблоки с веток, падали с неба спелые августовские звезды. В ушах свистел ветер. Но вдруг в дороге что-то переменилось, с обеих сторон ее обступили посевы шелестящей кукурузы, и тут я увидел, что поезд мчит меня по однопутке. Приключения, как видно, совсем не закончились, они еще только начинались. Заполночь поезд встал как вкопанный, и я очутился на ярко освещенной станции с необычным названием Каракуба. Станция была буквально забита товарными составами. Мой паровоз отцепили и погнали в депо, а я побрел на станцию, зал ожидания которой, хоть и был залит электричеством, оказался, тем не менее, закрыт на висячий замок. Так вместо экономии времени я опоздал домой ровно на сутки.

Говорят, по доброй воле не в свой поезд не сядешь. Но я ведь сел в него не по чьей-то подсказке. И хорошо, что сел. Когда бы еще довелось совершить столь необычное романтическое путешествие, впечатлениями от которого, пусть и опосредованно, у меня родилось одно из лучших моих стихотворений, очень личное, и очень грустное. По большому счету, все стихи у меня получались в ту пору отчего-то грустные. Видно, что-то в моей жизни тогда не складывалось, а когда, наконец, сложилось, поэтический запал вдруг прошел, и стихи заменила газетная публицистика.


Моросили дожди по насыпи,
Листья падали под откос,
И мелькали сквозь окна надписи,
Словно искры от папирос.
Были все мы в вагоне пришлыми,
И с расспросами каждый лез:
    — Что читаешь, приятель?
               — Пришвина.
    — Лес да лес?
               — И за лесом лес...
Я ни в чем не перечил спутникам,
Я о жизни не толковал.
А вагон громыхал-постукивал,
Словно тетерев токовал.
И глядели они понятливо,
И, забывшись в своей судьбе,
Тосковали, как я, по матери.
Или, может быть, по себе.


Оськин каждый год ездил в свою Мещеру, а я каждый год ездил в свою станицу. Вначале с сыновьями, пока они были маленькими, затем с внуками, пока они не стали большими. Я не знал, что такое санатории и дома отдыха, но знал, что летом обязательно поеду на родину, чтобы вдохнуть запахи детства, насладиться соками родной земли, чтобы, разувшись у самой калитки, так и не обуваться весь месяц, как Антей, вбирая босою ступней электроны, черпая от земли ее силы.

Грустные мысли обуревали мной весь год, пока я дожидался очередного своего отпуска. Как пронзительны чувства ностальгии, тоски по отчине, у человека, волей обстоятельств оторванного от отчего дома. Совсем как в 137 Псалме Давида: «При реках Вавилона, там сидели мы, и плакали, когда вспоминали о Сионе». Уезжая в отпуск, я каждый раз давал себе зарок, что на этот раз обязательно постараюсь поднять вопросы своего переезда к родителям, но приезжал, и желание это почему-то улетучивалось, многое мне переставало вдруг нравиться, прежде всего, тамошний уклад жизни — жизни для себя, во имя собственного благополучия, когда, к примеру, дом возводится не с учетом конкретных потребностей конкретной семьи, а чтобы был не хуже, чем у других, да что там не хуже — чтобы обязательно был просторнее и богаче, чем у соседа.

От былого не показного радушия, которым, как ни странно, запомнились трудные послевоенные годы, когда в густом вишняке в саду ставились в ряд столы, когда появлялась на них нехитрая снедь и одна-разъединственная бутылка вишневой наливки, и собиралась многочисленная родня, и начинали звенеть такие певучие, такие мелодичные кубанские песни, от того хлебосольства не осталось и следа. И яств стало больше, и напитки сделались покрепче, а естественности в отношениях людей поубавилось.

Как и прежде, в каждый мой приезд обязательно собирались родственники. Приходил брат отца, Алексей Иванович, со своей семьей, наведывались младшая мамина сестра, Матрена Антоновна, с мужем, Кузьмой Егоровичем, старшая сестра, Вера Антоновна, с мужем Егором Николаевичем. Полный двор гостей, а ощущения неразрывности родства не возникало.

У Алексея Ивановича случалась очередная неприятность. На этот раз его, кажется, исключали за что-то из партии. Он ездил в Краснодар. Хлопотал. К брату, видимо, шел посоветоваться. Но разговора по душам почему-то не получалось. Вместо братского участия демонстрировались неприязнь и недопонимание. Вместо теплоты и сердечности — холодность рассуждений и никчемная хвастливость.

А ведь было же, было, помнится, как спустя два года после войны приехал к нам дядя Леня, моряк-североморец, как появился он у нас, вся грудь в орденах, вместе с молодой своей женой, тетей Ниной, и двумя своими пацанами, как два года они жили с нами одной, голодной, но дружной семьей, в нашей хате с подслеповатыми «виконцами», с полами-доливками, на которых всем хватало места, и мне с братом, и двоюродным нашим братьям, и каждую зиму нарождавшимся телятам.

Кузьма Егорович, тот был попроще. Вспоминал истории, случавшиеся еще в далекую-предалекую старь и, как выяснялось, совсем не с ним. Незлобиво корил племянника и его жену за то, что редко приезжают на батьковщину, как будто можно было приезжать из Казахстана к родителям еще и помимо отпуска. Выпив, обязательно лез целоваться: «Ну дэ мои сукыны диты? Розъихалысь — и нэ пышуть, и очей нэ кажуть». Детей у них с тетей Мотей не было, и эту пьяную присказку я слышал от него, наверное, в сотый раз. Душа у него была добрая, а добрые люди раньше всех сходят в могилу. В следующий наш приезд Кузьмы уже не будет: его собьет машина, когда он будет ехать на велосипеде на колхозную пасеку, где он трудился пчеловодом.

Прусы, ну, что Прусы? Эти были вроде стариков Базаровых. Весь вечер вспоминали Коленьку и Линочку, не без хвастливости рассказывая, как нагружают их чемоданы картошкой и луком. Николай преподавал в военной академии, а Лина — кандидат психологических наук — в институте. Денег у них, конечно, хватало, чтобы обеспечить себе на зиму запас картошки и лука. Однако родительская любовь зачастую бывает слепа, и кто мог осудить стариков за их непомерную щедрость и мягкосердечие?

С невестки и сына они переключали свой разговор на внука, хвалились, что отдают ему самих себя без остатка, что за три года внучек был у своих родителей в Харькове — дай памяти, боже — полгода, не больше. А мы с женой слушали их и улыбались. И целовались с опьяневшим вконец Кузьмой. Впрочем, за Кузьму нимало не волновались, потому что с ним было все в полном порядке. А вот дядя Леня явно спивался, пьянея уже после первой рюмки водки.

А еще я знал, что у родителей сейчас безденежье, что отец только-только пошел после отпуска на работу и зарплаты еще не получал. Так зачем надо было вообще организовывать этот вечер? Сколько фальши виделось во взаимоотношениях, в общем-то, близких друг другу людей. Своих друзей в Казахстане, и казахов, и русских, мы привечали и радушнее, и теплее, и проще. Бывало, готовясь к встрече, запасали полную ванну живых разлапистых, размером в ладонь, раков. Случалось, обходились несколькими таранками. Водки брали обычно в меру, но ее всегда хватало. Пиво предпочитали — лучшее в мире — карагандинское. Коньяк — марочный — «Казахстанский».

Из всех моих друзей-казахов только ты, Сейтказы, правильно понимал, почему я, целый год скучая по родителям, тоскуя по отчему дому, не скрывая своей ностальгии и своей мечты перебраться когда-нибудь на Кубань, будучи в отпуске, пальцем не шевелил, чтобы осуществить, наконец, свою мечту, возвращаясь к своей «проклятой и любимой газете». Эти мои слова о газете тебе, очевидно, нравились, и ты нередко повторял их на собраниях, где обсуждались вопросы работы редакции. Ты у нас был парторгом.

Ты родился в год моего поступления в институт, но я не чувствовал разницы в нашем возрасте, потому что видел в тебе родственную душу, замечал в тебе те же качества, что и в себе. Прежде всего, бесконечную преданность газете. Будучи инициативным и очень мобильным, ты оперативно выполнял любые, порой самые сложные, задания редакции, охотно брался за разработку любых новых тем, умел выйти на проблемы, на событийные факты. Такие журналисты всегда нужны редакции, любой редакции, но ты был нужен не только нашей редакции, не только нашему коллективу, но, прежде всего, мне, редактору областной русскоязычной газеты. Первый в истории русскоязычной газеты казах — заместитель русского редактора.

Больше всего ты не терпел в своих материалах излишеств. Некоторые из наших коллег явно тяготели к разного рода оживляжу, но ты понимал, что интересные факты не нуждаются ни в каком украшательстве. Более того, если их обвесить звучными эпитетами, они неизбежно теряют свою достоверность. Владея всеми газетными жанрами, ты отдавал предпочтение информационным жанрам — репортажу и интервью. Что до репортажей, то в них тебя больше всего заботила необычность события. Не сенсационность, а именно необычность. А чтобы читатель верил в необычность события, ты отвергал всякие пережимы. Как в той грузинской пословице: «Ты мне сказал, я тебе поверил. Ты стал меня убеждать, я засомневался. Ты стал настаивать — я перестал тебе верить».

Поскольку интервью — это обязательно живая запись живой беседы, всегда есть опасность сделать язык чересчур разговорным, впасть в примитивизм. А если живой беседой и не пахнет? А если материал готовится по любезно предоставленной журналисту справке? Случались, к сожалению, и такие грехи в нашей работе. Ты не раз критиковал Султана Кемельбаева за дидактичность, но более всего — за вялость вопросов интервью, случайный их характер. Какие были вопросы — такие были и ответы. Как было не вспомнить в этой связи гегелевские слова, которые Ленин выписал в свои «Философские тетради»: «...требуется известное развитие для того, чтобы уметь задавать вопросы ... иначе может получиться ответ, что вопрос никуда не годится».

Как легенду вспоминаю я сейчас совершенно неправдоподобную историю с твоей поездкой в Америку. Воспользовавшись шапочным знакомством с вице-президентом АН СССР, академиком Е.Велиховым, ты добился включения тебя в состав делегации, выезжавшей в Неваду, где предстоял эксперимент по контролю за проведением ядерных испытаний. До этого была проведена серия подобных экспериментов в Каркаралинском районе Карагандинской области. Ты сдружился с американцами, подготовил с места события ряд интересных репортажей. Как было не попытать счастья, чтобы добиться аккредитации в составе делегации в качестве специального корреспондента газеты? Какой делегации? Делегации советских ученых советской Академии наук. Какой газеты? Областной партийной газеты «Индустриальная Караганда».

До последнего дня, тем не менее, поездка была под вопросом — выдача виз затягивалась. Надежд оставалось все меньше, когда из посольства привезли, наконец, заграничные паспорта. Но тут оказалось, что броня на прямой рейс Москва — Нью-Йорк потеряла силу. Никакие доводы на сотрудницу международных авиалиний Аэрофлота не действовали. Ты говорил что-то об эксперименте, что он не может состояться без твоего участия — она только улыбалась. Тогда ты сообщил, что приглашен сенатским комитетом по вопросам разоружения. Сказал, кстати, правду: приглашения ты добился через своих американских коллег. Сотрудница не устояла: «Может, полетите через Брюссель? Там до Нью-Йорка будет «Боинг».

Мысленно я много раз ставил себя на твое место и до сих пор не могу однозначно сказать, как бы поступил в такой ситуации. Ты не раздумывал ни минуты, хотя в кармане у тебя не было ни цента. В пути ты познакомился с Толей Цибулевским, бригадиром тракторно-полеводческой бригады учхоза «Кубань», что в Краснодарском крае, который летел в штат Айова по приглашению американского фермера Ван Диста. Родственники отговаривали его от этой поездки, но он отшучивался: «Раз американцы приглашают, значит, им нужен мой опыт». Наверное, так рассуждал и ты, и был, безусловно, прав: раз это было нужно твоей газете, значит, должно было быть интересно самой Америке.

Самолет приземлился в аэропорту имени Кеннеди в пригороде Нью-Йорка. Не успели остановиться двигатели, как Цибульский принялся искать свой багаж. Его вежливо попросили подождать: первыми по традиции должны были ступить на землю американцы. Парни в салоне громко запели; «Америка, Америка...», и тебя поразило столь бурное проявление чувств. И уж совсем растрогало, когда, ступив на бетонку, некоторые из них стали на колени, целуя бетонные плиты.

Здесь я отвлекусь от воспоминаний о твоей незабываемой поездке, которая по праву стала общей гордостью всего коллектива редакции, и остановлюсь на так поразившем тебя чувстве патриотизма, органически присущем американцам. Чтобы воспитать себя в любви к родине, надо ею очень гордиться, надо уважать государственную атрибутику, знать и понимать ее содержание. Отрадно, что в Казахстане этому вопросу уделяется первостатейное внимание. Взять, к примеру, новый герб Казахстана. Любой герб — это больше, чем просто символ, а в казахском свою нагрузку, и смысловую, и идеологическую, несет буквально каждый его элемент. Об этом очень интересно рассказывает наш общий друг Абдижаппар Абдакимов.

Вот его суждения только об одном элементе казахского герба, вобравшем в себя всю основную идею символа, — его геометрической форме. В мире, считает Абдижаппар, самой совершенной формой считается шар, а наиболее близким к этому совершенству элементом — круг. Этот элемент особенно ценится у кочевников. Круг — это символ жизни и вечности, которые олицетворяет собой солнце. Отсюда идет круговое навершие купола юрты — шанырак. Отсюда — сама юрта, имеющая четкую полушарную форму со сферическим сводом.

В новом казахском гербе мастерски показаны все структурные элементы юрты, естественно, специфическим языком геральдики. Зенитное отверстие юрты — тундык — напоминает яркое солнце на фоне голубого неба, купольные жерди — уык, равномерно расходящиеся от центра по голубому пространству, — это лучи солнца, источника тепла. Авторам герба удачно удалось разрешить проблему изображения кереге — раздвижных решетчатых основ юрты. Тройные кульдреуши шанырака символизируют единство трех жузов. Таким образом, языком геральдики отражена миролюбивая сущность народа: герб словно бы призывает встать под общий шанырак, стать несущими конструкциями общего дома, имя которого Казахстан.

Абдакимов выступил в «Индустриальной Караганде» с рядом обстоятельных публикаций по новой государственной атрибутике, и не скрою, мне было очень приятно услышать от него, что в раскрытии смыслового и идейно-содержательного значения казахского гимна глубокой по содержанию и удачной по форме оказалась опубликованная в «Индустриальной Караганде» статья нашего давнего автора, доктора философских наук Болташа Касенова. А еще Абдижаппар поставил газету в пример, когда говорил о необходимости уважения к флагу как символу независимости, гордости и почета, напомнив, как принципиально повела себя газета, обнаружив, что в выпускаемых в Караганде частным предприятием «У Галины» флагах были нарушены пропорции, а композиционное расположение основных структурных элементов не соответствовало нормативному описанию, не говоря уже о том, что солнце на флагах имело меньше лучей, чем требовалось, а орел и вообще был не узнаваем.

Не могу не сказать и о том, что меня в статьях Абдижаппара Абдакимова не устраивало. Как известно, параллельно древку на флаге изображается орнамент, дающий флагу новизну и придающий неповторимость. И впрямь, если убрать орнамент, а оставить только солнце и парящего под ним орла, которые не имеют национального признака, выделить флаг Казахстана среди флагов других государств будет невозможно. И все же с утверждением автора о том, что казахский национальный орнамент — это вершина достижений мировой эстетики, что в нем «наиболее ярко проявляются эстетические каноны восприятия мира и красоты», можно было бы, наверное, поспорить. Как и с его утверждением о том, что юрта является «вершиной архитектурной мысли», если даже при этом делаются ссылки на отца истории Геродота, отца географии Страбона и отца медицины Гиппократа. Преувеличения подобного рода не безобидны, ибо наглядно подтверждают стремление отдельных представителей казахской интеллигенции декларировать идею исключительности своей нации. И это — не просто голубая мечта.

Читаю в газете «Азия даусы»: «Правительству республики, исходя из буквы и духа Конституции, надо принять решение о замене всех наименований, имеющих идеологический характер». Прежде всего, речь идет о набивших оскомину предложениях переименовать улицы, носящие имя Ленина. Оказывается, сохранение этого имени ... не оправдано ни с правовой, ни с политической точки зрения и противоречит Конституции. Как не вспомнить в этой связи мудрую мысль великого Пушкина: «Уважение к именам, освященным славою, не есть подлость (как осмелился кто-то напечатать), но первый признак ума просвещенного. Позорить их дозволяется только ветреному невежеству...»

Далее «Азия даусы» советует снести все памятники «вождю мирового пролетариата» и установить на их месте скульптурные композиции ... «потрясателю Вселенной Чингиз-хану, легендарному родоначальнику казахов Алаш-хану, мудрому Джучи-хану, полководцу и бию Едиге, основателям Казахского государства Керею и Жаныбеку, ханам Касыму, Жангиру, Тауке, Абулхаиру, Аблаю и другим, мудрым биям Толе, Казыбеку и Айтике, гениальному Бухар-жирау, храбрым батырам, защищавшим родную землю от врагов». И опять явные крайности. Разве так принято увековечивать память предков в цивилизованных странах? Об этом хорошо сказал, полемизируя с «Азия даусы», кандидат философских наук, доцент Карагандинского педагогического института Александр Удалкин: «Насколько нам известно, у народа, на земле которого мы живем, подобных глумливых традиций нет. А есть другое — уважение к прошлому, добрая память о предках. А еще — понимание необходимости защищать личность человека, заслуги которого «затемнены клеветой» («Индустриальная Караганда» за 23 ноября 1993 года).

Извини, Сейтказы, что я на полуслове прервал свои впечатления, коими отпечатались в моей памяти твои рассказы о поездке в Штаты. Опуская детали, остановлюсь на самых существенных ее моментах. Место проведения американо-советского эксперимента называлось Блек Рок Десерт — Долина Черных Камней. Невада, как ты рассказывал по приезду из Америки, полна самых неожиданных сюрпризов. Так, перед самым вашим выездом в пустыню в ней выпал обильный снег, а в день приезда на место эксперимента светило жаркое солнце. Совсем как в Караганде, где, несмотря на то, что зима длится с октября по апрель, а то и май, 280 дней в году светит яркое солнце.

Эксперимент в Неваде увенчался полным успехом: хотя мощность заряда была небольшая, установленная на различном расстоянии от эпицентра сейсмическая аппаратура советского производства не только регистрировала малейшие колебания почвы, но и зафиксировала силу взрыва. Точь-в-точь, как было в Каркаралинске. Правда, на территории нашей страны в то время действовал мораторий на проведение ядерных взрывов, и чуткие датчики американских сейсмографов слушали, в основном, тишину, улавливая лишь эхо дальних землетрясений, да отголоски ядерных испытаний в Неваде.

Твоя поездка в США пришлась на апрель 1988 года, а в мае 89-го ты совершил не менее авантюрную поездку в Китай. Готовилась поездка в Пекин М.С.Горбачева, и управление информации МИД СССР формировало группу советских и иностранных журналистов для освещения визита. Идея подать заявку на аккредитацию специального корреспондента «Индустриальной Караганды» пришла, к сожалению, слишком поздно: группа была уже сформирована, авиабилетов на Пекин не было, валюты — тоже, гостиница была не заказана. Оставался единственный вариант: звонить в Пекин Додеру — заведующему китайским бюро журнала «Ю.С. Ньюс енд Уорлд Рипорт», приезжавшему как-то в Караганду. Додер был краток: «Приезжай, будешь жить у меня». По поводу авиабилетов посоветовал обратиться от его имени к диспетчеру агентства на Фрунзенской набережной в Москве.

И был Пекин. И были незабываемые китайские встречи, в том числе с молодежью на бурлящей площади Тяньаньмэнь. Выступления китайской молодежи, как известно, носили политическую окраску и этим отличались от националистических выступлений казахской молодежи в декабре 1986 года. И хотя в отличие от алма-атинских событий, оказавшихся, по счастью, бескровными, события на площади Тяньаньмэнь обернулись трагической развязкой, я хочу перенестись в декабрь 1986 года и рассказать, прежде всего, о выступлении казахской молодежи. Молодежь, она всегда и везде что порох, и казахская молодежь не составляет исключения. О событиях в Алма-Ате все были наслышаны по казахстанским газетам, и поэтому подробно я на них останавливаться не буду. Зато события в Караганде я видел воочию.

В Доме Союзов Караганды проходил областной партийно-хозяйственный актив, и заворг обкома партии через каждые пять минут докладывал в президиум собрания о том, что творится на улице. В перерыве я позвонил домой, и жена сказала, что на обед я, наверное, не попаду: вокруг дома черным-черно от собравшихся студентов университета, политехнического и медицинского институтов, высотные коробки общежитий которых занимали весь наш квартал. Молодые казахи, словно черные галки на снегу, припозднившиеся к своему перелету, заполнили всю территорию между общежитиями и тыльной стороной здания обкома партии, собираясь митинговать перед обкомом. Ожидали лишь прибытия первого секретаря обкома партии В.И.Локотунина. С первого всегда наибольший спрос.

Впрочем, иногда со второго спрашивают даже больше, чем с первого. Все здесь зависит от того, кто находится у руля. А еще — от многоопытности второго лица, то бишь стрелочника. До Валерия Ивановича Локотунина первым секретарем Карагандинского обкома партии был Александр Гаврилович Коркин, прошедший большую школу партийного и хозяйственного руководства в области. В конце 50-х годов, в том числе во время известных волнений молодежи в Темиртау, носивших, как известно, исключительно социальный, то есть бытовой, характер, он возглавлял партийный комитет треста «Казметаллургстрой», главного подрядчика на строительстве Карагандинского металлургического комбината, и успешно разрядил непростую, в общем-то, ситуацию. В 60-е годы в должности управляющего трестом он долгое время руководил многотысячным коллективом стройки, возведя все основные объекты чистовых переделов Казахстанской Магнитки. Потом было назначение первым секретарем обкома крупнейшей в республике областной партийной организации. И, наконец, вторым секретарем ЦК Компартии Казахстана, что при авторитетном лидерстве Динмухамеда Ахметовича Кунаева означало, безусловно, очень высокое возвышение.

Подниматься в гору, конечно же, трудно, гораздо легче с горы срываться. От должности второго лица в ЦК А.Г.Коркин был отстранен в связи с массовыми выступлениями казахской молодежи в Целинограде, где она протестовала против намечавшегося создания в Целиноградской области автономии для проживающих здесь советских немцев. Отвечавший в ЦК за этот процесс, он погорел ни за что, ни про что, поскользнулся на обычной арбузной корке, как писала, неуклюже обыгрывая его фамилию, центральная пресса. Правда, писалось это совсем по другому поводу, в связи с обрушением кровли на главном объекте Казахстанской Магнитки — стане «1700» горячего проката листа. Но на этот раз была уже не корка, а непролазная колдобина в его житейской колее, в результате чего второй секретарь ЦК поплатился своей высокой должностью, а казахская молодежь впервые продемонстрировала свою силу.

И вот молодежи представился случай снова показать свои мускулы. К несчастью, в стране существовала издавна утвердившаяся традиция обязательно назначать в областях первых лиц из русских, и порой этот порядок соблюдался даже на уровне руководства республик, если вторые посты были уже заняты лицами коренной национальности. На втором году перестройки Политбюро ЦК КПСС посчитало целесообразным освободить от занимаемой должности Динмухамеда Ахметовича Кунаева, и поскольку вторым лицом — Председателем Совета Министров республики — был назначен до этого казах Нурсултан Абишевич Назарбаев, было принято решение рекомендовать на пост первого секретаря ЦК Компартии Казахстана русского Г.В.Колбина. Казахская молодежь, которая уже получила определенный опыт политической борьбы, на этот раз отказалась от манифестаций и митингов и выплеснула свой гнев на улицу. В Алма-Ате дело дошло до крупных беспорядков — поджогов машин и магазинов, оказания организованного противодействия милиции. И хотя обошлось без крови, в Москве эти действия расценили как проявление национализма и экстремизма. Позднее эта оценка была сильно смикширована, но я остаюсь при мнении, что так оно и было. У национализма очень уродливое лицо, и никакой грим националистические гримасы снять, увы, не может.

В Караганде, по счастью, обошлось без погромов, и вообще без каких бы то ни было эксцессов. Тем не менее, именно тогда Ермухамет Ертысбаев, как парторг факультета, схлопотал себе выговор по партийной линии за то, что не смог предотвратить выход ребят к обкому партии. С ребятами поступили и того круче: их в массовом порядке исключали из комсомола и из институтов без права восстановления в учебе, и за что — только за то, что они были на площади. Только разве можно сравнивать площадь в Караганде с площадью Тяньаньмэнь в Пекине — самой крупной площадью в мире?

Вспомни, Сейтказы, свои впечатления от поездки в Китай, которыми ты делился с нами по возвращении из Пекина. Китайская молодежь, горячился ты, рассказывая о встречах с китайцами, такая же горячая, как и казахская, только притязания у китайцев были куда серьезнее. Китайские студенты требовали таких же кардинальных перемен, какие были в Советском Союзе: демократизации общественной жизни, перестройки в мышлении, гласности в работе правительственных учреждений. Узнав, что ты из Советского Союза, тщательно изучив твою аккредитационную карточку, они охотно вступали в разговор с тобой, а один из студентов, изучавший русскую филологию, все допытывался у тебя, будет ли Горбачев выступать в Пекинском университете, поддержит ли выступления китайских студентов. Не получив утвердительного ответа, сунул тебе пачку дацзыбао и растворился в толпе. На прощанье успел проронить: «Мы рассчитывали в вашем лице хотя бы на понимание нашей позиции, но, видимо, безоблачная жизнь только притупляет ум». Или что-то в подобном роде.

И еще у тебя была одна удивительная поездка, даже не поездка, а паломничество. К сожалению, я не был его свидетелем, так как находился в это время в отпуске. Тем неожиданнее было услышать от своих коллег, что ты совершил хадж, прошел самоочищение паломничеством в святые места, что почитается у мусульман как подвиг благочестия. Не знаю, когда к тебе пришла мысль о паломничестве, но осуществить задуманное ты успел за очень короткое время. Привел себя в благостное состояние, облачился, после омовения, в белое одеяние и вместе с другими паломниками, выполняя под руководством сопровождавшего вас муфтия все необходимые обряды, отправился в дальний путь, то и дело совершая для себя неожиданные открытия.

Несмотря на все разговоры об исламском фундаментализме, ты ясно для себя осознал, что категорически не приемлешь насилия человека над человеком. Несмотря на все установления Корана о чистоте мусульманской веры, ты сделал для себя твердый вывод о том, что должен быть терпимым к любой иной вере, в частности к христианству, ибо, что бы не говорили по этому поводу фундаменталисты, даже согласно шариату мусульмане обязаны чтить сына Марьям Ису — Иисуса Христа, являющегося одним из 25 пророков, святейшие имена которых упомянуты в Коране. Тебе казалось вполне естественным, что представители разных религиозных конфессий считают свою веру единственно правильной, однако надо ли превозносить свою веру, умаляя другие? Не есть ли это свидетельство ущербности духа? Коллеги рассказывали, что с родины пророка Мухаммеда ты возвратился буквально просветленным. Я, признаться, больших перемен в тебе не обнаружил. Ты и до этого активно творил добро, сопереживая своим чутким сердцем удачи и неудачи, радости и горести своих коллег, а, совершив хадж, принял на себя божественный завет как нравственную обязанность. Однако для меня ты и без того всегда являл собой нравственный образец. Никогда не забуду, как, приехав из обкома, где назавтра должен был слушаться вопрос о работе редакции областной газеты «Индустриальная Караганда», ты буквально с порога не сдержал своих бурных чувств: «Не понимаю, зачем понадобилось накапливать столько претензий к газете, готовить вопрос под покровом глубокой тайны. Только лишь для того, чтобы снять редактора с работы?» Я не сдержал недоумения: какое снятие? какого редактора? На твоих глазах навернулись слезы: «Я своими глазами видел сейчас восковку с решением бюро о твоем освобождении».

Формальным поводом к внесению вопроса по газете на бюро послужил мой материал о выдвижении кандидатом в народные депутаты СССР по Карагандинскому — Ленинскому избирательному округу директора Карагандинской СХОС Александра Федоровича Христенко. Я никогда не скрывал своего расположения к этому человеку, и он был со мной всегда откровенен. «Кого выдвигаете своим кандидатом в депутаты?» — допытывался я у него в очередной свой приезд на опытную станцию. Он только улыбался: «Ей-богу, не знаю». И вдруг заговорщицки поманил меня к окну: «Смотри — какое чудо». За стеклом, в густо припорошенном снегом парке, с ветки на ветку порхал красногрудый снегирь.

До начала конференции оставались считанные минуты, но он успел показать мне спортивный комплекс с плавательным бассейном и объект его особой гордости — картинную галерею с развернутой в ней выставкой произведений карагандинских художников. До этого мы побывали с ним на строительстве молодежного центра с танцевальным залом на триста мест, видеосалоном и кегельбаном, посмотрели бетонные коробки жилых домов с квартирами в двух уровнях, возводимые с помощью передвижной металлической опалубки. Ну, а разве мог он не затащить меня на ферму, в те самые коровники, которые в последний мой приезд собственноручно рушил почти до основания, чтобы в течение лета возвести их заново — просторные, теплые, светлые, с полной механизацией кормления и навозоудаления, с современными стеклянными молокопроводами, стерильным родильным отделением, с индивидуальной мойкой коров перед растелом, с теплым, жилым, домашним запахом в помещении для телят.

Тут же учинил разнос подвернувшейся под руку «профилакторщице», отчитал ее за этот самый запах: «Экономите на вентиляции, а о том, что недополучите сегодня как минимум по сто граммов привеса на каждую голову, не думаете». Ругался он незлобиво и, хотя, заглянув на обратном пути в санпропускник, все еще продолжал шуметь, что в уголке для психологической разгрузки отсутствуют какие-то особенные цветы, не боящиеся темноты, обычно зычный его голос рокотал все глуше, не в силах перебороть даже резвящихся в вольере попугаев. Женщины, которым он делал замечания, почему-то улыбались и, по всему было видно, нисколько его не боялись. Впрочем, твердо пообещали, что завтра же свяжутся с ботаническим садом по поводу этих самых цветов.

Конференцию избирателей открыл председатель профсоюзного комитета, призвавший присутствующих назвать кандидатов в народные депутаты. Слово взял пенсионер Голда: «Я никем не уполномочен выступать, но поскольку присутствую на важном политическом мероприятии, не могу не засвидетельствовать, что, участвуя в выборах с 1936 года, хорошо знаю цену прежним предвыборным кампаниям, когда нам предлагали голосовать за людей, знакомым разве что по биографиям, вывешенным на дверях сельмага. А сегодня нам предлагают назвать своего кандидата. Есть у нас достойный кандидат. Выходец из рабочих, он вырос от тракториста до руководителя крупного совхозного производства. Это благодаря его кипучей энергии неузнаваемо преобразилось наше село. Это благодаря его умелому руководству хозяйство получает многомиллионные доходы. Я говорю о нашем директоре Александре Федоровиче Христенко».

В зале раздались аплодисменты, а к трибуне уже спешил председатель совета трудового коллектива Дерешев: «Я случайно оказался рядом с Голдой, и мы ни о чем с ним не сговаривались, но предложение у меня будет то же самое. Когда человек вырастает от рядового до генерала — на него можно положиться». Слово взял управляющий первым отделением Толстиков: «Все, что построено в нашем хозяйстве, у всех на виду, и я не буду ничего перечислять, а только скажу, что директор буквально напичкан идеями. Взять хотя бы разработанную с его участием широкозахватную технику или ту же базу животноводства. К нам многие едут за опытом. Жаль только, что редко кто спешит применить его у себя, во всяком случае, в нашей области». Раздался голос с места: «Что мы замкнулись на одной кандидатуре?» Председательствующий: «Вот и предлагайте альтернативные варианты». Тот же голос: «Предлагаю кандидатуру Христенко». Все рассмеялись. Я же слушал выступающих, и мне было не до смеха. Я знал, что по этому же округу кандидатом в народные депутаты выдвинут первый секретарь обкома партии В.И.Локотунин.

По аллеям густо заснеженного парка расходились люди. Рядом, в детском городке «Сказка», резвилась неугомонная ребятня. На ветке березы, у самого входа в клуб, где проходило собрание, горделиво восседал красногрудый снегирь. Живой, настоящий, не вымышленный. Свой материал с конференции в СХОС я назвал «Обыкновенное чудо, или Что характеризует настоящего лидера». Материал был напечатан в воскресном номере газеты, а в понедельник на аппаратном совещании Валерий Иванович то ли в шутку, то ли всерьез обронил, что редактор со своим снегирем не оставил ему никаких надежд на предстоящих выборах. Объективности ради, должен сказать, что шансов ему не оставил не я, а его соперник Христенко. Как бы то ни было, но реплики первого оказалось достаточно, чтобы отдел пропаганды и агитации тут же внес отчет редактора на бюро.

Забегая вперед скажу, что надежды у Локотунина все-таки появились, когда по трезвому размышлению Христенко снял свою кандидатуру и округ стал одномандатным. Но это случилось уже после того, как я успел отчитаться на бюро «за грубые ошибки в газете и другие недостатки в работе». Оргвыводов, правда, не последовало: две последние страницы решения бюро были переписаны набело. В итоге предполагавшееся освобождение редактора обернулось даже не выговором, а тривиальным — «указать».

А потом пришла весна, или, как сказал поэт, «пришла пора прощания со снегом». Прощания с тобой, Сейтказы. Как гром среди ясного неба, прозвучало для меня сообщение о том, что моего зама, Сейтказы Бейсенгазиевича Матаева, нашего Серика, забирают руководителем пресс-службы Президента в Алма-Ату. Уверен, что это назначение было неожиданным не только для меня, но и для тебя: с горы спускаться всегда труднее, чем подниматься в гору.

Судьба вознесла тебя в высшие эшелоны власти, и я не могу не задать тебе, Серик, несколько особенно тревожащих меня вопросов. Прежде всего, о действенности нашей работы: почему ее совсем не стало видно? Раньше замечались хотя бы «экологически» достижения нашей прессы, а сейчас? Почему за действенность печати никто не борется — ни редакции газет, ни наши учредители? По принципу — чем меньше «четвертой власти», тем лучше?

Не тебе объяснять, что отношение к критике всегда оставляло желать лучшего. Почему же теперь оно стало просто нетерпимым? Любая критика воспринимается не иначе как противодействие власть предержащим. В ответ на любое критическое выступление газеты нам говорят: не раскачивайте лодку, не заигрывайте с обывателем, не лейте воду на чужую мельницу. Но ведь существующим положением недовольны буквально все. Что же, всех будем записывать в противники режима?

Нас снова зовут к единомыслию, чуть что, обвиняют журналистов в демагогии. Я сам смертельно ненавижу демагогию и, помимо чиновника-бюрократа, в числе личных своих противников держу демагога. Но разве тот, кто не воспринимает чужого мнения, не есть демагог, только с другим знаком? Демагог многолик, он есть в каждом из нас, кто слышит исключительно самого себя. Почему мы лишаем людей возможности видеть вещи как они есть? Почему так не любим никаких сравнений, скажем, с соседней, Акмолинской (Целиноградской) областью, или с Узбекистаном, или с Россией? Где же здесь плюрализм мнений? Впрочем, о чем это я: ведь само это слово давно уже стало ругательным. А ведь без умения слушать и слышать других не может быть настоящего политического руководителя. Я говорю хоть о редакторе, хоть о главе администрации области, хоть о Президенте республики.

Отчаянную попытку услышать друг друга предпринял Президент Н.Назарбаев, организовав в мае 1993 года в Караганде совещание руководителей промышленных министерств стран СНГ, Балтии и Закавказья. Идея встречи, сказал он, выступая на ее открытии, состоит в том, чтобы продолжить, несмотря ни на какие осложнения, политику сохранения кооперации, налаживания горизонтальных хозяйственных связей, без чего поодиночке острейших проблем экономики не решить. Пусть, мол, вам удастся то, что не удается нам, политикам.

История распорядилась так, что в короткие сроки вместо Союза ССР на карте мира появилось полтора десятка новых государств. Это объективная, теперь уже историческая данность. Но при этом надо видеть, что в одночасье распавшийся политический союз привел к разрушению монолитного и единого народнохозяйственного комплекса. Отрицательные последствия этого мы будем ощущать еще достаточно долго. Мы еще долго будем работать в рамках единой энергетической системы, связанные едиными коммуникациями по небу, земле и воде. Нам никуда не деться от взаимного соседства и взаимного сотрудничества. И сегодня, и многие годы вперед мы обречены на то, чтобы представлять друг для друга наиболее удобные, наиболее выгодные со всех точек зрения рынки.

Итогом совещания в Караганде стало подписание ряда важных документов — Соглашения об учреждении межправительственного совета по промышленности, Соглашения между правительством Российской Федерации и правительством Республики Казахстан о сохранении специализации предприятий оборонной промышленности, Соглашения между правительством Российской Федерации и правительством Республики Казахстан о производственной и научно-технической кооперации в оборонных отраслях промышленности, Соглашения о создании Межгосударственной корпорации угля и металла с участием Казахстана, России, Беларуси, Украины и Узбекистана и других.

Сразу же после подписания официальных документов состоялась организованная пресс-службой Президента пресс-конференция для журналистов стран СНГ. Отвечая на вопрос о результатах завершившихся переговоров, Президент, в частности, сказал: «Вспомним, какая огромная эйфория была у всех после получения независимости. Дескать, Запад будет нам помогать, будет нас инвестировать. Оказалось, надо рассчитывать, в основном, на собственные силы. Вот и созданному сегодня межправительственному совету по промышленности надо не уповать на решения глав государств, а самому налаживать горизонтальные связи».

Свой вопрос задала «Индустриальная Караганда»: «Как Вы восприняли назначение Олега Николаевича Сосковца первым вице-премьером правительства России. Вы долгое время работали вместе с Олегом Николаевичем. Помогут ли личные контакты в упрочении отношений между Казахстаном и Россией?»

— В чем беда многих наших экономистов, стоящих сейчас у руля управления? — начал Нурсултан Абишевич вопросом на наш вопрос. — Они прекрасно знают теорию, но сами никогда ничего не производили. В отличие от них, Олег Николаевич прошел большую школу работы на Казахстанской Магнитке, где вырос от руководителя среднего звена до генерального директора комбината. Он прекрасно знает производство и привержен рыночной экономике. Думаю, для добрых отношений между Казахстаном и Россией это будет играть, безусловно, положительную роль.

Журналисты спросили Президента: соответствуют ли действительности упорно курсирующие слухи о переходе Казахстана на собственную валюту? Назарбаев ответил, что хотя технически внедрить валюту в Казахстане вполне осуществимо, весь вопрос в экономической целесообразности ее внедрения: при таких связях и кооперации, как у нас, сразу же возникнет проблема взаиморасчетов, а значит, потребуется создание клиринговых банков. Кроме того, национальную валюту надо будет обеспечить определенными запасами товаров, хотя бы на два-три года вперед. Надо будет накопить нормальный золотой запас, или получить крупный заем. Следует помнить, что национальная валюта внедряется всего один раз. Тут надо сильно думать.

Думать, между тем, оставалось меньше чем полгода.

Эдуард ШИРОКОБОРОДОВ.
Караганда. Январь — февраль 1994 года.