Биография Фото Проза Поэзия

«Если завтра война...»

Великая Отечественная война — в судьбах земляков

Глава 1. Когда будет написана правдивая история о войне (1)

 Правдивый и очень совестливый писатель В.П.Астафьев как-то посетовал на то, что не без помощи исторической науки мы умудрились сочинить «другую» вторую мировую войну, к которой он, как солдат, не имел никакого отношения, ибо был совсем на иной войне. Читая его свидетельства, я ловил себя на мысли: а ведь и правда, что я знал о той войне, пока не прочитал книги Симонова, Быкова, Бондарева, Бакланова, Гроссмана, Адамовича, того же Астафьева, наконец? Знал, что «Сталин — великий полководец всех времен и народов» (читал об этом в его биографии). Знал про одиннадцать (или десять?) сталинских ударов (про них мне было известно еще из школьного курса истории). Совсем в другое время и совсем из других источников узнал об учиненной им кровавой чистке советских военных кадров. И когда? Перед самой Великой Отечественной войной.

В результате невиданных дотоле репрессий было выведено из строя более 40 тысяч командиров высшего и среднего звена. Вот и остался один на всю огромную страну непревзойденный стратег и тактик. В его биографии, написанной его фаворитами, а отредактированной им самим, читаю: «С гениальной прозорливостью разгадывал товарищ Сталин планы врага и отражал их. В сражениях, в которых товарищ Сталин руководил советскими войсками, воплощены выдающиеся образцы оперативного военного искусства». И совсем уж кощунственно звучат утверждения биографов о том, что за время войны «товарищ Сталин сумел подобрать, воспитать и выдвинуть на ответственные посты новые руководящие военные кадры» и что этот факт «следует считать большой заслугой товарища Сталина перед Родиной».

Говорят, что сегодняшний наш интерес к истории — это следствие пробуждения общественного сознания. Наверное, так оно и есть. А что способствовало этому пробуждению общественного сознания? Не в последнюю очередь — усталость от лжи.

Сколько помню себя (в школе, в институте, в Высшей партийной школе), нас постоянно отвращали от первоисточника, от документа, зато упорно формировали в нас однозначное толкование: текущая политика — это и есть история социализма. Иначе говоря, все, что говорил товарищ Сталин, есть история социализма. Все, что говорил товарищ Брежнев, — тоже история социализма. Не история партии, как еще можно было бы предположить, а именно история социализма, история всей страны, которая искусственно подменялась историей партии.

Стоит ли удивляться, что при таком направлении официальной историографии правдивая история страны стала развиваться вне этой окостеневшей системы? Она писалась, в частности, такими писателями, как Ф.Абрамов, Ю.Трифонов, Б.Можаев, С.Залыгин, В.Астафьев, А.Рыбаков, М.Шатров и другие. В том числе и история о Великой Отечественной войне. Писатели писали ее за историков, писали ее за тех, кто не мог или не хотел этого делать.

Почему не мог? Почему не решался? Что тормозило развитие нашей исторической науки? Чье давление определило ее драматическое состояние? Чтобы ответить на эти вопросы, пройдемте в зал послеоктябрьского периода нашего музея и возьмем с заполненной книгами классиков старинной этажерки сочинение И.В.Сталина «Вопросы ленинизма» (11-е издание, Госполитиздат, 1953 год). Перелистав этот фолиант, перенесемся мысленно в начало 30-х годов. Для исторической науки очень важен именно этот рубеж.

Этот рубеж весьма чувствительно обозначили письмо Сталина в редакцию журнала «Пролетарская Революция» («О некоторых вопросах большевизма») и особенно его речь на совещании хозяйственников 23 июня 1931 года («Новая обстановка — новые задачи хозяйственного строительства»). Письмом в редакцию журнала Сталиным был наложен фактический запрет на дальнейшую разработку проблем, по которым он имел свои мнения, предписанные им в качестве аксиом. Все, что его не устраивало, стало клеймиться с трибуны как «шарлатанство», «жульническое крючкотворство», а для большего практического эффекта — как «троцкистская пропаганда». Тот, кто изучал историю по «документам», тут же зачислялся в «безнадежные бюрократы» или в «архивные крысы». Изучать историю предписывалось исключительно «по делам» и «по действию» тех или иных исторических лиц. Каких именно, было разъяснено чуть раньше, в конце 1929 года, в годовщину 50-летнего юбилея Сталина. Прежде всего и преимущественно — по делам самого вождя.

В речи на совещании хозяйственников Сталин обвинил наиболее «квалифицированную часть старой интеллигенции» во «вредительстве», в «интервенционистских упованиях», провозгласил по отношению к ней «политику разгрома». Та же самая «политика разгрома» была провозглашена им по отношению к неугодным историкам (Слуцкий, Волосевич, Ярославский). Науке была преподнесена соответствующая методология. Достаточно было объявить ту или иную теорию «немарксистской», «ошибочной», как ГПУ тут же делало «очевидной» ее связь с «вредительством». Достаточно было обвинить того или иного историка в «гнилом либерализме», в «головотяпстве», как тут же делался вывод о «преступлении», об «измене делу рабочего класса» и следовала зловещая рекомендация — долго с ним не возиться.

В письме Сталина этот совет давался даже не в отношении одного какого-либо автора, а в отношении целой обоймы историков («Слуцкий и компания не стоят того, чтобы долго с ними возиться»). И — не возились. Гигантское аутодафе (публичное сожжение еретических сочинений во имя веры) с дьявольской беспощадностью уничтожало интеллектуальный потенциал общества, цвет нации, и эта безумная политика была закреплена в 1938 году «Кратким курсом истории ВКП(б)» — этим репрессивным кодексом сталинизма, в котором были собраны только угодные Сталину криминально политические оценки лиц, событий и даже теорий.

Неугодный автор прежнего курса истории партии, историк Волосевич, развенчанный Сталиным в письме от 1931 года как «троцкистский контрабандист» (находить более убедительные термины было, очевидно, все затруднительней), был физически уничтожен. Да разве только один Волосевич? И когда 14 ноября 1938 года Сталин объявил «Краткий курс истории ВКП(б)» «единственным», «официальным» учебным руководством, не допускавшим «никаких произвольных толкований» основных вопросов марксизма-ленинизма и истории партии, на «обилии различных точек зрения», имевшихся в прежних учебниках истории партии, был поставлен окончательный крест.

Вот откуда берет свое начало догматизм в советской историографии. Вот откуда идет непохожесть настоящей второй мировой войны на ту, что описана в 12-томной «Истории второй мировой войны», представленной в фондах нашего районного музея экспонатом за номером 8793 (1-12). Что с того, что писалась эта история далеко не в сталинское время. Идеологическая зашоренность ее авторов видна, что называется, невооруженным глазом. Вот лишь несколько тому примеров.

Сколько людей мы потеряли в той далекой уже войне? Читаю в «Истории»: более 20 миллионов человек. Не сложно себе представить, какого труда стоило ее авторам вставить в текст это слово — «более», когда знаешь, что всего через несколько лет эта цифра будет «уточнена» на целых 7 миллионов. А сколько советских людей попало в фашистский плен? Об этом в «Истории» не говорится ни слова. И когда от того же В.П.Астафьева узнаешь, что только в 1941 году из пяти миллионов наших воинов было пленено более трех миллионов, сердце сковывает ужас: как прикажете относиться к таким сообщениям?

Рассматривая в томах «Истории» многочисленные карты, постоянно ловлю себя на вопросе: почему в них так много красного цвета? На две синие, вражеские стрелки приходится до девяти и более красных. Это — наши удары и контрудары. Но если их так много, чем тогда можно объяснить, что одна только 2-я армия Манштейна разгромила на глазах у Черноморского флота все наши армии, находившиеся в Крыму? Да что там 2-я армия, если всего двумя танковыми корпусами Манштейн умудрился дойти до Керчи и столкнуть в море три наших армии. Понимаю, что писать об этом трудно. Легче, когда под барабанный бой провозглашается: мы победили!

Да, победили, однако какой ценой? Завалили фашистов своими трупами? Залили их своею кровью? Как же трудно изживаются в нашей исторической науке невежество и авторитарность! Как трудно преодолевается монополия — на правду, на истину, на новое слово, на первопрочтение исторического источника! Как медленно мы избавляемся от мертвящих пут сталинщины, от теории и практики сталинизма!


Глава 2. Эта странная зимняя война... (1)

К середине 30-х годов в мире обозначилось два очага агрессии: один — в Восточной Азии, другой — в Европе. Один очаг составляла милитаристская Япония, другой — нацистская Германия и фашистская Италия. Были ли в мире силы, способные обуздать потенциальных агрессоров? Такой силой мог бы стать союз СССР со странами западной демократии, однако Англия и Франция не только не доверяли СССР, но и испытывали перед ним страх. Перед ним и перед возглавляемым им коммунизмом.

Этому способствовали установки XVIII съезда ВКП(б) на перенос войны в случае ее развязывания на территорию третьих стран, увеличение за их счет числа советских республик. Эти установки воспринимались как призыв к «мировой революции», к «коммунизации» Европы. Недоверие к СССР усиливала поддержка им республиканской Испании, воспринимавшаяся в мире как попытка разжечь пожар для форсирования мировой революции. Не способствовали авторитету советского руководства и массовые репрессии, развернувшиеся в стране в конце 30-х годов.

Коммунисты на Западе не могли найти приемлемых объяснений развязанному в СССР террору против своего же народа. Почему это соратники Ленина, составлявшие костяк руководящих кадров партии, оказались вдруг предателями и шпионами, да еще и «агентами германской разведки»? Как можно было доверять стране, заявлявшей себя возможным военным союзником Англии и Франции и одновременно уничтожавшей собственные военные кадры, стране, для которой даже небольшой локальный конфликт с Финляндией стал чуть ли не национальной катастрофой?

На странной войне с Финляндией следует остановиться подробнее. По-английски (-немецки, -фински и -шведски) ее называют «зимняя война», или «talisota», в нашей исторической науке укоренился термин «военный конфликт». Кто участвовал в этом конфликте? В нашей исторической науке эта война породила термин «белофинны», хотя воевали мы не с белофиннами, а с финнами, не только с белыми, но и красными, ибо если для СССР с его богатым опытом участия в приграничных конфликтах эта война могла бы вполне сойти за эпизод, то для маленькой Финляндии вопрос шел о жизни или смерти — о сохранении ею государственной независимости.

Для нас и сегодня остается нерешенным вопрос об истинных целях в той, далекой уже, войне. Что было главным — перенесение границы от Ленинграда в глубь территории или советизация соседней Финляндии, превращение ее в очередную советскую республику? Этот вопрос встал еще в 1918 году, когда Финляндия получила независимость. Именно тогда Отто Куусенен перебрался в Москву, чтобы через двадцать с лишним лет, в 1939 году, возглавить «социалистическое правительство Финляндии в изгнании».

Первый детальный план войны с Финляндией был составлен в конце марта — начале апреля 1939 года. В это время велись переговоры между СССР и Финляндией об изменении границ и возможности использования Советским Союзом полуострова Ханко. Сталин хотел не войны, а результата, но переговоры сорвались, и война сделалась неизбежной.

Уже в первый день войны было четко определено, когда взять Выборг (Винури), когда водрузить красный флаг над финским парламентом, когда выйти к шведской границе. Так бы оно, наверное, и было, если бы не громадные потери, которые понес Советский Союз. На каждого убитого финского солдата и офицера пришлось пятеро убитых и замерзших наших соотечественников. Особенно нас доставали трескучие морозы, потому что наши дивизии, особенно на первых порах, шли в атаку в брезентовых сапогах.

За несколько месяцев войны безвозвратные потери Красной Армии составили 130 тысяч человек. Каждый день войны обходился нашей стране в 1200 человек убитыми, в шесть сбитых самолетов, в 23 подбитых или сожженных танка. Война выявила все недостатки Красной Армии, и в частности то, что она скверно управлялась. Да и могло ли быть иначе после массовых репрессий, которым были подвергнуты перед этим кадры наших военных?

Как же начинались боевые действия наших войск против финнов? В октябре 1939 года к границе с Финляндией были переброшены 7-я и 8-я армии, в ноябре — 9-я, а с началом боевых действия границу пересекла 14-я армия. 27 ноября 1939 года министр иностранных дел СССР В.М.Молотов выступил с заявлением о том, что днем раньше, 26 ноября, «финская белогвардейщина предприняла гнусную провокацию, обстреляв артиллерийским огнем воинскую часть, расположенную в деревне Майнила на Карельском перешейке», в результате чего якобы погибли один командир и три красноармейца и были ранены два командира и 6 красноармейцев. Советское правительство потребовало строгого наказания организаторов этой акции. Формальный повод для объявления войны был найден.

И все же ясности с майнильским инцидентом не было: в журнале боевых действий занимавшего этот район 68-го стрелкового полка 70-й стрелковой дивизии действительно говорилось об обстреле его финнами, но приводились совсем другие цифры потерь, а в оперативных сводках и донесениях штаба дивизии, где аккуратно фиксировались сведения обо всех случайных выстрелах с той или другой стороны, и даже об обвалах землянок, об артобстреле с финской стороны за этот день вообще не говорилось ни слова.

Нас этот факт особенно интересует (или волнует) потому, что помощником начальника штаба по артиллерии 70-й стрелковой дивизии (7-я армия), дислоцировавшейся в районе Майнилы, служил наш земляк — староминчанин Василий Васильевич Петренко. В записях наблюдений финских пограничников за этот день было зафиксировано пять пушечных и два минометных выстрела, но только с нашей стороны. И вообще, как доносила наша же разведка, у финнов не было артиллерии, достаточно дальнобойной для обстрела деревни Майнила. Таковы были реальные факты.

Итак, выстрелы все же были, но только с наших позиций, и вообще стоит ли придавать им слишком большое значение, так как война все равно бы началась, были бы они или не были. Приказ о начале боевых действий против соседней суверенной страны был отдан еще за несколько дней до майнильского инцидента. В седьмом пункте приказа по 19-му стрелковому корпусу говорилось: «День перехода в наступление будет указан особо».

Третьим пунктом приказа определялась главная боевая задача корпуса — ударом в направлении кирхи Кивенаппа уничтожить противостоящие части финнов, не допустить их отхода в основной укрепленный район, развивая наступление, овладеть опорными пунктами Риихи-Сюрья, Кивенаппа, Райвола, Териоки, а в дальнейшем — Муола и Пэрк-Ярви. И так — до самой границы со Швецией.

Приказ по корпусу был отдан 23 ноября 1939 года, и до дня перехода наших частей в наступление была еще целая неделя.


Глава 3. Эта странная зимняя война... (2)

Итак, советско-финляндская война 1939-1940 годов, за которую наш земляк — помощник начальника штаба по артиллерии 70-й стрелковой дивизии 7-й армии Василий Васильевич Петренко был посмертно удостоен звания Героя Советского Союза, началась с артиллерийского обстрела финской территории с позиций, которые занимала его дивизия. Не будем гадать об истинной роли нашего земляка в развязывании той войны: для этого у нас нет никаких оснований. Прочитаем, что говорится о нем в энциклопедическом словаре-справочнике «Герои Советского Союза» в 2-х томах (М., Воениздат, т.2, 1988).

Родился Василий Васильевич Петренко 25 декабря 1909 года в станице Староминской в семье казака. Работал в колхозе и МТС. В фондах районного музея есть групповой снимок работников Староминской МТС — участников уборочной страды 1931 года. Третий справа в переднем ряду — Василий Петренко.

В том же году его призвали на службу в РККА. В 1936 году он окончил Орджоникидзевскую военную школу. Участник советско-финляндской войны 1939-1940 годов. Будучи помощником начальника штаба дивизии по артиллерии, разминировал Курносовское шоссе, сняв в общей сложности около 300 мин и открыв тем самым путь нашей танковой колонне на город Териоки. Кроме того, установил связь с оказавшейся в затруднительном положении оперативной группой армии. В одном из боев за высоту, прикрывавшую оборонительный пояс финнов, погиб смертью героя. К званию Героя Советского Союза был представлен посмертно. Вот и все — о его героической жизни и его геройском подвиге.

Скупые строки энциклопедического словаря только называют факты, а вопросы, которые при этом возникают, остаются, как говорится, за скобками. Так ли уж было надо помощнику начальника штаба дивизии добровольно, на свой страх и риск, выполнять обязанности саперов? В его ли положении было искать связь с группой армии, подменяя тем самым разведчиков? На войне, естественно, случалось всякое. И саперы могли не знать секретов финских мин, тогда как помощник начальника штаба их хорошо изучил. И посланный для организации переправы через реку Сестру полковой артиллерии, он не смог отказать им в помощи, остаться безучастным свидетелем их отчаянного положения. И задание связаться с оперативной группой армии он мог получить опять же только благодаря своей смелости и находчивости: предстояло пройти около сорока километров минированной дорогой, а он на деле доказал, что никакие мины ему не страшны. Все это так, и все же...

Непосредственный начальник Петренко, генерал-майор артиллерии в отставке Петр Филиппович Нефедов в переданных нашему музею воспоминаниях подтверждает, что Петренко был бесстрашным и неугомонным командиром. Как только попадал в какую-либо часть, которой грозила военная опасность, тут же проявлял инициативу и всячески помогал ей выйти из трудного положения. За разминирование берега реки Сестры начальник штаба его пожурил, но одновременно похвалил за проявленную инициативу и смелость, предупредив, чтобы в следующий раз он выполнял приказания, не вмешиваясь в дела саперов.

Подробнее о подвиге нашего земляка можно прочитать в очерке, написанном мною совместно с краснодарским журналистом Г.Д.Приходько для книги «Кубани славные сыны» (Краснодар, Краснодарское книжное издательство, 1997). А здесь я хотел бы привести малоизвестные или даже совсем неизвестные факты о советско-финляндской войне 1939-1940 годов.

В 50-е годы, учась в Ленинграде, я не раз участвовал в лыжных туристских походах по Карельскому перешейку, и мне доводилось своими глазами видеть разрушенные доты бывшей «линии Маннергейма». Огромные, до 40 метров в длину, почти невидимые, настолько они похожи на серые валуны, которых здесь великое множество, доты были сделаны из прочного армированного бетона, уходят на два этажа под землю, имеют толщину стен до двух метров и, как правило, увенчаны броневыми вращающимися башнями с толщиной брони в 75 миллиметров. У многих дотов крыши сильно покорежены, что свидетельствует о мощном взрыве от прямого попадания в дот снаряда. А может, это постарались наши минеры, взорвав несколько тонн тротила, чтобы вскрыть броневую башню. Сами же бетонные чудища нисколько не пострадали. Стоят, затаившись средь сосен, неприступным форпостом.

Кто такой Маннергейм, именем которого была названа эта мощная, неприступная линия, на 140 километров растянувшаяся по болотам, рекам и озерам Карельского перешейка и состоявшая из сотен бетонных крепостей, преодолевая огонь которых, полегло более 130 тысяч советских солдат? По иронии судьбы, он был офицером русской царской армии (окончил Николаевское кавалерийское училище в Санкт-Петербурге). В 1917 году получил отставку в звании генерал-лейтенанта. В 1918 году командовал правительственными, или «белыми», войсками Финляндии. В 1933 году стал маршалом Финляндии, с 1939 по 1945 год был главнокомандующим финских войск. Несмотря на почтенный возраст, энергично руководил боевыми действиями, активно участвовал в принятии политических решений.

Парадоксальна фигура этого горячего поклонника России и ярого противника большевизма, единственного в мировой истории кавалера одновременно российского Георгиевского и немецкого Железного крестов. Одинаково принадлежавший русской и финской культуре, женатый на русской женщине, маршал свободно владел русским языком, так что собственноручно составляя проект мирного договора с СССР, для верности формулировок сразу писал его по-русски.

Однако в исторической науке он прежде всего известен как автор неприступной твердыни — линии своего имени, которую финны начали возводить на направлении возможного главного удара русских еще в конце 20-х годов. Правда, вначале работы велись не очень активно, и только когда в Европе запахло порохом, а СССР предпринял попытку выторговать для себя территории на Карельском перешейке, руководство Финляндии осознало, что промедление в строительстве оборонительных позиций смерти подобно, и работы были ускорены.

Так появилась пресловутая линия Маннергейма, на прорыв которой нам понадобилось более двух месяцев. Опыт ее прорыва, добытый большой кровью, в том числе кровью нашего земляка Василия Петренко, будет успешно использован войсками Ленинградского фронта, когда летом 1944 года они за десять дней выйдут победным маршем к Выборгу. Вообще финская военная кампания явилась своего рода прелюдией к Великой Отечественной. Не случайной видится оговорка поэта Михаила Дудина, который, говоря о финской войне, вроде бы совсем не к месту вспоминает «доты немецкой работы». Это была как будто еще и не война, и смертельная опасность, которая вскоре нависнет над нашей страной, в зимней кампании 1939-1940 годов еще только-только брезжила.

Поэзия может и не говорить о причинах и целях войны, особенно если война не очень-то знаменита, и все же в ней всегда обнаруживаются настоящие озарения. В стихотворении Николая Тихонова «Саволакский егерь» война вдруг блеснула значком шюцкора на мундире молодого и красивого финна, и читатели впервые увидели лицо врага, которого убил простой ленинградский парень.

«По всей России вымерзли сады», — читаем в стихотворении другого поэта той поры Владимира Жукова и явственно чувствуем озноб, прошедший по душам людей в ту холодную зиму. Или — как в моем стихотворении «Дон Кихот», опубликованном в 8-ом томе Книги Памяти (Краснодар, Краснодарское книжное издательство, 1994): «Уезжает отец на финскую, чтоб с Отечественной не прийти...» Сколько лет еще аукаться той войне в нашей отечественной поэзии?


Глава 4. «Вставай, страна огромная...»

Международная изоляция Советского Союза объективно подталкивала его к альянсу с Германией, оформившемуся в конце концов в виде Пакта о ненападении и так называемого секретного протокола, по которому СССР в случае нападения Германии на Польшу получал право, в нарушение норм международного права, выдвинуть свои передовые рубежи обороны на 200-250 километров на запад. 1 сентября 1939 года Германия напала на Польшу, и Советский Союз тут же передвинул свои границы, прихватив чужие территории, но разве это упрочило его положение, тем более что война из локальных сразу же переросла в мировою.

Немецкое военное командование еще в 1940 году разработало план молниеносного разгрома СССР, назвав его «планом Барбаросса». К лету 1941 года на границе с нашей страной немцы сконцентрировали 190 дивизий общей численностью около 5,5 млн. солдат и офицеров, до 50 тысяч орудий и минометов, 4300 танков и почти 5 тысяч самолетов. Все знали, что война с Германией неизбежна, но никто не хотел в это верить

22 июня 1941 года гитлеровская Германия без объявления войны напала на Советский Союз. Внезапность удара поставила наши войска в тяжелейшее положение. Только в первый день войны было уничтожено около 1200 советских самолетов. В своем месте мы подробно расскажем о воздушной войне между Германией и СССР, а сейчас подчеркнем, что, несмотря на предпринятые немецким военным командованием меры, блицкриг Германии не удался. Уже самые первые пограничные сражения показали ошибочность расчета немецких стратегов на скорую и легкую победу.

Ожесточенные бои развернулись на реках Брут и Прут, под Ровно и Перемышлем. Занятый немцами Перемышль был тут же отбит и шесть суток удерживался 99-й стрелковой дивизией и 9-м погранотрядом, в котором служил наш земляк Алексей Петрович Никалюта. Тогда же развернулось крупное танковое сражение в районе Луцк-Броды-Ровно, в котором участвовал Семен Петрович Белый из поселка Рассвет. Сорок суток оборонялся героический гарнизон Брестской крепости. В музее имеется диорама «Брестская крепость» и картина «Перед последним боем» работы молодого местного художника Анатолия Чепурного. Уж не нашего ли земляка — участника обороны Брестской крепости Василия Кузьмича Зайцева — изобразил художник среди груды развалин с наганом в руках, изнеможенного, но отнюдь не покоренного, в момент максимального напряжения всех его душевных и физических сил?

Большие потери, которые мы несли на всех фронтах от Белого до Черного морей, требовали постоянного восполнения живой силы. Уже в первые три дня войны на фронт ушло более семисот староминчан, а всего за годы войны было призвано почти 14 тысяч земляков. Не вернулось с войны более 6 тысяч человек. Это каждый пятый из проживавших тогда в районе.

Староминчанин Петр Дмитриевич Назаренко был призван в армию еще до войны. Имел солидную военную подготовку, которую проводили с допризывниками инструкторы Осовиахима, имел все полагающиеся по этому случаю оборонные значки: Ворошиловский стрелок, ПВХО и ГСО. Войну встретил в местечке Жолудок Гродненской области, куда в мае 1941 года был передислоцирован, поближе к западной границе, 165-й отдельный зенитный артиллерийский дивизион, где он служил радиотелеграфистом. Первое боевое крещение получил под городом Лида, где его дивизион лоб в лоб столкнулся с немецкими танковыми и механизированными частями. Вскоре дивизион вышел из состава 143-й стрелковой дивизии, и его передали войскам ПВО Западного фронта. Впрочем, задачи зенитчиков от этого не переменились.

И было сражение под Могилевом, где нашим войскам почти на три недели удалось задержать продвижение немцев на Смоленск. И было сражение под Смоленском, где враг был остановлен уже на целых три месяца, что полностью сорвало планы гитлеровского командования на блицкриг — планы «молниеносной войны». Еще гремели бои под Смоленском, а дивизион, в котором служил Назаренко, был снят с рубежа и направлен под Вязьму для воздушного прикрытия от немецких стервятников, рвущихся к столице. Некоторое время Москва оставалась полностью недосягаемой для немецких бомбардировщиков. Во многом — благодаря войскам ПВО.

В конце ноября 1941 года приказом Наркома обороны был сформирован Московский корпусной район ПВО, Прифронтовая зона, в которой постоянно курсировал дивизион, часто меняя свои огневые позиции, приблизилась непосредственно к столице. Положение казалось критическим, однако наши части и подразделения бились с врагом до последней возможности. К 5 декабря 1941 года ценой нечеловеческого напряжения советские войска остановили мощнейшую группировку агрессора. Враг стоял буквально у стен Москвы.

В битве под Москвой отличились многие наши земляки, в том числе староминчанин Никита Петрович Корж. Первая гвардейская Краснознаменная Московская дивизия, в составе которой он служил, вела кровопролитные бои в районе Наро-Фоминска. Здесь погибли два его друга — староминчане Петр Фоменко и Александр Костенко, а Никита Петрович получил пулевое ранение правой ноги и восемь осколочных ранений в левую ногу. Домой вернулся инвалидом на костылях и с медалью «За отвагу» на груди. Более сорока лет проработал в колхозе «Большевик». В 2000 году ветерану исполнилось 95 лет, но он еще полон сил и грозится прожить до ста. Пожелаем ему долгой красивой старости.

Храбро сражались, защищая Москву, староминчане — связист В.Ф.Волков, танкист И.Т.Князев, артиллерист Д.А.Дорошенко, пехотинец И.М.Таран, политработник Г.Я.Терещенко и многие другие. Первыми их боевыми наградами стали медали «За оборону Москвы». 68 староминчан было награждено этими медалями. И когда в честь 850-летнего юбилея Москвы была учреждена памятная юбилейная медаль и было принято решение о награждении ею всех оставшихся в живых защитников столицы, грустно было видеть, что осталось их буквально считанное число.

В музее хранится более десятка писем наших земляков, написанных с различных фронтов и в различные периоды Великой Отечественной войны, в том числе в зимние дни 41-го года из-под столицы. Настроение в них, естественно, тоже самое разное. На первом этапе войны, до победы под Москвой, оно было во многом трагическое. В них часто говорится о подстерегающей военного человека опасности и даже о возможной гибели, своей или близких своих друзей. Однако не надо искать в них сознательной эстетизации смерти. Если их что-то и выделяет, так это необыкновенная простота. Простота сравнимая разве что с молчанием.

«Павлуша, я очень тебе благодарен за твое письмо от 30 августа. Из него я узнал, что братик Тиша живой, может быть, ранен, но живой. Я с утра до вечера о нем думаю. Он, когда расставался со мной под Смоленском, подошел ко мне попрощаться и сказал, что знает, что его или ранят или убьют. Он как камень мне на сердце положил, и больше я его не видел и никто мне о нем ничего сказать не мог. А тут твое письмо, где ты пишешь, что брат живой.

Все наши станичники, что служат вместе со мной, спрашивают меня, как там дома, потому что я первым получил из дома весточку. О себе сообщаю, что я жив и здоров, новостей пока никаких нет, находимся недалеко от Москвы, в деревне Андреевской. В пополнение к нам привезли новых бойцов. Мы обрадовались, думали, что из нашего края, а это саратовцы да рязанцы. Теперь это самые близкие наши товарищи. В бой они еще не вступали. По-видимому, скоро пойдем.

С тем, Павлуша, до свидания. Лишнего ничего не пиши, потому что письмо в этом случае не дойдет. Прощай, братик, будем живы — побачимся. Только бы быть живу. Мой адрес: 875-й стрелковый полк, 1-й батальон, взвод снабжения. А[ндрей] И[ванович] Сизонец».

Андрей Иванович Сизонец, 1909 года рождения, уроженец станицы Староминской, рядовой, с братом Павлом больше не встретится. Нет, он не сгинет в суровых снегах Подмосковья, вести от него перестанут приходить с апреля 1943 года. А вот его брат Тимофей (Тиша) погибнет 22 октября 1941 года под Наро-Фоминском. Как сотни тысяч его соотечественников.

В битве под Москвой, длившейся почти 7 месяцев, противник потерял более 500 тысяч человек, 1300 танков, 2500 орудий. В результате общего наступления враг был отброшен от столицы на 150-250 километров. Германия потерпела первое серьезное поражение, и это резко изменило весь дальнейший ход войны. А какие потери понесли при этом мы? Об этом — в продолжении наших заметок.


Глава 5. Прогулки по мертвому лесу

Давно это было. Шел к Москве хан Золотой Орды Ахмат со своими полчищами. Навстречу ему двигались войска великого князя Иоанна Третьего. Подойдя к реке Угре, которую издавна называют «поясом Богоматери», охраняющим Московские владения от иноземных завоевателей, татары почему-то остановились, не решаясь двигаться дальше. Так и стояли друг против друга — татары на одной стороне Угры, русские — на другой. В историю этот момент вошел под названием «Стояние на Угре».

Войска не приступали к решительным действиям, а вся Москва в это время молилась своей небесной заступнице о спасении. Молился митрополит Геронтий, молился духовник великого князя архиепископ Ростовский Вассиан. Своей молитвой они стремились укрепить боевой дух русских войск. И Богородица услышала слова молитвы.

Желая дождаться перехода татар на свой берег, великий князь приказал отступить от Угры, но враги решили, что их заманивают в западню, и тоже стали отступать. Сначала медленно, а потом все быстрее, пока не побежали что есть мочи, гонимые страхом. Так Москва была спасена, и не в первый раз, и спасли ее русские рати и заступничество Пречистой Богоматери.

А это было уже в новейшей истории. Пер к Москве немец, и только неимоверным напряжением сил удалось остановить его у самых стен белокаменной. Близость фронта создавала реальную опасность для города и при возобновлении немецкого наступления могла обернуться непоправимой бедой. Снять нависшую над Москвой угрозу мог только окончательный разгром врага на подступах к городу.

Верховное Главнокомандование подготовило план обороны Москвы, которая завершилась 7 января 1942 года блистательной победой. Наши войска не только остановили немцев, но и нанесли им крупное поражение. Однако война была в самом разгаре, и противоборствующие стороны решали слишком разные задачи. Немцы стремились стабилизировать фронт, а советское командование — развить успех. Оно приостановило строительство тыловых оборонительных рубежей и распорядилось как можно быстрее начать наступление по всему фронту. От Ладожского озера до Черного моря.

План был грандиозный, но совершенно не соответствовал реальным возможностям Красной Армии, которая не имела превосходства над противником ни на одном из стратегических направлений. На совещании в Ставке Жуков предложил усилить фронты западного направления и повести наступление прежде всего на нем, так как на других направлениях советские войска стояли перед серьезной обороной немцев и без мощных артиллерийских средств прорвать ее были не в состоянии. Между тем, достаточного запаса боеприпасов у Ставки не было.

Переубедить Сталина не удалось, и тот решился на осуществление нереального замысла. Общее наступление началось 8 января. Главный удар наносился по ржевско-вяземской группировке противника. Вначале даже удалось добиться некоторого успеха: немцы начали отходить на рубежи, которые они называли «зимними позициями». Сталин приказал отрезать пути их отхода. Однако большего добиться нам не удалось, а в начале февраля немцы остановили продвижение наших войск, нанеся ряд чувствительных контрударов.

В районе Вязьмы действовали части 11-го кавалерийского корпуса, четыре дивизии 33-й армии под командованием генерала Ефремова, группа Белова и десантники 8-й воздушно-десантной бригады. Они попытались перерезать горловину коридоров отхода немцев, однако сами оказались отрезанными от своих тыловых баз, причем без продовольствия, с пятью-шестью снарядами на орудие. Несмотря на это, Сталин был настроен оптимистично и вновь потребовал усилить темпы захлебнувшегося было наступления.

В течение двух недель советские войска продолжали наступать, но прорвать зимние позиции немцев и соединиться с отрезанными частями 33-й армии, группы Белова и десантниками так и не смогли. Верховный отдал очередной приказ, потребовав не позднее 20 апреля разгромить ржевско-вяземскую группировку противника. Из-за острого дефицита боеприпасов наши части вели атаки практически без поддержки артиллерии. Бесплодные удары обескровленных армий увеличивали наши потери, и только начавшаяся распутица вынудила Ставку перейти к обороне. Войскам, сражавшимся за линией фронта, было приказано выходить из окружения своими силами.

Много лет спустя, по местам былых боев на рубеже реки Угры прошел наш земляк Владимир Данилович Власов. Он искал здесь могилы своих родных дядей, воевавших в составе 33-й армии. Вот его рассказ об этом своем поиске:

— В своей жизни я нагляделся страшного сверх всякой меры, но увиденное мною в лесах у реки Угры, южнее Вязьмы, где в марте-апреле 1942 года ушли в безвестье вместе со всей нашей 33-й армией два моих родных дяди, потрясло меня до глубины души. Умом я понимаю, что на войне трагичны и единичная смерть, и гибель целой армии, но самым трагичным, на мой взгляд, было пропасть без всякой вести, когда от тебя не оставалось ни следа, ни пылинки, как будто и не было на земле. Разве может быть что-либо горше бесплодных потерь, понесенных по злому умыслу рока?

Три отпуска провел я в путешествии на реку Угру в поисках хоть каких-нибудь следов гибели своих дядей. Ходил по Мертвому Лесу, а во мху под ногами трещали черепа и ребра без вести пропавшей 33-й армии. Действительно, мертвый лес — ни птицы, ни зверья, ни следов звериных. Только гниль, паутина и кости. Столько человеческих костей я еще никогда не видел. Стоит батарея полковушек на добротных деревянных колесах, а вокруг — скелеты в полуистлевших валенках, с навьюченными на спины минометными плитами. Боже ж мой, неужели сюда с тех пор так никто и не заходил? В очередной свой приезд на Угру я узнал, что жителей окрестных деревень немцы попросту выбили. А может, они и сами переселились в другие края. И то сказать, кто решится бродить по лесам по трупам целой армии? И сам не пойдешь, и другим закажешь.

В этом самом Угринском лесу приключилось со мной весьма странное происшествие. В лес я входил всегда в компании провожатых, но каждый раз оказывался один у старой березы. Вокруг густой хмурый еловый лес, и вдруг — светлый березняк вроде аллеи, а сбоку, в канаве, старая береза, раздвоенная в трухлятинье. Позднее я узнал, что березняк вырос на месте бывшей дороги с кюветами. Береза стоит пообочь, а значит, растет здесь еще с военной поры.

В один из дней дождик загнал меня под самую березу. Присел я покурить, а подо мной — что-то твердое, сидеть неудобно. Порылся в трухлятине — хм — так это ж копыто, кованное легкой подковой. Кузнечная подкова, а не казенная на нарезных штифтах. Обтер ее и под дождик. А ухнали то чистые, луженые. Бог ты мой, да это ведь наше изделие, казачье. Только казаки лудили ухнали для своих коней. Значит, тут, у дороги, и лег конвой 33-й армии, вот в этом кювете и был их последний бой, это их вокруг стреляные гильзы и патроны в обоймах.

Провожатые мне сказали, что сам штаб погиб чуть поодаль. А мои дядья, наверное, полегли у этой березы. Именно здесь у меня тяжесть с души спала. Похоронил я копыто под березой, прочитал Отче наш, сколько знал тогда слов, и понял, что береза раздвоилась совсем неслучайно. Может, нога лошади ей мешала, а может, пулей росток расщепило. Как бы то ни было, но с Угры я уехал с легкой душой и дядья мне больше не снились...

О трагедии 33-й армии Владимиру Даниловичу Власову рассказал Иона Матвеевич Горобец, единственно уцелевший боец 33-й армии. Уцелел он чисто по-советски. Собрались они на прорыв человек шестьсот, кто покрепче, и двинули к своим. Из окружения вышел один Иона Матвеевич. Получил он 10 лет за дезертирство и молчал всю последующую свою жизнь в тряпочку. Сейчас он уже покойник, но не в лесу лежит, а на родовом кладбище, в окружении сыновей и невесток. На последнем своем пути к домовине. Пенсия его так и не нашла, не пошла его внукам в помощь. А в лагерях и на пересылках дядька Юня никого из старой 33-й не встретил.

Так завершилась, не достигнув поставленных целей, Ржевско-Вяземская стратегическая наступательная операция — самая кровопролитная из всех операций Великой Отечественной войны. В ходе этой операции войска Красной Армии потеряли в общей сложности 777.889 человек, доведя общие людские потери в битве под Москвой до 1.806.123 человек, из них безвозвратных — 926.244 человека. Такова была цена, которую заплатил наш народ, защищая свою столицу.


Глава 6. Окопная правда фронтовых треугольников (1)

Перед нами — письма военной поры, бесценные документы своей эпохи. На пожелтевших от времени страничках, в корявых, порою трудно прочитываемых строчках запечатлено беспримерное мужество наших земляков в сражениях против фашистских поработителей. В них — радость побед и скорбь по павшим товарищам, проклятья фашистским извергам и зов мести. В них — правда о минувшей войне.

В текущем году мы отметили 55-ю годовщину Победы советского народа в Великой Отечественной войне, подойдя к этому празднику с трепетным чувством вины перед оставшимися в живых ветеранами за то, что не можем обеспечить им достойной их подвигу жизни. А еще мы все больше осознаем, какой высокой ценой была оплачена наша победа в самой тяжелейшей из войн, какие знала когда-либо история человечества. Вот почему мы не вправе допустить, чтобы над памятью о ней взросла трава забвения.

Память и правда — вот основа неразрывной связи времен, без которой человек утрачивает чувство кровного родства со своим народом, своей землей, теряет ответственность за судьбу страны, становится глухим к ее надеждам, болям и радостям. Эту память и эту правду доносят до нас письма наших отцов и дедов — участников Великой Отечественной войны. Письма с войны и о войне, они оберегают нас от беспамятства. В них — суровый укор разного рода фальсификаторам, отказывающим нашему народу в патриотизме, мужестве, воле к победе. Развернем фронтовые треугольники, вчитаемся в выцветшие строки, и мы без труда убедимся в этом.

«30.04.43 г. Здравствуй, родная подруга Наташа! В письме за 28.04.43 г. я не смог написать всего задуманного и решил продолжить разговор отдельным письмом. Некоторые люди боятся за свою шкуру и трусят, когда осложняется обстановка и на горизонте вырисовывается опасность, разменивают свое достоинство на мелкую монету и, таким образом, вольно или невольно помогают врагу. Это — отбросы общества, подонки, предатели.

В станице Степной, пишет моему товарищу Манцизову его сестра, нашлась некая сволочь, вышедшая замуж за фрица только потому, что ее начали преследовать за мужа — советского военнослужащего. Она предала своего друга, проливающего свою кровь за родной край, за жизнь и счастье советских людей. Она предала своего ни в чем неповинного маленького ребенка, который вовсе не собирался родиться немецким рабом. Она предала свой родной очаг, свой родной край, деды и прадеды которого не завещали своим внукам и правнукам отдавать свою землю кому бы то ни было, к примеру, в звериные лапы немецко-фашистских поработителей...»

Это письмо Александра Ефимовича Бондаренко. До войны он работал заведующим районным отделом народного образования, за свой педагогический труд был награжден орденом «Знак Почета». На войне стал летчиком-истребителем. Типичная судьба фронтовика. Типичное фронтовое письмо.

«...До войны, в мирной жизни, каждый из нас исполнял свой гражданский долг в зависимости от глубины своего сознания, и среди окружавших меня людей я вовсе не выделялся твердостью воли. Мирная жизнь, несмотря на множество переживаний, не отпечатывала в моей душе столь же рельефно, как война, чувства любви и преданности Родине, священного долга перед нею. Но как только первые вражеские бомбы упали на нашу землю, ранили и убили первых наших людей, разрушили достояние их честного кропотливого труда, острота боли и священного чувства ответственности за ее судьбу как никогда резко ощутилась в сердце, как спазм подошла к горлу. И святое слово «Родина» кровью запеклось в моем сердце.

Когда меня захватило это острое чувство, я как бы изменил свой характер, поведение, сосредоточил свои силы и способности на военном деле и этим усилил свою волю. Когда-то я запоем читал интересные книжки, отказывая себе в еде и питье, используя, кажется, каждое мгновение времени. Теперь же думаю лишь о том, как разгромить ненавистного врага, для чего в сравнительно короткое время научился летать на самолете-истребителе, подниматься на нем на высоту нескольких километров и делать сложнейшие манипуляции, что, конечно же, потрудней, чем чтение интересных книг.

Совершаю боевые полеты, и в душе моей возникают такая радость и такая гордость, что, кажется, сам, своими руками, взял бы и раздавил этого огромного, гадкого и ненавистного врага. Я не знаю предела ненависти к нему, и это, естественно, убивает страх самосохранения. Я с удивлением вспоминаю, как когда-то мы уходили с тобой ночью из дому, гуляли по спящей станице, и половину пути провожал тебя я, чтобы ты не боялась, а половину пути провожала меня ты. А вот сложность воздушных манипуляций своим самолетом меня совсем не пугает. Наоборот, душу гнетет стыд, что не довелось быть участником освобождения родного края из-под ига проклятых немцев. Всеми своими делами и помыслами я на службе любимой Родине, а вы, мои родные, самое ощутимое место ее благородного тела и щедрой души. Это моральное отображение сегодняшнего моего бытия...»

Не правда ли, очень искреннее, очень исповедальное письмо. Ровно через три месяца он погибнет в одном из воздушных боев на Кавказе, но сейчас, предавая свои мысли бумаге, он совсем не думает о возможной смерти, а всеми своими мыслями стремится к милому его сердцу образу. Читаем его письмо, и перед нами встает большой жизнелюб, искренний патриот своей Родины. Любовь к Родине, патриотизм были главными чертами, наиболее характерными качествами наших воинов, и именно эти черты и качества явились важнейшим источником нашей победы над фашизмом.

«...И еще об одном хотел бы тебе сказать. В это тяжелое время, когда многие тысячи советских семей разбросаны по тылам, будучи эвакуированными или просто бежавшими от ужасов и бедствий, вызванных военными действиями, письма играют огромную роль в розысках друзей по службе. Вот почему разъезжающиеся по другим частям и фронтам мои друзья и товарищи с целью установления связи со мной будут писать тебе, Ниночка, письма, так же как и я буду писать их родным и знакомым, устанавливая связи и сообщая об их судьбе. Не считай за лишнее бремя отвечать на такие письма — это благородный долг взаимности. Любое письмо из тыла на фронт равно помощи раненому в бою.

Одновременно будь осторожна, не отвечай незнакомым на всякие вопросы о себе и обо мне, предварительно не посоветовавшись со мною или с кем-либо из близких по работе, службе и родству. Писать тебе, возможно, будут Володя Трахов, Миша Гребнев, Толя Шкуратный, Игнатий Фед[орович] Конов, Василий Ф[едорович] Белоусов, Манцизов. На их письма прошу отвечать без всякой опаски.

Вот, кажется, и все, что я задумывал написать тебе в своем письме от 28 числа, начал писать в письме от 30-го числа, а заканчиваю ввиду стечения независящих от меня обстоятельств только 1.05.43 года. Сегодня утром, по счастливому совпадению — в праздник 1-го Мая, получил от тебя долгожданное письмо, ответ на которое требует обдуманности, и я дам его завтра в следующем своем письме. А пока обнимаю и крепко тебя целую. До счастливого свидания. Целуй за меня деток. Остаюсь жив-здоров — твой Александр».

Мы не знаем, было ли написано обещанное им письмо, но живым и здоровым ему оставалось находиться совсем недолго: 28 июля 1943 года летчик-истребитель А.Е.Бондаренко погиб смертью героя. Шел третий год войны, и впереди нас ожидали по-прежнему большие потери. Но когда я слышу ханжеские рассуждения о чрезмерно высокой цене Победы, я не могу их признать ни умом, ни сердцем, даже если они и выдаются за истину в последней инстанции. История не признает сослагательного наклонения, но давайте зададимся простым вопросом: что было бы с нами, с нашей страной, что было бы с миром, если бы защищавшие Москву, Ленинград и Сталинград мой или ваш отец думали не о Родине, а о себе, считая свою жизнь слишком чрезмерной платой за ее свободу и независимость? Об этом кощунственно даже помыслить.


Глава 7. Окопная правда фронтовых треугольников (2)

В ноябре 1974 года следопыты Староминского Дома пионеров получили письмо от жительницы станицы Слынько (Кононенко) Марии Яковлевны, в котором она просила помочь ей найти своего мужа, поиск которого она безуспешно вела с 1945 года. Последнее письмо от него было из-под Кущевской. Служил он в артиллерии. Вместе с ним служил староминчанин Яков Иванович Пыдык.

«Мне очень хотелось бы знать, — писала Мария Яковлевна, -где могила моего мужа, при каких обстоятельствах он погиб, поговорить с его однополчанами». Увы, узнать удалось немногое. Григорий Григорьевич Кононенко, 1914 года рождения, уроженец станицы Староминской, до войны работал в редакции районной газеты «За коммунизм». На фронт ушел 20 сентября 1941 года. Участвовал в боях под Таганрогом и Ростовом. Последнее письмо от него пришло в январе 1942 года. После войны было получено извещение, какие приходили тогда в больших количествах, — пропал без вести.

К сожалению, письмо сохранилось не полностью: ни адреса, ни номера части, ни отметок военной цензуры. Тем не менее, оно интересно как живое свидетельство первых месяцев войны. Шел декабрь 41-го, и война громыхала уже на подступах к родному дому.

«8 декабря 1941 года. Здравствуй, дорогая жена Маруся! Вчера вечером получил от тебя письмо, за которое очень благодарю. Передаю тебе пламенный красноармейский привет.

Дорогая Маруся! Какая охватывает радость, когда тебя на каждом шагу подстерегает опасность, и вдруг тебе приносят письмо, и ты узнаешь о положении дома. После выезда из Саратовки получил от тебя сразу два письма. Одно ты написала 21 октября, а второе — 20 ноября. Почему они находились в одном конверте, мне непонятно.

Я приглашал тебя, чтобы ты приехала ко мне в Кущевку (тогда это было еще возможно). Передал свое письмо с женами красноармейцев, и они должны были тебе рассказать, где я нахожусь. Да и в письме я, кажется, ясно написал о своем местонахождении, а ты почему-то обижаешься.

Но теперь, милая, в гости ко мне ехать не придется, мы уже далеко от дома, и постоянного адреса нет. До взятия немцами Ростова до нас от Староминской было всего 100 с лишним километров, а теперь значительно дальше.

У меня сейчас в кармане лежит письмо, которое я написал тебе больше недели назад, и все не имею врзможности переправить его в связи с постоянными переездами. Жизнь наша, красноармейская, такая, что не знаешь, где будешь завтра. Да что там завтра, когда не знаешь, будешь ли жив через час, или нет. Вчера, например, в 4 часа утра, во время водопоя лошадей был убит бомбой с самолета мой лучший товарищ Яков Иванович Пыдык. Теперь из Староминской я остался один.

Смерть наших товарищей взывает к мести, призывает нас к еще большему сплочению для разгрома кровавого фашизма, и я обязательно отомщу за своего дорогого друга. Кто-то, возможно, вот так же отомстит за меня.

Маруся! Ты пишешь, что у вас в колхозе выдают зерно и семечки на трудодни. Что ж, это хорошо. Раз есть зерно, значит, не будете голодать, значит, можно будет приобрести для себя все, что нужно...»

На этом письмо, к сожалению, обрывается. Вот так же неожиданно обрывались и сами человеческие жизни. В извещении Староминского райвоенкомата от 15 января 1945 года на имя Пыдык Дарьи Давыдовны (Красноуманский переулок, 14) читаем: «Ваш муж, Пыдык Иван Яковлевич, находясь на фронте, погиб 7 декабря 1941 года. Похоронен на станции Маржава». Как видим, «похоронка» опоздала более чем на три года. Почти на всю оставшуюся войну.

А на фронт уходили все новые партии староминчан, порой совсем еще мальчишки. Тридцать два выпускника средней школы номер 1 пришли в мае 1942 года с заявлениями в военкомат прямо из-за школьной скамьи. Судьба этого выпуска весьма показательна. Ивана Варавву и Николая Веленгурина война пощадила, и они, хотя и с ранениями, живыми вернулись домой. Один стал известным поэтом, другой — известным литературоведом. Двенадцать их однокашников с войны не вернулись, и среди них Алексей Коротун, автор рукописного школьного альбома, собственноручно изготовленного и подаренного им в день выпуска, 30 мая 1942 года, любимой учительнице Серафиме Антоновне Титаренко. Сейчас этот альбом хранится в нашем районном музее.

Гриша Федосеев окончил школу в 41-м. Это был пятый выпуск средней школы номер 1 и первый выпуск классного руководителя С.А.Титаренко. С фотографии смотрит на нас красивый парень в курсантской форме. Томится молодой лейтенант в ожидании приказа об отправке на фронт, понимает, что это будет не курортная Грузия, и все же рвется на огневые позиции. Читаешь его письмо и понимаешь, что разделение на фронт и на тыл было тогда во многом условное, потому что передовая была везде, проходила она через сердце каждого советского человека.

«6 мая 1942 года. Грузия, Телави. Здравствуйте, дорогие мои мамочка, Маруся, Леня! Наконец-то я узнал, что дома все благополучно. Теперь хоть немного успокоюсь. Вот только папино молчание меня сильно тревожит. Не могу ничем его объяснить и только уповаю на лучшее.

Фотографии я вам уже выслал, как только узнаю, что дошли, вышлю еще. Сам я не фотографировался, так как на то время у меня не было нужной гимнастерки, а брать ее у знакомого лейтенанта было как-то неудобно. Вот как обмундируюсь — тогда видно будет. Но нам, вероятно, выдадут обмундирование не такое новое. Впрочем, все равно.

Ждем приказа, думаем об отъезде на фронт. Знаешь, Маруся, как здесь зацвели сады. Черешни и персики уже отцвели. Какая красота! Вообще на фрукты урожай должен быть хороший. Однако надо от этой красоты уезжать. Когда все оформится, телеграфирую.

Первое мая провел в карауле. Это был, по словам комиссара, последний наш предвыпускной караул. Несли его отлично. Вообще майский праздник прошел прекрасно. Играл оркестр, проводился строевой смотр. Вечером демонстрировались хорошие картины «Ленин в Октябре», «Музыкальная история», «Салават Юлаев». Скорее б только на фронт...»

Далее в письме шли приветы многочисленной родне, давались советы жить спокойно, о нем не беспокоиться, ни в чем себе не отказывать. Письмо адресовалось маме — Федосеевой Харитине Григорьевне (ул.Курганная, 15). Обратите внимание на его безмятежный тон: молодой лейтенант готовится к выпуску, стоит прекрасная весенняя погода, до отправки на фронт еще целый месяц, до занятия родной станицы немцами — четыре месяца и восемь — до рокового смертного часа.

И еще несколько слов о выпускниках 41-го года. Одновременно с Гришей Федосеевым в военные училища были направлены Марк Янков, Петя Кияшко, Коля Бадякин, Петя Таран и другие. Николай Николаевич Бадякин стал профессиональным военным — полковником, кандидатом военных наук, доцентом, преподавателем военной академии имени М.В.Фрунзе. Окончивший вместе с ним одно и то же училище Петр Александрович Таран, пройдя всю войну и закончив ее в боях с Японией, в мирное время работал горным инженером, научным сотрудником НИИ «Гипрошахт» в городе-герое Туле. Гвардии старший лейтенант Петр Иванович Кияшко погиб смертью храбрых в самом конце войны, в марте 1945 года в Польше. Лейтенант Марк Ефимович Янков пропал без вести в начале 43-го года.

После окончания училища Марк был назначен командиром взвода, принимал участие в ожесточенных сражениях под Ленинградом. Домой, на Кубань, шли полные веры в победу письма, но в конце 42-го переписка вдруг оборвалась. Последним было письмо от его боевого товарища Федора Матвеевича Сиряченко: «Видел я его с пробитой тремя осколками грудью, убитым. В силу того, что шел наступательный бой, принять участие в его похоронах не мог. А вскоре после этой нашей последней встречи и сам был тяжело ранен и отправлен в госпиталь».

«Похоронка» на него так и не пришла, и лишь после официального запроса районного музея в Москву от главного управления кадров Министерства обороны пришел ответ о том, что командир взвода 55-й стрелковой дивизии лейтенант Марк Ефимович Янков погиб 19 января 1943 года и похоронен в деревне Горбы Лычковского района Ленинградской области. Запрос был сделан уже в наше время, и поскольку основные списки староминчан, погибших на фронтах Великой Отечественной войны, составленные для краевой Книги Пямяти, были на то время сверстаны, сведения о М.Е.Янкове в них не попали. Они приведены в дополнительном списке Книги Памяти.


 

Глава 8. Окопная правда фронтовых треугольников (3)

 

Сколько их полегло на фронтах войны — безусых еще мальчишек? Однако хоть и были они по возрасту совсем еще мальчишки, вели себя вполне по-взрослому, по-мужски, а значит — мужественно.

А разве не мужественно вели себя их матери, знающие, как рвутся на фронт их сыновья, многие — навстречу своей погибели? А жены, молодые, недолюбившие еще в своей жизни женщины, узнававшие о гибели своих мужей из писем их боевых товарищей, на всю жизнь остававшиеся вдовами с малолетними детьми на руках?

В 8-м томе краевой Книги Памяти с поименными списками погибших в боях староминчан составители тома поместили два моих стихотворения, одно из которых я посвятил своему отцу, участнику Великой Отечественной войны Андрею Ивановичу Широкобородову, а другое — простой староминской женщине, колхознице колхоза «Красное Знамя» Клавдии Васильевне Яценко. Вот это стихотворение.

Поля песню запевала,
Зачинала вдовий плач,
И слезами запивала
Огнедышащий первач.
Начинала не с начала
И вела не до конца,
И внимали ей с печалью
Бабьи чуткие сердца.
«Мягко стелется солома,
Жестко спать на ней одной.
Не лови меня на слове,
Синеокий сокол мой.
Разве взвесишь на безмене
Беды-горести свои?
Не казните нас в измене,
Непришедшие с войны».
А сама прокуковала
Век соломенной вдовой,
Никого не приковала,
Своего ждала домой.

Во вступительной статье этого тома я привел письма наших земляков с фронтов Великой Отечественной войны, которые как бесценные реликвии хранятся в районном народном музее. В том числе — строки из письма однополчан Дмитрия Максимовича Яценко к его жене Клавдии Васильевне Яценко. Приведу его здесь полностью.

«Здравствуйте, Клавдия Васильевна. Пишут Вам из части, где находился Ваш муж Дмитрий Максимович Яценко. Мы были с ним во взводе конной разведки. Были вместе и на формировке, и на фронте. Вместе ходили за «языком», за что он был награжден орденом Красной Звезды.

И вот пошли мы все в наступление. Он был впереди, корректировал минометный огонь. Вражеская пуля попала ему в голову. Мы его положили на плащ-палатку и сразу же понесли в санчасть. Когда несли, он был еще жив, но через полчаса скончался.

Хоронили мы его всем взводом. Могилу вырыли хорошую и положили порядком, как и нужно хоронить. Весь взвод дал на прощанье два залпа из автоматов. За смерть Вашего мужа мы отомстили: в ту же ночь снова взяли «языка». До свидания. Пишите нам письма. Потому что наш взвод так и считается «взводом Яценки».

Дмитрий Максимович Яценко, 1915 года рождения, командир конной разведки, погиб 15 сентября 1943 года под Ельней. Вдова его, Клавдия Васильевна Яценко, всю жизнь проработала в колхозе «Красное Знамя», воспитала сына Валентина Дмитриевича, имеет трудовые награды. Познакомился я с нею при составлении Книги Памяти. Стихотворное посвящение она приняла с благодарностью, а вот имя в нем попросила заменить. Так в стихотворении появилось русское имя Поля.

...С Федей Булатецким мы были соседями по улице: наши дома стояли через дорогу. Феди не стало, когда я и его младший брат Володя пошли в первый класс. Федя погиб, освобождая Крым.

Вот что сообщили Фединой маме, Анастасии Трофимовне Булатецкой, об обстоятельствах гибели ее сына командир подразделения старший лейтенант Дадунашвили, лейтенант Бурчаков, старшина Борзенков, рядовые Макаров, Кулешов, Бурлаков, Жучков, Вапидин (письмо от3 июля 1944 года):

«Уважаемая Анастасия Трофимовна! Ваш сын Федя, а наш лучший боевой товарищ и младший командир, был отличным воином Красной Армии. Он отважно сражался против врагов человечества — немецких фашистов — за счастье и свободу своего народа, за счастье многих матерей и отцов. В боях за освобождение Крыма от немецких варваров он погиб смертью храбрых.

Мы похоронили его со всеми почестями. Мы хорошо знаем, что потеря сына для Вас — это большая беда. Знайте, дорогая наша мамаша Анастасия Трофимовна, что мы уже отомстили за смерть Феди и будем мстить еще. Память о Вашем сыне будет вечно жить в наших сердцах, а наш народ никогда не забудет героев, павших на полях битвы за счастье своей любимой Родины. Желаем Вам, дорогая Анастасия Трофимовна, здоровья и долгой жизни. Примите наш горячий привет от всех товарищей Вашего сына».

У Анастасии Трофимовны и Владимира Григорьевича Булатецких была большая и дружная семья. Владимир Григорьевич был призван на фронт 25 июня 1941 года, прошагал дорогами войны от Кубани до столицы Болгарии — Софии и, хотя вернулся с войны невредимым, вскоре ушел из жизни, и детей — пятерых дочерей и сына Володю — поднимала на ноги одна Анастасия Трофимовна. Впрочем, наш рассказ сейчас не обо всех Булатецких, а только о погибшем Федоре.

Родился он в Староминской в 1924 году. Окончил неполную среднюю школу номер 2, а затем школу ФЗО в Новороссийске. В армию был призван летом 1942 года. Воевал во взводе ПТР (противотанковых ружей) в 900-м горнострелковом полку 3-го горнострелкового корпуса. Был командиром отделения. Похоронен в Балаклавском районе, на восточной стороне высоты 212,1.

Сохранилось два письма от Федора: одно на почтовой карточке, посвященной 25-летию Красной Армии (1918-1943), другое — обычный фронтовой треугольник. В первом он обращался к маме, сестрам и братику Вове, передавал им горячий красноармейский привет, обещал, что будет живой и немцев из Крыма обязательно выгонет.

Второе — не такое скупое, как первое, и я приведу его полностью:

«31.05.43 г. Добрый день или вечер, родные мамаша, сестрицы Оля, Дуня, Клава, Рая, Люся и братик Володя, передаю красноармейский привет бабушке и тете Вере. Сообщаю, что я жив-здоров до которого часу, чего и вам желаю в вашей жизни, то есть всего наилучшего.

Сейчас, мамаша, я на самой передовой. Письмо пишу в окопе под грохот пушек и треск автоматов. Здесь уже 2-й месяц. Недалеко от того места, где учился работать киркой и лопатой. А сейчас здесь бьем фрицев.

Здесь их мало осталось, но мы поставили перед собой задачу и этих спихнуть в море купаться. Как только выбьем немцев и я останусь жив, обязательно забегу домой, когда будем ехать на переформировку. Письма от вас сюда почему-то не доходят, за год не получил ни одного письма, а вам писал, сколько у меня бумаги было. Напишите все по разу, и сразу получится семь писем. До свидания».

Из письма товарища Федора Булатецкого — Н.К.Иваницкого — сестре погибшего Оле:

«...На днях я поимел счастье получить от тебя большое письмо, но оно для меня было не в радость, потому что каждый день вспоминаю о своем погибшем друге. Также и мое письмо вас не обрадует. Сообщаю за вашего Федю. Убит он 9 мая 1944 года под селом Каран, похоронен в районе Балаклавы. Убит на моих глазах, потому что мы шли с ним в разведку. Он впереди, и я.

Для меня он был очень хороший друг, и теперь у меня нет такого соседа, как Федя. Я сейчас стою в одном километре от его могилы, а вчера был на кладбище. Там в одной могиле они похоронены все вместе — самые сержанты. Федя награжден за Керчь орденом Отечественной войны. До свидания».

Такие вот скорбные письма. С трудом разбираются отдельные фразы, но мы их должны обязательно разобрать. Даже если время и вытравило из наших сердец былую боль, память о былом не должна померкнуть. Письма с войны помогают нам сохранить эту память. Помогают вести свою войну — войну с забвением.


Глава 9. На конях против танков

Ежегодно, в начале сентября, казаки Староминского казачьего общества ездят в Крымский район для участия в панихиде по погибшим казакам-землякам. Погибли они в неравном бою с горцами 4 сентября 1862 года, уже под конец Кавказской войны, когда на казачьем кордоне Липки в глухом Наберджаевском ущелье скопищу воинственных абреков числом в три тысячи человек мужественно противостояла горстка казаков в составе тридцати пяти человек во главе с начальником кордона сотником Горбатко. Это по ним здесь справляются так называемые Липкинские поминовения.

В последние годы, помимо Липкинских поминовений, усилиями казаков Кубанского казачьего войска возрождены также Тиховские и Даховские поминовения, а с 2000 года — и поминовения казакам 4-го гвардейского Кубанского кавалерийского казачьего корпуса, погибшим под Кущевской во время знаменитой конной атаки 2 августа 1942 года. Вспомним, как это было.

...Взлетела сигнальная ракета, и в атаку пошли два полка 13-й кубанской кавалерийской дивизии. До позиций немцев было полтора километра. С полкилометра казаки шли рысью в конном строю, затем двинулись лавиной. В общей сложности полторы тысячи всадников.

Немцы неприятностей не ждали, атака оказалась для них неожиданной, хотя они и располагали на оборонительных позициях и артиллерией, и даже танками. Итак, всадники против танков. Прозвучала команда: «Шашки вон!», засверкали клинки, и началась рубка. Немцы открыли шквальный огонь. Многие наши казаки погибли под копытами своих же коней. Но остановить лавину было невозможно.

Врага обуял панический страх, и он начал отступать. Трупы фашистов усеяли окрестные поля на глубину в десять километров. В результате этой знаменитой атаки продвижение врага было задержано на четверо суток. А сама атака вошла в военные учебники как пример удачно спланированной и точно осуществленной военной операции. Именно после этой атаки корпус стал называться 4-м гвардейским.

В дневнике, найденном у одного из немцев, можно было прочитать: «Одно воспоминание о казачьей атаке повергает меня в ужас. Казаки — это какой-то вихрь, который сметал на своем пути все препятствия и преграды. Мы боимся казаков, как возмездия Всевышнего...»

Однако и наши части понесли большие потери. Со временем в честь погибших в этом бою казаков был воздвигнут величественный памятник. Он взметнулся в высь рядом с автодорогой Ростов — Краснодар. Со всех сторон видна возвышающаяся на холме мощная фигура верхового казака, мчащегося на коне, может статься, в последнюю в своей жизни атаку. Все, кто бывает на этом священном месте, и стар, и млад, обязательно склоняют свои головы с думой о геройстве воинов-казаков: память сердца — она для каждого из нас свята.

В неполные восемнадцать лет, прямо со школьной скамьи, ушел добровольцем на фронт староминский казак Иван Варавва. Первый свой бой принял в пыльном горячем августе 42-го под Кущевской. Затем были бои на Голубой линии. Сохранились свидетельства очевидцев, как при ее прорыве, в районе высот у станицы Крымской, командующий фронтом генерал Петров, наблюдавший в бинокль разведку боем, лично представил всех отличившихся к высоким правительственным наградам. Среди награжденных орденом Красной Звезды был Иван Варавва.

Однако, как это нередко случалось на войне, награда затерялась, и свой орден Варавва получил только спустя 25 лет после Победы. В прошлом минометчик, стрелок роты автоматчиков, а ныне известный поэт, он получил его из рук станичного военкома. Об этом сообщил в 1979 году журнал «Советский воин», опубликовавший подборку военных стихов поэта.

Варавва пришел в советскую поэзию прямо с войны, и война надолго, если не навсегда, вошла одним из основных мотивов в его творчество. Характерной чертой его поэзии является ее жизнеутверждающее начало. Трудовой подвиг сегодняшнего дня стоит в ней в одном ряду с подвигом в годы Великой Отечественной войны. И, напротив, из войны, из недавнего нашего прошлого, он нередко совершает экскурсы в события давней отечественной истории. И тогда в его стихах явственно слышатся былинные, эпические мотивы.


     Ветер, ветер —
     Недоброе небо, —
     Взбушевалась ковыльная даль.
     В тучах солнце колышется слепо,
     И поля покрывает печаль.
     Кони ржут на курганах унылых,
     А внизу, накликая грозу,
     Печенежские сдвинулись силы,
     Зубья копий держа на весу.
     Только идолы стонут, безмолвны,
     Над ковыльностью лики подняв,
     И встает пред дружиной комонной
     Весь израненный князь Святослав.
     Святослав...
— Эй вы, ратники-други!
     Встанем грудью к врагу, как один.
     Еще звонки мечи и кольчуги, —
     Значит, Русь посрамить не дадим.
     И стонать под врагом ей негоже —
     Как в неволе ей сеять и жать?
— Там, где ты свою голову сложишь,
     Там и нашим на травах лежать.
  ...Други спят в каменистой постели,
     Только время не стерло их след.
     Только идолы вдруг потемнели,
     Ведь прошло уже тысячу лет.
     Ветер, ветер,
     Недоброе небо, —
     Взбунтовалась пшеничная даль.
     В тучах солнце колышется слепо,
     И поля покрывает печаль.
     Пушки бьют по курганам унылым.
     И опять, накликая грозу,
     Подступают фашистские силы,
     Автоматы держа на весу.
     И опять в этом поле бывалом,
     Где раскинут был княжеский стан,
     Под развернутым знаменем алым
     Кликнул клич молодой капитан.
     И схлестнулись две крепкие стали,
     На куски разломав тишину.
     Кровь утерли с лица,
     Устояли!
     Словно предки тогда,
     в старину.

Если бы мне было предоставлено право отобрать у поэта одно-два стихотворения для антологии военной поэзии (военной не по времени их написания, а по тематике), я бы обязательно выбрал «Разведку». Это стихотворение имеет не только тот же поэтический размер, что и предыдущее, но даже начинается практически теми же словами. Правда, настрой у этого стихотворения совсем иной, совершенно другой камертон. Там в одном ряду стоят ветер и недоброе небо, здесь же ветер — это солдатское счастье. Счастье, потому что только в пляске поднятой им ледяной пурги можно затеряться, спастись от вражеской пули идущим за языком автоматчикам.

А еще я бы выбрал его «Две жены». Про «нашу Нату из санбата и радистку Шаргию». Написанное с лукавинкой и добрым юмором, это стихотворение говорит о самом святом и благородном, что было в годы войны — фронтовой дружбе парней и девчонок. О дружбе, демонстрировавшей самые чистые отношения между полами, какие были когда-либо воспеты поэтами.

Говоря об этом стихотворении, другой наш поэт, Николай Доризо, в своем предисловии к сборнику стихов Ивана Вараввы «Соколинная степь» писал, что во всей мировой поэзии о войне вряд ли можно обнаружить ситуацию, подобную той, что подметил Варавва. Он увидел в нем поэзию святых отношений, поэзию удивительного благородства человеческих чувств, которые были свойственны солдатам нашей армии, «самой благородной и самой справедливой армии за всю историю человечества». С этой оценкой нельзя не согласиться.


Глава 10. В воздухе над Кубанью (1)

В 1994 году художник-земляк Анатолий Николаевич Чепурной, проживающий нынче в городе Кронштадте, передал в дар музею коллекцию моделей самолетов периода второй мировой войны, на основе которой мы открыли постоянно действующую экспозицию «Великая война в миниатюрах». Между мной и Анатолием Николаевичем завязалась оживленная переписка. Я сообщал ему о работе, которую мы проводим в связи с новой выставкой, он делился творческими планами. В одном из писем сообщил, что продолжает и дальше собирать экспонаты для родного музея.

«Большое спасибо, что нашли для меня книгу «Асы люфтваффе». Книга мне нужна для работы над новой коллекцией, которую я готовлю для вашего музея. Недавно достал модель «Лайтинга» и сделал копию машины, на которой летал французский летчик-писатель Антуан де Сент-Экзюпери. А еще сделал «Томагавк», на котором воевал и был сбит советский летчик А.С.Хлобыстов (на его счету более 30 фашистских самолетов). Я так заразился этой работой, что решил собрать как можно больше моделей самолетов известных, а порой и малоизвестных, но не менее героических асов. Я говорю о советских летчиках, но будут в коллекции и самолеты немецких асов, и самолеты стран-союзниц СССР и саттелитов Германии. Эти самолеты для меня не просто модели, я вижу за ними живых людей. В основном интересуюсь авиацией, воевавшей в небе Кубани.

Хочу надеяться, что новая коллекция будет намного богаче предыдущей. Коллекция пополняется медленно, и не только из-за дороговизны моделей, но, в основном, из-за длительного поиска информации о том или ином асе. Перерываю все книжные магазины Питера, в библиотеках меня уже встречают, как завсегдатая. Охотно помогают мне в клубе коллекционеров, созданном в Питере еще в 1953 году. Словом, работа хоть и медленно, но продвигается. Думаю, к следующему своему приезду в станицу я ее завершу».

«Следующий» его приезд в Староминскую пришелся на юбилейный 2000 год. Анатолий Николаевич сдержал свое слово и привез с собой более шестидесяти новых моделей военных самолетов. Вместе с ним мы оформили новую экспозицию, заняв под модели две специально сделанные по этому случаю стеклянные витрины. Назвали новую выставку «Асы второй мировой войны», посвятив ее 55-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне. И хотя в ней нет моделей самолетов, на которых летали во время войны летчики-староминчане, хочется рассказать о ней подробнее, так как сама эта выставка — это тоже история. История щедрости и бескорыстия. История горячей любви к своей малой родине.

...Слово «ас» пришло в наш словарь с французского языка. Ас — это высококлассный по летному и боевому мастерству летчик, мастер воздушного боя. Насколько грозные асы противостояли нам в Великой Отечественной войне, можно судить хотя бы по такому факту. Из протокола допроса пленного немецкого летчика Эриха Хартманна мы знаем, что летать он начал с 7 лет, а в 14 лет был уже летчиком-инструктором. «Ни один выходящий на бой, — свидетельствовал Хартманн на допросе, — не может побеждать, как бы опытен он не был, сражаясь деревянным мечом. Очень многое здесь зависит от оружия. Мне повезло: с первого боя я сражался при помощи наиболее грозного оружия воздушной войны — истребителя Ме-109...»

Итак, дальний истребитель «Мессершмитт» Ме-109F. Эскадра «Мельдерс». Кубань, 1943 год. По знаку на фюзеляже определяем, что самолет принадлежал командиру эскадрильи. Им был майор (1944) Герд Баркхорст, воевавший на Восточном фронте, дослужившийся до полковника (1945) и имевший 301 победу. Это второй показатель после показателя лучшего аса второй мировой войны Эриха Хартманна, имевшего на своем счету 352 победы (победа немецким летчикам засчитывалась не за сбитый самолет, а за мотор, то есть сбитый в бою четырехмоторный бомбардировщик шел за четыре победы).

Есть в нашей экспозиции и модель самолета Ме-109F, принадлежавшего В.Мельдерсу — первому пилоту люфтваффе, одержавшему сто побед. Всего на его счету было 115 побед. Могло быть, наверное, значительно больше: Мельдерс погиб в авиакатастрофе в первые месяцы войны. Его именем была названа 51-я эскадра, воевавшая, в частности, в небе Кубани.

На таком же самолете — Ме-109F — воевал над Кубанью технический офицер 3-й эскадры «Удет» К.Х.Лангер (72 победы). На «Фоке-Вульфе» ФВ-190A летал командир 1-й эскадры В.Озау (128 побед). После его гибели (1943 год) эскадра также была названа его именем. Я перечисляю только асов, воевавших в небе Кубани и самолеты которых представлены моделями в нашей выставке.

Из других немецких асов, воевавших в небе Кубани, назовем майора Вальтера Новотны (250 побед), майора Эриха Рудорфера (86 побед в небе над Англией и 136 побед на Восточном фронте), полковника Ганса Ульриха Руделя (500 подбитых танков). Первый летал на Ме-262. В роковом для него воздушном бою в один из моторов его самолета попала птица, и Новотны стал выходить из боя на одном двигателе. В этот момент он был атакован и сбит. Было ему 22 года.

Известность Новотны получил не только своими победами в воздухе, но и своим скандальным письмом к Гитлеру с протестом против расстрела 47 советских летчиков, пытавшихся бежать из немецкого плена. Летчики люфтваффе бравировали своей кастовостью, признавали противника только в небе и не считали его за противника на земле. С известным шиком воевали не только немецкие, но и советские летчики. Было в моде рисовать на фюзеляжах разного рода устрашающие знаки, делать вызывающие надписи. Все это можно увидеть на моделях, представленных в экспозиции.

Карьера майора Рудорфера была, пожалуй, самой пестрой среди асов люфтваффе. За период войны он летал на самолетах Ме-109, ФВ-190, Ме-262, его 16 раз сбивали, 11 раз он выпрыгивал с парашютом, но войну сумел пережить. В одном из боев на Восточном фронте Рудорфер сбил за один день сразу 14 самолетов. В 1944 году он был награжден фюрером Рыцарским крестом с золотыми дубовыми листьями, мечами и бриллиантами.

И еще один кавалер Рыцарского креста — полковник Г.У.Рудель — был самым известным летчиком бомбардировщиком. Совершил более 2500 боевых вылетов. Большинство побед одержал на самолете «Юнкерс» Ю-87 (модель его самолета Ю-87К «Штука» открывает раздел экспозиции, посвященный немецким асам и асам стран-союзниц фашистской Германии), хотя к концу войны летал на штурмовике ФВ-190Ф. 29 раз его сбивали, в том числе в небе над Кубанью, но родившийся, как говорится, в рубашке, он остался живым и дожил до глубокой старости...

В последнее время из-под пера иных наших публицистов как по заказу появляются материалы, в которых делается негодная попытка принизить величие подвига советского народа в Великой Отечественной войне, а самой войне отказать в праве именоваться и Великой, и Отечественной. В своих изощренных упражнениях они стараются исказить побудительные мотивы массового героизма советских людей, пытаясь уверить нас в том, что в рейхе тоже были выдающиеся герои, достойные всяческого преклонения. И если, тем не менее, с преклонением что-то не получается, следует традиционный вывод о нашей природной слепоте, нашем ура-патриотизме. Мол, ненависть застит нам глаза, оттого мы и необъективны.

В доказательство этих беспочвенных обвинений делается демонстративное сопоставление числа самолетов, сбитых советскими героями, лучшие из которых — Иван Никитович Кожедуб и Александр Иванович Покрышкин — сбили 62 и 59 немецких самолетов, и немецкими асами, имевшими на своем счету в 5-6 раз больше и боевых вылетов, и воздушных побед. О массовом героизме советских летчиков, в том числе наших земляков, мы еще расскажем, а сейчас лишь отметим, что немцы действительно умели воевать, потому и победить их было не просто. Но разве можно считать героями тех, кто, развязав захватническую войну, обрушил свои бомбы на мирные города, навеки покрыл себя позором расстрелами в бреющем полете беззащитных женщин, детей и стариков, ужасами средневекового изуверства?


Глава 11. В воздухе над Кубанью (2)

Так уж получается, что мы рассказываем не только о военной истории нашей станицы, но и о районном музее, где эта история отображена. Думается, это правильно, так как сам музей — это тоже частичка нашей истории.

Свой рассказ о новой музейной экспозиции, посвященной 55-летию Победы над фашистской Германией, мы начали с грозной военной машины, противостоявшей нам еще со времен войны в Испании, — истребителе Ме-109. Появившиеся в Испании на завершающем этапе гражданской войны, самолеты этой марки демонстрировали явное превосходство над авиацией республиканцев, а ведь то была и наша авиация. Достойно противостоять Ме-109 мог только английский истребитель «Спитфайер» («Огневержец»), поставлявшийся нам по ленд-лизу. Модель «Спитфайера», на котором летал чехословацкий пилот лейтенант Галичек, служивший в советских ВВС и имевший 11 побед, представлена в разделе выставки, посвященном советским асам.

Противниками Ме-109 в небе Испании были также наши истребители И-15 и И-16 конструкции Поликарпова. С самолетами новейших марок, молодыми, но сыроватыми, они дрались неплохо, однако время работало не на наши машины: они быстро устаревали, тогда как немецкие, напротив, модифицировались, набирали силу. Впрочем, и морально устаревшие, они оставались на вооружении советских ВВС и наши летчики показывали на них чудеса храбрости.

Истребитель И-16. Бортовой номер 27. На фюзеляже надпись «За Родину!» (сквозь краску проступают какие-то буквы). Собственно, надпись когда-то была иная: «За Родину! За Сталина!», но в музее Санкт-Петербурга стоит машина с закрашенной половиной надписи. Такая уж у нас традиция — переиначивать свое прошлое. Между тем, делать это не следует: авторитет Верховного Главнокомандующего был настолько велик, что люди шли на смерть с его именем на устах, и никуда нам от этого не деться.

Именно на этом истребителе, модель которого представлена в нашей экспозиции, летал геройский советский летчик Борис Феоктистович Сафонов. Cудьба его весьма типична. Родился в крестьянской семье, окончил 7 классов, школу ФЗО, занимался в аэроклубе. Затем — Качинская школа пилотов. Затем — служба в авиации ВМФ в качестве командира звена на Северном флоте. В боях Великой Отечественной войны с июня 1941 года. Уже к сентябрю 1941 года на счету командира эскадрильи 72-го авиаполка капитана Сафонова насчитывается 130 боевых вылетов и 11 сбитых самолетов противника. В сентябре 1941 года ему присваивается звание Героя Советского Союза.

К июню 1942 года на счету командира полка гвардии подполковника Сафонова 234 боевых вылета и 25 воздушных побед (20 лично сбитых самолетов противника и 5 сбитых в группе). В последнем бою, произошедшем 30 мая 1942 года, Сафонов вступил в схватку сразу с семью «Юнкерсами» Ю-88. Три из них он сбил, но и его самолет был сильно поврежден. Видимо, что-то случилось с двигателем, так как Сафонов настойчиво пытался передать информацию об этом в эфир. Он совершил вынужденную посадку на воду, и самолет затонул. Между прочим, в числе побед Сафонова был немецкий ас из полка «Айстерйегер» Вилли Пфренгер (36 побед), который выпрыгнул с парашютом и попал в плен. Сам же Сафонов был посмертно награжден второй медалью «Золотая Звезда».

Есть в нашей экспозиции и модель самолета трижды Героя Советского Союза легендарного Ивана Никитовича Кожедуба. Правда, на фюзеляже его машины мы видим не три, а две звезды Героя, и не 62, а 48 звездочек, означающих число сбитых немецких самолетов. Трижды Героем он станет к концу войны, а пока только середина 1944 года, 1-й Белорусский фронт, 16-я воздушная армия, 306-я истребительная авиадивизия, 176-й гвардейский истребительный авиационный полк, командиром которого служит гвардии капитан И.Н.Кожедуб. Личный самолет командира — истребитель Ла-7 (бортовой номер 27, такой же как у Сафонова).

Немецкие летчики знали и, как черт ладана, боялись многих наших отважных асов. Определяли их появление по номерам на борту машин. Когда, к примеру, в небе появлялся истребитель Як-9 с бортовым номером 22, они передавали по рации, что появился «цвай унд цванциг», и улепетывали на свои аэродромы, уклоняясь от встречи с глазу на глаз с русским летчиком Михаилом Ивановичем Грибом. Впрочем, по имени они его, конечно, не величали. Для них было достаточно увидеть две магические двойки, чтобы со страху напустить в штаны.

Выпускник Ейского военно-морского авиационного училища, участник Великой Отечественной войны с июня 1941 года, командир звена 6-го гвардейского полка (62-я авиационная бригада ВВС Черноморского флота) гвардии старший лейтенант М.И.Гриб совершил к августу 1942 года 250 боевых вылетов, сбил 10 самолетов противника. В октябре 1942 года ему было присвоено звание Героя Советского Союза. После войны он продолжал служить в ВМФ, окончил Военно-морскую академию. С 1968 года в звании полковника ушел в запас. Живет по соседству, в городе Ростове-на-Дону.

Нас не случайно интересует именно военный период истории авиации, и прежде всего авиации, которая была задействована в боях на Кубани и Кавказе. Дело в том, что над Кубанью, как свидетельствуют военные историки, происходили самые ожесточенные воздушные сражения, очень интенсивные и по числу боевых вылетов, и по числу бомбометаний. Если на земле в апреле-июне 1943 года, перед битвой на Курской дуге, было относительно спокойно, то в голубом и очень часто совершенно безоблачном небе разыгрывались такие бои, каких до того еще никто не видывал. Кроме фронтовой авиации и авиации дальнего действия, высокую активность проявляла авиация Черноморского флота.

Много героических подвигов совершили наши летчики в небе Кубани. В боях за Кубань враг лишился 1100 боевых самолетов, более 800 из которых были уничтожены в воздухе. Один из таких боевых эпизодов отображен в картине А.Н.Чепурного «В небе Кубани», подаренной нашему музею вместе с коллекцией моделей самолетов, экспонируемых сейчас на выставке. На картине — легко узнаваемый по модели, выставленной рядом, в витрине, горящий штурмовик «Фокке-Вульф» ФВ-190F. Собственно, коллекционирование моделей, как признает сам Анатолий Николаевич, началось у него с желания как можно больше узнать о военной авиации, чтобы быть точным в батальных сценах своих картин. И только впоследствии переросло в страсть собирательства.

За бои над Кубанью 52 советских аса были удостоены звания Героя Советского Союза, в том числе Александр Иванович Покрышкин, лично сбивший 20 вражеских самолетов (к концу войны он доведет число побед до 59 и станет трижды Героем Советского Союза) и Евгений Яковлевич Савицкий, воеввавший в небе над Новороссийском и имевший 24 победы (после войны он станет маршалом авиации, заслуженным летчиком СССР, будет командовать авиацией ПВО). Модели самолетов и того, и другого представлены в экспозиции музея.

Над Кубанью шла упорная борьба советской авиации за стратегическое господство в воздухе. Об этом подробно рассказал непосредственный участник этих событий Е.Я.Савицкий в своей книге «В небе над Малой Землей» (Краснодар, 1980 год), имеющейся в книжных фондах музея. Эта борьба увенчалась полным успехом, чтобы спустя всего несколько месяцев после описываемых событий достигнуть нового, наивысшего накала во время битвы на Курской дуге. А после Курской дуги мы уже ни в чем не уступали немцам. А в воздухе имели неоспоримое преимущество.


Глава 12. Небо на всех одно

Выставка моделей самолетов периода Великой Отечественной войны получилась для нашего музея совсем не инородной, как этого можно было бы ожидать, более того, весьма органичной, и были тому свои причины. Наша степная станица дала военной авиации немало боевых летчиков, таких, к примеру, как погибшие смертью героев в середине войны летчики-истребители Иван Михайлович Семергей и Александр Ефимович Бондаренко, оставшийся в живых и ушедший из жизни уже в мирное время летчик-истребитель старший лейтенант Григорий Яковлевич Онищенко, дослужившийся до звания полковника ВВС Николай Евменович Марушко, известный в районе ветеран, во время Великой Отечественной войны служивший заместителем командира авиаполка и летавший в составе экипажа штурманом Иван Федорович Карпов.

В 1942 году, до оккупации станицы фашистами, в ней располагался штаб 265-й истребительной авиадивизии, в которую входил 482-й истребительный авиаполк с аэродромом базирования в станице Новоминской. Мастером стрелкового вооружения в этом полку служила наша землячка староминчанка Лидия Ивановна Липская, прошедшая вместе со своим полком славный боевой путь от Кубани до Берлина. О боевом пути 482-го Ковенского ордена Александра Невского истребительного авиационного полка рассказывается в красочном фотоальбоме, также представленном среди многочисленных экспонатов выставки.

Продолжая рассказ о выдающихся асах второй мировой войны, необходимо сказать, что судьба многих из них, как погибших, так и оставшихся в живых, была далеко не безоблачной. Да что там асы, если даже к конструкторам самолетов она была зачастую немилостива. В нашей экспозиции есть модель истребителя И-185 — лучшего самолета Великой Отечественной войны, который по скорости и вооружению превосходил все другие наши самолеты и самолеты люфтваффе. Однако в результате разного рода козней самолет Поликарпова в серию так и не пошел, и на фронт попали только два опытных экземпляра. Так что наша модель — это модель исключительно редкого самолета.

Все сведения о летчиках — Героях Советского Союза — мы почерпнули из имеющегося в музее 2-хтомного энциклопедического словаря, который так и называется «Герои Советского Союза» (М., Воениздат, 1987). Но не ищите в нем фамилию летавшего на Як-9 и имевшего на своем счету 10 вражеских самолетов летчика В.Гугридзе (модель его самолета представлена в нашей экспозиции). Не знаем, за какие уж там проступки, но героем он так и не стал, хотя звание это давалось и за меньшее число сбитых самолетов.

14 вражеских самолетов (11 самолетов индивидуально и 3 машины в группе) сбила выдающаяся женщина-ас Лидия Литвяк, погибшая еще совсем юной — в 22 года. Однако в списке Героев Советского Союза ее фамилии нет. А ведь это ей, Лидии Литвяк, был присвоен титул «королевы асов всех времен и народов». Модель самолета Лидии Литвяк можно увидеть в музейной коллекции, и на ее судьбе стоит остановиться особо.

В 14 лет Лида поступила в аэроклуб, получив в нем начальную подготовку, после чего ее направили в Херсонскую школу пилотов. Свой боевой путь она начала летом 1942 года в женском 586-ом истребительном авиаполку, куда прибыла нелегально, так как не имела достаточного летного опыта. С начала 1943 года, когда на ее счету было уже 6 побед, она была переведена в 73-й гвардейский истребительный авиаполк. Здесь она нашла свою половину в лице летчика Героя Советского Союза капитана А.Ф.Соломатина, на счету которого было 38 побед. В тяжелых боях в небе над Донбассом Соломатин погиб. Лида пережила своего мужа на два с половиной месяца.

С первого дня войны пришел в военную авиацию Султан Амет-Хан. Первую свою победу он одержал на «Харрикейне», сбив на нем «Юнкерс» Ю-88. Дважды и сам бывал сбитым, но каждый раз ему везло: оставался живым. Воевал в полку, которым командовал Л.Л.Шестаков, имевший 39 побед (10 самолетов, сбитых еще в небе Испании, и 29 — в Великой Отечественной войне). В воздушном бою над Таганрогом Амет-Хан лично и в группе сбил сразу 11 немецких самолетов, а всего за время войны вывел из строя 49 машин противника.

Воистину это был Летчик с большой буквы. Одной из его особенностей был обычай прощаться с погибшими друзьями. Вечерами, когда, как водится, подводился счет потерям, летчик брал в руки пистолет и уходил в степь, где в одиночку отдавал салют. По выстрелу за каждого погибшего друга. Классный летчик, он решил после войны всецело отдать себя авиации, однако в силу своего происхождения и из-за конфликтов с НКВД долгое время не мог найти себе хоть какую-нибудь работу. И это дважды Герой Советского Союза! Только благодаря поддержке друзей, ему удалось устроиться летчиком-испытателем. В 1971 году Султан Амет-Хан погиб в одном из испытательных полетов.

Как видно по выставленным в витринах музея моделям, каждый ас стремился к тому, чтобы его самолет отличался от других машин оригинальной окраской или выразительной эмблемой. Яркая, издали заметная окраска самолета, противореча установленным нормам, была, тем не менее, одним из неотъемлемых атрибутов аса. Так как самолет аса заметно отличался от других самолетов, это требовало от пилота особого мужества, ибо за ним устраивали настоящую охоту.

Рассматривая модели, нетрудно заметить, что окраска самолетов немецких асов в начале войны была особенно вызывающей, но по мере наступления Красной Армии становилась все более скромной, тогда как наши самолеты, напротив, приобретали более яркую окраску. Так, выкрашенный ярко-красной краской капот Ла-7 Ивана Кожедуба был знаком принадлежности к 176-му гвардейскому авиаполку «свободных охотников». Часто эмблемы и рисунки несли устрашающий характер: изображение раскрытой пасти льва на самолете Ла-5 Героя Советского Союза Г.Костылева, дракона — на Як-9 В.Гугридзе, орла -на таком же самолете М.Авдеева (модели всех этих самолетов представлены в нашей коллекции).

На бортах именных самолетов нередко делались надписи: кому и от кого они подарены (к примеру: «Сталинскому соколу майору Шишкину от колхозников колхоза «Сигнал революции» Ворошиловского района Саратовской области»). До конца войны, как утверждал ныне покойный писатель-земляк Н.Ф.Веленгурин, летал самолет «Староминский комсомолец», построенный на средства, собранные в Фонд обороны страны молодежью района. Мы не имеем в своей коллекции модели этого самолета, но поставили целью раздобыть ее и уверены, что когда-нибудь это произойдет.

По спецзаказу, естественно, делались самолеты и для асов люфтваффе. Так, на специально сделанном «Фокке-Вульфе» летал Герман Граф, на счету которого было 212 побед. По спецзаказу был сделан «Мессершмитт» Ме-109 для Адольфа Голланда (104 победы). В наших ВВС ценилось мужество грозного противника: за 5-10 сбитых немецких самолетов нашим летчикам присваивалось звание Героя Советского Союза. Сбить аса считалось особой заслугой.

Мы не знаем, кто конкретно сбил лучшего аса люфтваффе Эриха Хартманна. Воможно, это случилось в групповом вылете, когда победа делилась на всех пилотов. А может, даже и не на Восточном фронте (по одной из версий он был передан Красной Армии американцами). Как бы то ни было, а Хартманн был сбит и попал в плен. А ведь это был воистину выдающийся летчик.

В фондах районного музея есть фотография участника Великой Отечественной войны cтароминчанина Александра Константиновича Костенко. Сфотографировался он у боевого самолета Як-7Б, хотя боевым пилотом никогда не был. Служил авиамехаником на аэродроме города Подольска, обслуживал самолеты ТУ-2, ПО-2, «Боинги», Як-7Б, «Аэрокобры». С апреля 1945 года был переведен в польский город Познань, откуда ежедневно, до самого дня Победы, поднималось курсом на Берлин до ста боевых машин.

В Познани он участвовал в сборке самолетов Як-7Б, прибывавших на фронт с завода-изготовителя в разобранном виде (отдельно фюзеляжи и отдельно плоскости крыльев). Самолеты собирали без каких-либо кранов и подъемников, что называется, на своем горбу. Занимались этим делом двадцать дюжих парней-авиамехаников, в том числе Александр Костенко. Лично Костенко готовил к полету самолеты советской правительственной делегации, направлявшейся в Потсдам, сопровождал их в воздухе до самого места. Награжден орденом Красной Звезды и боевыми медалями.

А вот — личные вещи боевого летчика генерала авиации в отставке Бориса Николаевича Гвоздикова. Родился он на Кубани, умер и похоронен в станице Староминской. Среди музейных экспонатов — генеральский китель Бориса Николаевича, его командирский планшет и летчицкий шлемофон. Толпятся у витрин с моделями самолетов дети, с любопытством и интересом разглядывают вещи генерала, и память о нем не умирает, воскрешаясь с приходом в музей каждого нового юного посетителя.


Глава 13. Песня в окопе

В последний день осени 1995 года в станице выпал первый обильный снег. В этот день станица хоронила удивительного человека, поэта и композитора, заслуженного работника культуры России Георгия Николаевича Пигарева. Он не участвовал в войне, как его друг Иван Федорович Варавва, но оставил о ней много проникновенных стихов и песен.

Это был человек, в котором сочетались талант, необыкновенное достоинство и доброта. Это с его легкой руки в Староминской была открыта и существует уже более тридцати лет детская музыкальная школа. Это из-под его пера появилась на свет известная каждому староминчанину песня «Староминская, сердцу близкая», ставшая своего рода визитной карточкой нашей станицы.

Он нес в наши хоровые коллективы любовь к родным истокам, к песне, дарил талант общения. Он многое сделал, многое успел, многое оставил. Вот какое напутствие он сделал учителям музыкальной школы, уходя на заслуженный отдых: «Воспитывайте в детях доброту, любовь к музыке, чувство прекрасного. Не думайте о том, куда они пойдут учиться после школы и кем будут работать. Они сами выберут свой путь, но всегда будут благодарны вам, если вы воспитаете в них чувство красоты и гармонии мира, любовь к кубанским песням и любовь к родным истокам».

Он всегда помнил и всегда любил свои истоки. Как и Иван Варавва, он не был потомственным кубанцем, но был потомственным казаком. Родился он на Дону, в Белой Калитве, в 1927 году. В Великую Отечественную войну работал шахтером на шахтах Донбасса.

Затем была учеба в Ростовском музыкально-педагогическом училище, где он встретил будущую учительницу, кубанскую казачку Марию Каневскую из Староминской. К нему пришла любовь, позвала его в Староминскую. Здесь он остался навсегда: Кубань стала для него второй его родиной.

Он работал преподавателем музыки в средней школе номер 2, в районном доме культуры, руководил самодеятельными хоровыми коллективами в ДК колхоза имени Чапаева и колхоза «Большевик». Любил выступать перед земляками, был частым гостем на производственных точках района. Ни одно крупное культурное мероприятие не обходилось без его участия или совета. Подружился с земляком-поэтом Иваном Вараввой, кубанскими композиторами, которые вдохновили его на творческие поиски. Так и жил — стихами и музыкой.

Уходя на пенсию, он подсознательно почувствовал, что ему недолго осталось жить на этой земле. Какая-то грустная тишина затаилась в его душе. Каждый, кто его знал, видел перед собой светлого, доброго, благородного, деликатного, горячего сердцем человека. Таким и остался он в нашей памяти — улыбчивым и необыкновенно чутким человеком, вместе с которым ушло из жизни это дорогое для нашей культуры качество. Как обидно, что чувство утраты обнаруживается всегда слишком поздно, лишь тогда, когда переворачивается последняя страница чужой судьбы.

В День защитника Отечества, 23 февраля 1996 года, в районном народном музее проводился традиционный урок мужества, на который мы пригласили бывшего связиста, гвардии сержанта 206-го гвардейского отдельного батальона связи 3-го истребительно-авиационного корпуса Украинского фронта Николая Федоровича Данилова. Как завороженные слушали третьеклассники средней школы номер 4 его рассказы о фронтовой юности. А когда он вдохновенно прочитал стихотворение, написанное, как он поведал, по воспоминаниям командира бронебойщиков Иллариона Петровича Маринец, напечатанным в «Степной нови» за 25 марта 1978 года, зал разразился аплодисментами.

Я восхищался замечательной декламацией Николая Федоровича Данилова и думал об авторе этого стихотворения, Георгии Николаевиче Пигареве: как надо было любить свою станицу, своих земляков, каким надо было быть чутким, отзывчивым, обязательным человеком, чтобы на обычную газетную публикацию откликнуться добротным и искренним стихотворением! Называется оно «Песня в окопе».

Сорок третий... Под Орлом
Не смолкает пушек гром.
Солнце, небо в полумраке,
И не верилось порой,
Чтобы, выдержав атаку,
Был бы кто-нибудь живой.
Все горело и гудело
От фашистского обстрела.
Наступила тишина.
Коротка была она.
Все застыли в изумленье:
Из окопов в тот же час,
Всем живым на удивленье,
Тихо песня полилась.
Среди гари, дыма, пепла
Песня ширилась и крепла.
Пело четверо ребят.
Несмотря на страшный ад,
Пели до самозабвенья.
Наблюдая за врагом,
Слушали солдаты пенье,
Вспоминая отчий дом.
Песня смолкла. И певцов —
Настоящих храбрецов —
От души благодарили
Обступившие бойцы.
А певцы-то наши были
Все кубанцы-молодцы.
Родом с солнечной Кубани
Земляки-староминчане.
Снова грянул страшный бой.
Все слилось в единый вой.
Иноземные вояки
Навсегда нашли покой,
В громе нашей контратаки
Поплатившись головой.
Будет вечно всем им сниться
Песня из моей станицы.

По нашей просьбе, Николай Федорович Данилов представил музею текст «Песни в окопе» и свои разыскания по этому стихотворению. Песню в окопе пели 7 июля 1943 года под Орлом староминчане Василий Евдокимович Мироненко, Алексей Алексеевич Оглов (Оглы), Василий Павлович Бондарь и украинец Тимофей Чаус, призывавшийся из Староминской, но проживавший до войны в Канеловской (других сведений о нем, к сожалению, не обнаружено).

Так в музейной экспозиции, посвященной Курской битве (5 июля — 23 августа 1943 года), появились фотографии четырех наших земляков — героев газетной публикации и стихотворения, написанного по следам этой публикации. Всего лишь одно, но какое характерное для Григория Николаевича Пигарева стихотворение!

Воспримем же его творческий дар с любовью и благодарностью, проникнемся уважением к прожитой им жизни. Сохраним его светлый образ в наших сердцах и возблагодарим судьбу за то, что он был с нами. А вместе с ним помянем всех ушедших из жизни староминчан, в особенности тех из них, кто сложил свои головы за нашу свободу и независимость.

Глава 14. Его зарыли в шар земной...

В районный музей поступил официальный запрос военного комиссара Центрального района города Волгограда, в котором для увековечения памяти по месту гибели сообщались сведения на внесенного в Книгу Памяти по городу Волгограду младшего лейтенанта, начальника телеграфной связи Алешина Михаила Ивановича, уроженца города Сталинграда, призывавшегося на фронт Сталинградским горвоенкоматом, служившего в 27-ом гвардейском артдивизионе 4-го Кубанского гвардейского казачьего кавалерийского корпуса, погибшего 28 июля 1942 года и похороненного, по данным Центрального архива Министерства обороны (опись 18001, дело 1481, лист 3), в станице Староминской Краснодарского края. Предлагалось уточнить место захоронения согласно новому административно-территориальному делению края.

Чтобы ответить на запрос, понадобилось обратиться к хронологии боевых действий прославленного корпуса на этапе его оборонительных боев на территории района летом 1942 года. 4-й гвардейский Кубанский казачий кавалерийский корпус (до присуждения ему гвардейского звания он именовался 17-м казачьим кавалерийским корпусом) был одним из лучших добровольческих соединений Советских Вооруженных Сил. Его рождение было связано с массовыми просьбами и обращениями в партийные и советские органы казаков непризывного возраста — участников борьбы за власть Советов в годы гражданской войны — о привлечении их к защите Советской Родины от немецко-фашистских захватчиков. Этого требовала, в частности, сложная военная обстановка, сложившаяся осенью 1941 года на юге советско-германского фронта, угроза вторжения гитлеровских войск на Северный Кавказ.

22 октября 1941 года бюро крайкома ВКП(б) приняло постановление о формировании трех кубанских казачьих дивизий. Под руководством районных партийных организаций в кубанских станицах начали формироваться казачьи подразделения без ограничения призывного возраста. Каждый район создавал свою сотню. В короткий срок колхозы обеспечили казачьи сотни обмундированием, отборным конским составом, продовольствием и холодным оружием. Из добровольцев были сформированы 12-я и 13-я Кубанские кавдивизии. После соответствующей боевой и политической подготовки эти кубанские формирования, а также 15-я и 116-я Донские кавдивизии были сведены в 17-й казачий кавалерийский корпус. Было это в марте 1942 года.

В конце июля 1942 года корпус вступил в боевые действия на Северном Кавказе. Первый удар гитлеровцев приняли на себя 23-й полк 12-й Кубанской кавдивизии полковника И.В.Тутаринова и 15-я Донская кавдивизия полковника С.И.Горшкова. Это произошло 27-29 июля в низовьях реки Кагальник. Оседлав шоссейную дорогу Азов-Староминская, казаки 23-го кавполка в течение трех дней вели упорные бои с гитлеровскими войсками, сорвав их попытку с ходу форсировать Кагальник в районе Пешково.

В полном составе корпус вступил в свое первое крупное сражение 31 июля 1942 года. Бои шли по естественному рубежу реки Еи, где в районе станиц Кущевской, Шкуринской, Канеловской и Старощербиновской в кратчайшие сроки был воздвигнут оборонительный заслон со сложной системой противопехотного и противотанкового огня. В его создании, кроме воинских частей, принимали участие жители северных районов края, в том числе Староминского и вошедшего впоследствии частью в наш район Штейнгартовского районов. Даже подростки и старики день и ночь работали на рытье окопов.

О боевом пути 4-го гвардейского Кубанского казачьего кавалерийского корпуса можно рассказывать много, однако у наc совсем иная задача. Как видно по данным ЦАМО, похороненный в нашей станице младший лейтенант, начальник телеграфной связи 27 артдивизиона 4-го Кубанского кавкорпуса М.И.Алешин погиб в первый день боев за стратегически важную шоссейную дорогу, связывавшую город Азов со станицей Староминской, которая уже тогда была крупным транспортным узлом, связанная путями сообщения с Ейском и Краснодаром, Кущевской и Павловской (железнодорожной станцией Сосык). Об обстоятельствах его гибели мы, к сожалению, ничего не знаем, но прискорбнее того сознавать, что место захоронения погибшего нам тоже неизвестно, и восстановить его сегодня практически невозможно.

Дело в том, что захоронения погибших воинов производились на Красной площади станицы, где нынче расположен парк имени 30-летия Победы, но при строительстве в нем мемориального комплекса с Вечным огнем (1975 год) братские могилы были срыты и от них не осталось и следа. То было время невиданной помпезности и фарисейства, когда продажные писаки от журналистики, перебиваясь между делом коньяком и икоркой, штамповали от имени генсека Брежнева на его подмосковной правительственной даче «выдающиеся» творения мемуарного жанра, тут же удостаивавшиеся Ленинской премии, а сам генсек, не боясь ни людского гнева, ни суда Всевышнего, присваивал себе все мыслимые и немыслимые звания и награды, получив помимо четырех золотых звезд и ордена Победы с бриллиантами именное казачье оружие — золотую саблю с такой дорогой инкрустацией, что место ей было только в Оружейной палате.

На центральной станичной площади был похоронен не только боевой сталинградец Алешин, но и ничем себя не прославивший, кроме, пожалуй, своего происхождения, простой староминский школьник, сын тогдашнего секретаря райкома партии Багно. Такие в то время были нравы, хотя не будем кивать на время, потому что со временем время переменилось, а нравы остались прежними.

Объективности ради надо сказать, что были на Красной площади и другие захоронения. Как сообщал в 1946 году Краснодарскому крайвоенкомату военный комиссар Староминского района майор Акинжили, были на площади, в частности, две братские могилы. В одной могиле были похоронены один подполковник, два капитана, пять старших лейтенантов, в другой — солдаты и сержанты Красной Армии, а также мирные жители, погибшие от рук фашистов за время оккупации станицы. Возможно, в этом списке значился и Михаил Иванович Алешин.

Позднее случилась пора беспамятства, и мы позабыли тропы к братским могилам. С чьей-то нелегкой руки обелиски с поименными списками на пьедесталах сравняли с землей, а в землю лег прах Неизвестного солдата. Поднялась к небу высоченная стела, легли по периметру площади мраморные плиты с чеканными строками модного в ту пору поэта, зажглась по случаю очередного юбилея Победы газовая горелка. И хотя огонь порой потухал, назвали его почему-то Вечным. А вот память о погребенных оказалась не вечной: даже списки погибших и похороненных в этой земле не были сохранены. Не хватило для этого ни ума, ни сердца.

Впрочем, я, очевидно, не прав: живет в наших сердцах благодарная память о бугорках солдатских могил — этих горестных вешках на тяжком пути к победе. Много их на на наших российских просторах, именных и безымянных могил. По большому счету, единой могилой погибшим стала вся наша земля.

Вспомним в этой связи искреннее стихотворение фронтового поэта Сергея Орлова, без которого не обходится любая, даже самая краткая антология нашей поэзии: «Его зарыли в шар земной, а был он лишь солдат...» Или другое его стихотворение: «Прокатилась по синему небу над черной землей и упала на столбик сосновый звезда из фанеры». Звезда как надгробье, земной шар как некрополь — эти образы навеки запечатлены в наших сердцах, и думая о них, мы постоянно ощущаем высокий непреходящий смысл совершенного подвига.

Глава 15. На военных картах — стратегический пункт Канеловская (1)

Остановившись возле музейного стенда «Освободительная миссия Советской Армии в Европе», вы обязательно обратите внимание на снимки фронтовых лет. На одном из них — сержант, командир орудия 184-го артиллерийского полка Николай Максимович Шашков. Участвовал в освобождении Венгрии, Югославии. Награжден медалями «За отвагу», «За победу над Германией». Вот и все содержание текста к его фотографии в стенде.

Но вот мне попалась в руки книга «Донской гвардейский» (Ростовское книжное издательство, 1985), и, листая ее, я обратил внимание на знакомую фамилию: Шашков. Да мало ли их у нас однофамильцев? — подумалось вначале. Но что это, и полк тот же самый, и место действия — Венгрия. Книга — о героическом пути 5-го гвардейского Донского казачьего кавалерийского Краснознаменного Будапештского корпуса, первое свое боевое крещение получившего на кубанской земле. Сомнений не было: речь в ней идет о Николае Максимовиче Шашкове...

Прежде чем остановиться на описанном в книге эпизоде, перенесемся мысленно в жаркий июль 1942 года, когда немецко-фашистские войска, прорвавшись к Дону, устремились на юг. По приказу командующего фронтом 17-й кавалерийский корпус (вскоре он будет преобразован в 4-й Кубанский и 5-й Донской казачьи кавалерийские корпуса) был срочно снят с обороны побережья Азовского моря и направлен навстречу прорвавшимся через Дон вражеским войскам. В состав корпуса входили 12-я Кубанская и 15-я Донская казачьи дивизии. Именно они первыми встретили захватчиков на рубеже реки Кагальник.

Нашим частям противостояли отборные эсэсовские подразделения, значительно превосходившие нас численностью, да и техническим оснащением. В течение 28 и 29 июля шли тяжелые бои, и двум полкам 1-й пехотной дивизии оккупантов удалось форсировать Кагальник и захватить хутора Задонский, Победу и Александровку. 42-й полк 15-й кавалерийской дивизии, перейдя в решительную контратаку, разгромил захватчиков и освободил эти населенные пункты. Когда год спустя казаки вновь возвратились в эти места, они узнали, что гитлеровские погребальные команды три дня после того боя свозили и хоронили своих солдат и офицеров.

«Со своего наблюдательного пункта, — вспоминал позднее командир дивизии С.И. Горшков, — я видел, как казаки в полный рост, не сгибаясь, шли в атаку. Пришлось потребовать, чтобы они двигались перебежками, укрываясь от вражеского огня». — «Старые мы, чтобы каждой поганой фашистской пуле кланяться», — ответил командиру дивизии казак Бирюков.

Гитлеровцы не выдержали дерзкого удара казачьих частей, дрогнули и отступили. Конники обеспечили занятие обороны стрелковыми частями и кавалерийскими полками по южному берегу реки Еи. 30 июля 15-я и 12-я кавалерийские дивизии оторвались от противника и, совершив марш, вышли в район Канеловской и Шкуринской. Казачьи дивизии занимали оборону в один эшелон, имея в резерве от трех усиленных эскадронов до полка, которым заранее указывались направления контратак на случай вклинения противника в наши боевые порядки.

Немцы превосходили нас и в живой силе, и в технике, особенно в танках и самолетах. После часовой артподготовки они силой до двух батальонов пехоты при поддержке танков и сильного артиллерийско-минометного огня перешли в наступление на Канеловскую, нанеся удар из района Совдара в стык между 257-м и 259-м кавалерийскими полками. Казаки действовали решительно, стойко, вели точный огонь по гитлеровцам. Встретив организованный отпор и понеся большие потери, немцы отошли на исходные рубежи.

Ночью 31 июля подошедшие неприятельские резервные подразделения атаковали казаков из района Совдара на северо-западной окраине Канеловской. Одновременно по наведенному мосту и в брод через Ею до батальона вражеских солдат устремилось в стык между полками. Создалась реальная угроза выхода немцев в тыл нашим подразделениям. 4-й эскадрон, которым командовал старший лейтенант Н.В.Макеев, с приданным взводом пушек полковой батареи и взводом станковых пулеметов встретил захватчиков метким огнем, заставил их залечь.

Вскоре гитлеровцы снова пошли в атаку, пытаясь окружить взвод, в котором в это время находился комсорг 257-го полка А.Зеленский. В критический момент комсомольский вожак увлек бойцов в рукопашную схватку с фашистами. Понеся большие потери, противник в панике бежал с поля боя.

В связи с нарушением телефонной связи со штабом полка командир эскадрона написал донесение о положении эскадрона и приказал комсомольцу А.Голованову доставить его командиру полка. Пробираясь по плавням, боец увидел гитлеровцев, двигавшихся камышами в расположение эскадрона. Очередью из автомата он уничтожил фашистов, забрал у них документы и доставил их в штаб вместе с донесением.

Прочитав донесение, командир полка направил для нанесения удара во фланг наседавшему неприятелю 1-й эскадрон 259-го кавалерийского полка и 3-й резервный эскадрон под командованием старшего лейтенанта Н.А.Грабаря. Командир 2-го взвода И.Я.Брайцар, бывший председатель колхоза в Мечетинском районе, шел в первых рядах атакующих, получил ранение в руку, но поле боя не оставил, пока наступление немцев не было остановлено.

Бывший красный партизан из Азовского района Ростовской области Г.Я.Шорин уничтожил в рукопашной схватке вражеского офицера. Комсомолец В.Богма со своим подручным установили в камышах пулемет, подпустили на близкое расстояние немцев и, открыв по ним огонь, косили их, пока фашисты не обратились в бегство. Исключительную храбрость и смекалку проявили в том же бою воины взвода во главе с лейтенантом Шеломницким. В жаркой схватке Шеломницкий погиб, но ни одному фашисту не удалось сбежать с поля боя. Конники настигали вражеских солдат, уничтожая их гранатами и автоматным огнем. Мстили за геройски погибшего командира.

Комсомольцу Рыжову было приказано выдвинуться с пулеметом вперед и не подпускать фашистов к мосту через Ею. Он выбрал позицию на берегу и, тщательно замаскировавшись, подпустил немцев на 50-60 метров. Расстреливал их в упор, сражаясь до последнего патрона. Более 70 трупов осталось на подступах к позиции отважного пулеметчика. За этот подвиг Рыжов был представлен к ордену Ленина. Награда пришла не сразу, а спустя два месяца Рыжов погиб смертью храбрых во время боев в предгорьях Кавказа, прикрывая фланг своего эскадрона.

Но это случилось позже, а пока... А пока прервем свой рассказ и побываем на встрече канеловчан с ветеранами 257-го и 259-го кавалерийских полков, участниками былых боев за Канеловскую. Встреча состоялась в мае 1974 года, и ей предшествовала кропотливая работа, которую провели следопыты клуба «ИКС» средней школы номер 7 по сбору документальных свидетельств об обороне родной станицы.

Школьники собрали обширные биографические сведения об участниках боев за Канеловскую — командирах 4-го эскадрона 257 кавполка и 2-го эскадрона 259 полка Николае Васильевиче Макееве и Василии Степановиче Калашникове, начальнике связи 4-го эскадрона Алексее Алексеевиче Тамбовцеве, командире отделения конной разведки этого же эскадрона Александре Павловиче Гребенюке, заместителе политрука по медчасти 4-го эскадрона Евдокии Петровне Чумаковой, рядовых Викторе Матвеевиче Богме, Алексее Алексеевиче Омельченко, Павле Семеновиче Белоусове, Константине Сергеевиче Гавришеве и многих других. Их-то и пригласили потом на встречу, подробно записав их рассказы, переданные впоследствии районному музею.

Именно из их рассказов мы знаем о незабываемых эпизодах оборонительных боев за Канеловскую. Немцы не выдерживали решительных атак эскадронов, пытаясь покинуть поле боя, но путь отхода преграждали прорвавшиеся вперед наши подразделения. В это же время наша артиллерия наносила удары по районам сосредоточения противника, не давая возможности его резервам форсировать Ею и прийти на помощь своим частям. Оборона Канеловской велась стойко.

И все же гитлеровцы не унимались. Нашим разведчикам удалось выявить район сосредоточения вражеских резервных подразделений. Направление предполагаемого удара по нашей обороне было все то же — Канеловская. Чтобы сорвать замысел противника, было решено организовать рейд сильного отряда в тыл неприятеля. В него включили личный состав дивизионной школы младших командиров, эскадрон 258-го полка и два орудия 76-миллиметровых пушек. Возглавили группу начальник школы старший лейтенант В.А.Авсенев и комиссар школы младший политрук Ф.Т. Коломенский.

Вспоминает Василий Алексеевич Авсенев, проживающий в городе Махачкале (Дагестан):

— В ночь на 1 августа 1942 года по заранее разведанному маршруту отряд бесшумно подошел к Ее, переправился через нее и, обойдя слабо охранявшийся фланг противника, вышел к намеченному рубежу. Поблизости от высоты, которая на картах была обозначена как высота 57.0, наши дозорные обнаружили до двух рот противника, двигавшихся в направлении Канеловской. Я приказал развернуть орудия, занять огневые позиции и приготовиться к открытию огня. Как только вражеская колонна приблизилась на расстояние 120 метров, орудия открыли огонь шрапнелью. Фашисты сбились в кучу и в панике начали отступать.

Преследуя немцев, мы лихо рубили их клинками и разили из автоматов. На флангах атакующих конников развернули пулеметные тачанки, ведя губительный огонь по отступающим фашистам. Всего в результате этого дерзкого налета казаки уничтожили около 200 солдат и офицеров, 9 автомашин с боеприпасами, 7 пулеметных точек, захватили большие трофеи. Канеловская осталась покуда в наших руках.


Глава 16. На военных картах — стратегический пункт Канеловская (2)

В связи с отходом стрелковых частей на новые рубежи правый фланг кавалерийского корпуса оказался открытым, и командир корпуса генерал-майор Н.Я.Кириченко поставил боевую задачу 15-й кавдивизии выйти в район Кущевской. Дерзкая, стремительная атака наших конников вызвала панику в стане врага. Однако фланги дивизии оказались оголенными и командование отдало приказ отойти на исходные рубежи.

В первый день августа гитлеровцам удалось прорвать оборону между 15-й Донской и 12-й Кубанской кавалерийскими дивизиями и выйти в тыл корпуса. Наше командование приняло смелое решение — последним резервом — дивизионной школой младших командиров совместно с резервным эскадроном 25-го кавполка — атаковать вражеские подразделения, стремившиеся закрепиться в тылу дивизии. Контратака казаков оказалась настолько внезапной, что фашисты поспешно отступили, не успев даже подобрать убитых и раненых.

2 августа подошла 13-я Кубанская кавдивизия, и была предпринята еще одна атака на Кущевскую. В составе 13-й Кубанской служил призванный прямо со школьной скамьи наш земляк-поэт Иван Варавва. И на этот раз оккупанты понесли большие потери. Вот что свидетельствовал о боях под Кущевской один из немецких офицеров: «Перед нами встали какие-то казаки. Это черти, а не солдаты, и кони у них стальные. Живым отсюда не вырваться...»

Еще более ожесточенные бои происходили в центре обороны казачьего корпуса, в районе Канеловской, где оборону держала 116-я Донская кавдивизия (командир генерал-майор Я.С.Шарабурко). Заместитель командира 2-го эскадрона 256-го кавполка старший лейтенант А.М.Божко и его товарищи совершали дерзкие вылазки в тыл противника. Возвращаясь с очередного задания, они повстречались с фашистами. Прорваться сквозь возникший заслон не представлялось возможности, и тогда Божко принял единственно верное в этой ситуации решение. Он отправил с двумя казаками письменное донесение, а сам принял неравный бой.

Увидев, что наперерез посланным им казаком устремились фашисты, он поднялся во весь свой богатырский рост и начал строчить по ним из автомата. Фашисты залегли. Надо было еще хоть на несколько минут задержать их, чтобы связные добежали до цели, и Божко нажал на спусковой крючок, но автомат замолчал — кончились патроны. И вот уже навстречу ему, что-то крича и размахивая пистолетом, устремился немецкий офицер. «Получайте, гады!» — далеко окрест разнесся громовой голос Божко. Он рванул чеку, и граната разорвалась прямо под ногами фашистов. И сам, будто споткнувшись о невидимую преграду, рухнул сраженный автоматной очередью на землю.

Отбив атаку немцев, казаки подобрали своего командира и с воинскими почестями похоронили на окраине Канеловской. За проявленные героизм и мужество старший лейтенант Божко был посмертно награжден орденом Красного Знамени. А командиру казачьего корпуса генерал-майору Н.Я.Кириченко доложили свежие разведданные о намерениях противника.

Озлобленный стойкостью казаков командир немецкой дивизии генерал-лейтенант Эгельзеер предписал двум полкам форсировать Ею и мощным ударом атаковать казачьи части, так как лично фюрер выразил недовольство медленным продвижением войск. Немецким частям противостояли два полка 13-й Кубанской дивизии, артдивизион и небольшая группа танков. В назначенный час взревели моторы и конница устремилась в атаку на кукурузное поле, где укрылись немцы. Земля гудела от скрежета танковых гусениц и топота конских копыт. Полторы тысячи вражеских солдат и офицеров остались лежать на поле боя. Конники наголову разгромили 196-ю пехотную дивизию противника, полностью уничтожили до полка солдат и офицеров, подбили 17 танков, захватили пленных и трофеи.

Противник предпринял новую атаку на рубеже Канеловская-Шкуринская, но и здесь не смог сломить стойкости наших воинов. 3 августа только части 15-й Донской дивизии уничтожили около 800 вражеских солдат и офицеров. Эти бои открыли новую яркую страницу в летописи боевого пути 17-го кавалерийского корпуса. О казаках заговорили на фронтах и в тылу.

28 августа за стойкость, мужество, дисциплину и организованность 17-й кавалерийский корпус был преобразован в 4-й гвардейский Кубанский казачий кавалерийский корпус, 12-я Кубанская дивизия была преобразована в 9-ю гвардейскую Кубанскую казачью кавалерийскую дивизию, 13-я Кубанская — в 10-ю гвардейскую Кубанскую кавдивизию, 15-я и 116-я Донские кавдивизии соответственно в 11-ю и 12-ю гвардейские Донские кавалерийские дивизии.

В ноябре 1942 года в связи с уходом казачьих дивизий из состава Черноморской группы в район Кизляра им были выданы боевые характеристики. Вот что, к примеру, говорилось о боевых действиях 11-й гвардейской Донской кавалерийской дивизии: «Ведя непрерывные бои с немецкими захватчиками, части дивизии нанесли им огромные потери в живой силе и технике. Особенно успешными были бои дивизии в районе Атаманской, Ленинградской, Староминской, где она совместно с частями 12-й гвардейской Донской казачьей кавалерийской дивизии уничтожила до 3000 солдат и офицеров противника». Командующий Черноморской группой войск генерал-лейтенант И.Е.Петров объявил благодарность всему личному составу обеих дивизий. А 20 ноября 1942 года приказом Верховного Главнокомандующего И.В.Сталина на базе этих дивизий был образован 5-й гвардейский Донской казачий кавалерийский корпус.

И снова вернемся к дням боевого крещения 17-го казачьего кавалерийского корпуса (31 июля — 4 августа 1942 года). Говоря об обороне, занятой по южному берегу реки Еи, на рубеже станиц Кущевская, Шкуринская и Канеловская, нельзя не обратить внимания на то, что высокую стойкость одинаково проявляли и донские, и кубанские части. В районе Шкуринской храбро сражались казаки 12-й Кубанской кавдивизии, разгромившие немецкую 4-ю горнострелковую дивизию и полк СС «Белая лилия». Во время знаменитой атаки в конном строю, предпринятой в районе Кущевской, казаки 13-й Кубанской кавдивизии разгромили немецкую 101-ю пехотную дивизию «Зеленая роза». Донские казаки геройски сражались под той же Кущевской (15-я кавдивизия) и в районе Канеловской (116-я кавдивизия). Так они и воевали, донцы и кубанцы, вместе освобождая родную землю от фашистской нечисти.

Правда, с июня 1944 года пути их несколько разошлись: 4-й гвардейский Кубанский кавалерийский корпус был направлен в состав 1-го Белорусского фронта, где принял участие в Белорусской наступательной операции, тогда как 4-й Донской вел ожесточенные бои в предгорьях Карпат. Кубанцы одними из первых достигли реки Западный Буг, выйдя на государственную границу в районе Бреста. Донцы форсировали реку Прут, перенеся бои на территорию Румынии. Встретились они уже в Венгрии. И когда в газете «Ударник колхоза» за 8 декабря 1944 года было опубликовано стихотворение ученика 3-го класса В.Лощанина (колхоз имени Карла Маркса), адресовалось оно конникам обоих казачьих корпусов:

Далеко у венгерской границы,
Где селения тонут в садах,
Казаки из далекой станицы
На горячих летели конях.
Там за речкой у яра крутого
Повстречались они с немчурой.
Заблестели клинки боевые,
И начался с фашистами бой.
Громко ржали казацкие кони,
И в атаку неслись казаки,
И валились на землю фашисты
От ударов могучей руки.
Пусть же знают фашистские гады,
Что Советский Союз не разбить,
Что народную волю к победе
Никогда никому не сломить.

Ну а что же наш земляк — Николай Максимович Шашков? Воюя в составе 184-го артиллерийско-минометного полка, он прошел со своим дивизионом от Кубани до Трансильванских Альп, где наши соединения прорвались к Венгерской границе, вышли на оперативный простор и вскоре овладели городом Дебрецен — важным узлом коммуникаций и мощным опорным пунктом обороны противника. Казаки-гвардейцы получили благодарность Верховного Главнокомандующего, а 184-й артиллерийско-минометный полк в числе других частей получил наименование Дебреценского.

А потом была битва за Будапешт. 20 января 1945 года вражеские танки с мотопехотой вошли в боевое соприкосновение с частями Донского корпуса. По радио было передано обращение Военного совета 3-го Украинского фронта — стоять на смерть. В ответ на обращение казаки поклялись: «Приказ командования выполним с честью, умрем, но фашистов не пропустим».

...Десять вражеских танков приближались к нашим позициям с фланга. Завидев танки, заряжающий комсорг батареи Шашков принял решение развернуть пушку. Стрелять было опасно, так как сошник пушки не успели вкопать в землю и отдача при выстреле могла нанести травмы расчету. Однако как только головной танк подошел на расстояние 30-40 метров, командир орудия, не целясь, выстрелил в упор. Головной танк загорелся, среди экипажей других танков произошло замешательство, и они тут же изменили курс.

День Победы казаки-гвардейцы встретили в австрийском городе Фишбах. Всего за время боевых действий воины 5-го Донского корпуса истребили 59045 вражеских солдат и офицеров, взяли в плен 23852 человека, уничтожили 676 танков, много другой техники. Теперь мы точно знаем, что как минимум один из 676 подбитых немецких танков должен быть отнесен на счет заряжающего, комсорга батареи Николая Шашкова. Храброго казака из станицы Староминской.


Глава 17. Они сражались за Родину (1)

В отличие от правого обрывистого берега Сосыки левый полого переходил в зеленые шелковистые луга, по которым петляла тропинка, ведя в огородную бригаду колхоза «Красный пахарь». Тропинка была сильно выбита домашней скотиной, и потому было удобней идти обочь. В тот раз мы с сестрой Марусей (Мария Дмитриевна Будило) шли не по дорожке, а по траве, и неожиданно наткнулись на свежий могильный холмик. «Здесь похоронили наших летчиков», — тихо сказала Маруся, и мы молча постояли у могилки. О погибших летчиках говорила вся станица, и хотя мне было только пять лет, я, как и все, был наслышан о разыгравшейся здесь трагедии.

В фондах нашего музея хранится переданный нам ветераном войны и труда, заслуженной учительницей Российской Федерации Серафимой Антоновной Титаренко дневник бывшей учительницы Староминской средней школы номер 1 Лидии Карловны Ронис, непритязательно озаглавленный ею «Воспоминания о войне». Одна из главок дневника называется «Кто вы, товарищи?», в ней рассказывается о подвиге, свидетелем которого она оказалась, когда «наши войска оставили станицу и в ней хозяйничали немецкие оккупанты и их прихвостни». Приведем эту главку полностью.

«...Даже безоблачный солнечный день не может быть в эти дни без крови и слез. Ничто не может смягчить сердце злобного врага, и он свирепствует. Да и есть ли у него сердце?

Сегодня над станицей пронесся самолет. Покружился над речкой и опустился за нею недалеко от гребли. Станичники подумали, что опустился наш, краснозвездный, и кинулись к мосту, но там уже стояли с цепными псами немцы и никого не пропускали, угрожая оружием. Тогда женщины и подростки сгрудились на берегу, заняв крутой пригорок, с которого было видно, что делается у немцев. Самолет был не наш. Фашистский.

Из самолета с трудом вылезли два здоровенных фашиста и вытащили за собой двух парней со связанными за спиной руками и в такой истерзанной одежде, что немыслимо было узнать, военные они или штатские. На груди у них болтались концы накинутых на шеи веревок. Парни держались гордо и только откидывали головы при каждом ударе палачей. А удары сыпались частые и сильные.

Звери в образе человеческом что-то отрывисто спрашивали, но наши молчали. Их били кулаками и прикладами автоматов, а они молчали. Это молчание пугало и бесило врагов, и они облили пленных какой-то жидкостью и чиркнули зажигалками. Душераздирающие крики прорезали воздух и эхом понеслись по реке. Неизвестные выкрикивали: «Уми-раем за Родину-у! За народ! Час побе-ды близок! Бей-те фа-шистов! Ма-а-а!..»

Фашисты растерялись, не в силах заставить молчать горящих героев. Потом вспомнили о петлях и схватились за концы веревок, чтобы их затянуть, но обгоревшие веревки оборвались. Крики смолкли, и только тела еще корчились в смертельной агонии. Палачи сели в самолет и улетели. Однако охрана моста была снята только вечером.

В сумерках мы с бабушкой Улько и еще несколько женщин побежали к месту страшного происшествия в надежде, что неизвестные герои может быть еще живы и нуждаются в помощи, но перед нами лежали черные обуглившиеся трупы с потрескавшейся от огня кожей и жалкими остатками одежды. У одного мертвеца на ноге был ботинок. Бабушка Улько упала на колени и, поворачивая лицом к себе то одного, то другого погибшего, причитала: «Феденька, не ты ли это сынок? Нет, не мои это сынки. Так чьи же вы, детки? Где ваши несчастные матери, которые никогда не дождутся вас домой, не увидят могильных холмиков над вашими истерзанными телами? О, господи!...»

Сердце причиталось от этих причитаний. Мы поплакали с нею и побрели вдоль реки. Забрались в сиреневую чащобу уже мокрого от росы керлика и набрали его по охапке. Накрыли цветами трупы, договорившись об их захоронении рано утром».

На этом рассказ о трагической гибели наших воинов завершается. Далее следуют слова неизвестной песни: «Братья, вы нас поминайте за чашей. Вольная смерть нам бесславия слаще». И еще: «Не томи напрасно ока, У порога не сиди. Издалека, издалека Сына ужинать не жди. Не ищи его, родная, По скалам и по долам. Спит он... Ложе — пыль степная. Меч и сердце пополам».

Слова запоминающиеся, но принадлежали ли они самой Лидии Карловне Ронис, или были услышаны ею от кого-то и лишь потом занесены в дневник, гадать не берусь. Дневниковая запись учительницы — это запись очевидной свидетельницы случившегося, но почему она говорит о двух погибших, тогда как их было трое, остается загадкой.

Свидетелями гибели наших воинов были также двое подростков — Николай Артюх и Сергей Яловой. Я располагаю записью беседы с ними учителя средней школы номер 9 Павла Ивановича Петренко. Вот что рассказал ему, в частности, Сергей Семенович Яловой:

«Мне было тогда десять лет. Я с мамой возвращался от родственников из станицы Канеловской. Шли не дорогой, а полем (боялись ходить по дороге). Когда стали приближаться к станице, за бойней, если смотреть из станицы, сел самолет. Высокий, похожий на стрекозу. Немецкий.

Нигде никого не было, и когда из самолета начали выпрыгивать люди, мы с мамой залегли в траве, почуяв неладное. Из самолета выволокли людей — трех человек, и я увидел, как эти трое стояли вместе, а затем вспыхнуло пламя и охватило стоящих. Самолет улетел, а охваченные пламенем люди что-то кричали, потом упали на землю. Когда мы подошли, здесь уже были какой-то старик, старушка и пастух, который находился за бойней, ближе всех к месту случившегося. Пастух сказал, что эти трое кричали: «Мы летчики», «Мы погибаем за Родину», а еще выкрикивали что-то наподобие фамилий.

Все трое были связаны проволокой. Пастух сказал, что перед тем, как их поджечь, немцы набросили на них какую-то сеть. Руки, ноги и лица были обгоревшие. Мне запомнились их полуистлевшие петлицы. Какого цвета, не помню, а вот знаки различия я запомнил, так как дядя меня этому научил. Я знал, что обозначали треугольники, кубики и шпалы. Так у одного на петлицах была одна шпала, у другого — две, у третьего — три. Собравшиеся начали их хоронить, а мы с мамой пошли домой. Случилось это в сентябре 1942 года».

Беседа с С.С.Яловым была записана в феврале 1983 года, а спустя полтора года, 12 августа 1984 года, газета «Советский патриот» напечатала заметку «Кто погиб у станицы?», в которой со ссылкой на учителя физики староминской средней школы номер 4 С.С.Ялового рассказала об обстоятельствах гибели наших воинов, правда, с некоторыми разночтениями по сравнению с приведенной выше беседой. Один из воинов, утверждалось в газете, имел в петлицах по одному прямоугольнику, другой — по три кубика, третий — по три треугольника. Все это якобы видели Евгения Федоровна Скиданова и Павел Степанович Клятко, а также двое подростков, одним из которых был Сережа Яловой. Скидановой и Клятко в живых уже не было, и сведения о героях журналисту сообщил С.С.Яловой. Как видим, в отдельных деталях случившегося память его подводила.

Заметка заканчивалась призывом восстановить в памяти имена героев, которые погибли, но сохранили верность военной присяге, своей Родине. Увы, загадка этой трагедии до сих пор до конца не разгадана. Народная молва твердит, что погибшие были летчиками. Может, и так. А может, летчиками их сделала наша фантазия. Ведь в нашем районе имели место как минимум два случая высадки и гибели советских десантов. Об одном случае вспоминает в своем дневнике все та же Л.К.Ронис. Но об этом — в продолжении этих заметок.


Глава 18. Они сражались за Родину (2)

Ночью разразилась страшная пурга. Ветер бросал снег охапками, покрывая заборы и кустарники и наметая огромные сугробы. Именно в такую ночь над нашим районом был сброшен молодежный десант. Вместе с десантниками были сброшены мешки с одеждой и продуктами для них и рация.

Вьюга разбросала и людей, и мешки. Последние упали неподалеку от станицы Новоясенской прямо в руки полицаев. Начались поиски десантников, а они, голодные и измученные, забрели на хутор Северный колхоза «Путь к социализму», где их накормили и обогрели. Выдал ли кто десантников полицаям или они сами напали на след маленькой группы храбрецов, но только полицейская сотня, именовавшая себя сотней имени атамана Адольфа Гитлера, начала окружать хутор. Завязался неравный бой, в ходе которого полицаи стали теснить десантников в сторону Староминской. Особенно жаркая стрельба разгорелась в балке-лощине на территории колхоза имени Сталина.

Сотня головорезов вела огонь из автоматов и пулеметов, а храбрецы отчаянно отстреливались. Кольцо сжималось, и все же бой длился до самых сумерек. Примерно к восьми часам выстрелы начали затихать, пока и вовсе не прекратились. Полицаи осторожно подкрадывались к двум десантникам, которые отстреливались до последнего патрона. Это были юноша и девушка. Преследователи подошли к кустарникам и отпрянули от неожиданности: перед ними во весь рост встали израненные, истекающие кровью молодые люди. Юноша дернул кольцо гранаты и крикнул: «Люба, не робей, умрем стоя!»

Учитель-краевед Павел Иванович Петренко записал воспоминания учительницы-пенсионерки из станицы Новодеревяновской Натальи Мартыновны Старенькой, и по ней выходило, что последними словами парня были «Таня, спокойно, советские люди в плен не сдаются». Как бы то ни было, но парень бросил гранату под ноги себе и своей подруги, предпочтя смерть позорному и мучительному плену. Оглушительный взрыв сменила могильная тишина.

В ложбине лежали окровавленные, изрешеченные пулями и осколками трупы шести наших десантников. На них как вороны набросились полицейские, стягивая с убитых добротные ушанки, фуфайки, рукавицы, стеганные штаны. Раздели всех донага, даже девушку. Уложили трупы в сани и с возницей отправили в Староминскую. Сами же начали ссориться и горланить — никак не могли поделить вещи с убитых. Дело дошло до настоящей потасовки.

Потом полицейские хвастались в Новоясенской своими трофеями. А убитых до Староминской так и не довезли. Весной, уже после освобождения нашего района от захватчиков, трупы погибших были обнаружены в лесополосе. Останки их похоронили в братской могиле на месте нынешнего мемориала в парке имени 30-летия Победы.

Наталья Мартыновна Старенькая рассказала, как в то же самое время на окраине станицы Новодеревяновской приземлились двое наших парашютистов. Одна из жительниц обнаружила на скотном дворе парашют и подняла как оглашенная крик. На крик сбежались полицаи, и оба парашютиста были схвачены. Их сильно истязали и убили. Не исключено, что они были из той же группы десантников, что погибли под Новоясенской. В таком случае десант насчитывал не шесть, а восемь человек.

Еще об одном расстрелянном немцами десанте мне поведал канеловчанин Иван Федорович Карпов. Это известный в районе человек. Во время войны он был комиссаром авиаэскадрильи, заместителем командира авиаполка по политчасти, летал в составе экипажа штурманом. В мирное время работал председателем Староминского райисполкома, председателем колхоза имени Калинина. А еще он известен как краевед, собравший обширный материал об истории станицы Канеловской, своего колхоза, о малоизвестных страницах войны.

...В ноябре 1942 года из Москвы на Кавказ для операции в тылу противника отправились 135 добровольцев. Среди них было несколько бывших командиров испанской республиканской армии — испытанных бойцов первой схватки с фашизмом в 1936-1939 годах. В штабе инженерных войск Закавказского фронта разработали комплексный план операции, целью которой было затруднить противнику маневр, дезорганизовать тыл, помешать вывозу награбленного им имущества. Действовать предстояло в трудных условиях: люди не знали местности, в степях, на бескрайних кубанских просторах, бушевали метели.

16 января 1943 года группа добровольцев под командованием лейтенанта Антонио Коронадо вылетела на цель. Десантникам была поставлена задача — заминировать железную дорогу и взорвать железнодорожный мост. По расчетам штурмана, самолет подошел к месту выброски, и десантники ринулись вниз. Дальше события разворачивались стремительно и трагически: пилот не смог точно сориентироваться, так как мешала сплошная облачность, и десантники попали в лапы врагу.

Одного из них выдала местная женщина, состоявшая на содержании у немецкого офицера. Отважного разведчика взяли еще живым. Доставленный в Канеловскую, он был подвергнут чудовищным пыткам, но ни слова не сказал врагам. Погиб, до конца оставшись верным присяге. Остальные семеро ушли в степь и укрылись в скирдах соломы.

Гитлеровцы начали прочесывать местность и напали на след. Десантников окружили. Гитлеровский офицер предложил им сдаться, но патриоты ответили огнем. Вскоре, однако, боеприпасы кончились, и около сотни гитлеровцев бросились в атаку. В живых было пять десантников, когда их, истекающих кровью, схватили немцы. Гитлеровский офицер был поражен, когда увидел, что против его отряда сражалась горстка еле живых людей, и представил рапорт, в котором доложил, что его отряд уничтожил «двадцать пять вооруженных до зубов советских парашютистов».

Захваченных в плен подвергли бесчеловечным пыткам. Они держались стойко, молча сносили мучения. Ничего не добившись, озверевшие фашисты бросили героев живьем в огонь, а русоволосой девушке-разведчице вырезали на груди звезду.

Об обстоятельствах пленения и гибели группы советских десантников, мученической смерти от рук палачей связной отряда Ракитской имеются воспоминания Анны Александровны Галинной (Скороход), записанные в марте 1976 года следопытами канеловской средней школы номер 7. Тогда же эти факты были описаны в газете «Красная Звезда», и я не буду на них останавливаться, а только назову по-фамильно всех погибших героев.

Это — испанский патриот, лейтенант испанской республиканской армии Антонио Коронадо, испанский патриот, старший сержант испанской республиканской армии Роселио Солер, младший сержант, уроженец деревни Вторая Линовица Покровского района Орловской области Максим Прохорович Богатырев, младший сержант, уроженец Савинского района Воронежской области Егор Степанович Самойленко, ефрейтор, уроженец города Москвы Василий Павлович Климентов, рядовой, уроженец Марийской АССР Степан Иванович Миронов, связная Ракитская (более полных сведений о ней, к сожалению, нет).

Анна Александровна Галинная вспоминала, что когда Ракитскую везли на казнь, она выкрикнула из машины, что через два дня придут русские и что в отряде у них — ее отец. Ветер развевал ее белые курчавые волосы. Справа и слева от нее сидели полицаи, но девушка вела себя спокойно. Через два дня Канеловская, действительно, была освобождена, и тела героев были преданы земле. Позднее люди нашли прикиданные землей парашюты.

Мы рассказали о погибших в окрестностях Староминской защитниках Родины, о людях, в честь которых в народе слагаются легенды. Особого разговора заслуживают жертвы злодеяний, совершенных фашистами за время оккупации ими нашего района. Об этом мы расскажем чуть ниже.


Глава 19. Они освобождали Староминскую (1)

В фондах районного музея хранится необычный альбом — летопись боевого пути 417-й Сивашской Краснознаменной ордена Суворова 2-й степени стрелковой дивизии. Из ее послужного списка видно, что, сформированная в феврале 1942 года в Тбилиси, она прошла с боями более двух тысяч километров, участвовала в освобождении 17 городов, 1300 населенных пунктов. Этапными для нее были бои на Тереке, освобождение городов Моздок, Тихорецк, Ейск, прорыв «Голубой линии».

Затем были бои в Крыму и на Украине, выход к Рижскому заливу, ликвидация Курляндской группировки противника. Однако нас интересует прежде всего путь дивизии на Ейск, другими словами, освобождение родной станицы. Как уже говорилось выше, в конце июля — начале августа 1942 года ожесточенные бои проходили в непосредственной близости от Староминской, на рубеже по реке Ее, но наши войска были вынуждены отступить и немцы заняли станицу. Оккупация длилась с 5 августа 1942 года по 3 февраля 1943 года.

«Мы заняли страну на Востоке, чтобы организовать ее для себя», — говорил, выступая в июне 1942 года на офицерском собрании в Мюнхене, Геббельс. Как это осуществлялось на практике, видно на примере нашего района. Полгода был оккупирован район фашистами, понеся за это время большие людские и колоссальные материальные потери. Вообще-то это тема отдельного разговора, и касаемся мы ее сейчас исключительно в связи с нерядовым событием, случившимся при освобождении станицы, — пленением личного посланника Геббельса, полковника Бондлера, прибывшего на Кубань с поручением обустройства ее на немецкий лад. Но вначале остановимся на свидетельствах непосредственных участников освобождения станицы.

Вспоминает бывший помощник начальника штаба 1372 стрелкового полка 417 стрелковой дивизии, полковник в отставке Александр Васильевич Краснов:

«Движение дивизии было столь стремительным, что мы буквально на плечах противника врывались в кубанские станицы. Так, в ночь на 3 февраля колонной вошли в Староминскую, хотя и знали, что в станице находятся немцы и румыны. Организовав оборону, тут же приступили у разоружению врага. Взяли в плен много солдат и офицеров, захватили значительные трофеи...»

Слово — бывшему заместителю командира 351 отдельного саперного батальона, полковнику в отставке Сергею Николаевичу Черных:

«В бою за Староминскую части нашей дивизии захватили две легковые и две грузовые автомашины, 200 лошадей и 100 повозок, большое количество аппаратуры связи. Только силами нашего батальона было взято в плен 53 солдата и офицера, задержано более 200 человек из числа отступавших с немцами изменников Родины, в том числе староста из города Георгиевска Ставропольского края. Особо отличился сапер нашего батальона старшина Тихон Родионов, который взял в плен двух офицеров и одного солдата, захватил штабную легковую машину. Как оказалось — с документами...»

Говорит бывший комиссар 1376 стрелкового полка 417 стрелковой дивизии, полковник в отставке Федор Гурьевич Прошунин:

«Двигаясь в направлении города Ейска, мы узнали по пути от очевидцев, что в Староминской расквартировано до полка немецкой пехоты. По времени мы уже должны были войти в станицу, но не было ни лая собак, ни вообще каких-либо признаков жизни. Я приказал остановить полк, а командир полка Гнатюк выслал вправо от железнодорожного полотна конную разведку. Через 30 минут связной доложил, что полк на марше минул станицу, которая осталась в километре сзади.

Решили занять южную часть станицы и ждать подхода других наших частей. Штаб полка расположили на улице Вокзальной. Не успели снять с себя оружие, как на западной окраине послышались беспорядочные выстрелы. В короткое время полк был выведен из станицы, приведен к бою и брошен против фашистов.

Несмотря на усталость, солдаты и офицеры проявляли массовый героизм. Не выдержав натиска, немцы запросили подмоги, и к месту боя из Новощербиновской вышло пять средних танков с автоматчиками, а с восточной окраины станицы подтянулась рота пехоты. Наши артиллеристы под командованием капитана Колпакова и рота автоматчиков под командованием старшего лейтенанта Камынина метким огнем сняли следовавших на танках немецких автоматчиков, а потом разгромили и офицерскую роту противника...»

Освобождение Староминской особо запомнилось Прошунину одним эпизодом. В 8 часов утра бой затих, и воины полка, наконец-то, были распределены на отдых. Прошунин находился в штабе, стоял, задумавшись у окна, когда вдруг увидел, как по улице Вокзальной бешенным галопом несется тройка вороных запряженных в рессорную линейку. На козлах — кучер в немецкой форме, рядом с ним — офицер, а на задней скамейке — разнаряженная дама с каким-то чином. Последний оказался личным посланником Геббельса, прибывшим на Кубань для нарезки земли для гитлеровских вояк.

Допросили немецкого полковника через жену-переводчицу, ранее проживавшую в России и хорошо владевшую русским языком. На вопрос, зачем он прибыл в Россию, немец ответил, что прислан своим правительством, чтобы подготовить земельные участки под будущие поместья наиболее активным ветеранам войны. На вопрос, где уже нарезаны такие участки, сказал, что на Кубани нарезано 25 участков размером до 150 гектаров, в Крыму — 50 участков. На Кубани работу затормозили боевые действия.

А вот какой эпизод запомнился помощнику командира 351 отдельного саперного батальона старшему лейтенанту Ивану Никифоровичу Угреватову. Староминскачя показалась ему сильно вытянутой с запада на восток. Наши части вошли в станицу с восточной стороны, а немцы находились на западной. Привал сделали в два часа ночи, а утром к нему привели задержанного немецкого офицера.

«Кто такой?» — спросил его Угреватов. «Лейтенант», — отвечает немец. «Вижу, что не рядовой. Откуда и куда направлялись?» На ломанном русском языке офицер объяснил, что находился на квартире у одной женщины, а направлялся на железнодорожную станцию, где готовится к отправке в Германию грузовой эшелон. «С чем эшелон?» Молчит. Угреватый повторил вопрос. Отвечает: «С имуществом и продовольствием».

Сопроводил пленного в штаб дивизии, а нескольких саперов направил на станцию задержать состав с зерном. Вместе с другими подразделениями они отбили его у немцев. А в дивизионной газете появился написанный по этому поводу стишок:

Ты помнишь рань Староминскую,
Трофеев полный эшелон,
Как немцы драпали вслепую,
Но поздно: враг был окружен.
Как офицер был взят у тети,
Еще довольный от любви,
Как отвечал он без охоты
На ультиматумы твои?..

Освобождавшие нашу станицу ветераны 417-й стрелковой дивизии отмечали немало курьезных случаев. Война — она во многом состояла из курьезов, однако сама отнюдь не была курьезом. Скорее, тяжелой кровавой работой.


Глава 20. Они освобождали Староминскую (2)

В 1980 году в Староминской побывали ветераны 417-й Сивашской Краснознаменной ордена Суворова 2-й степени стрелковой дивизии — непосредственные участники боев за освобождение нашей станицы. В настоящее время дивизии под таким названием и номером 417 уже нет, но ее боевые традиции берегут и приумножают воины подразделений и частей одного из мотострелковых соединений. Большую военно-патриотическую работу проводят ветераны бывшей дивизии, объединенные в созданные по территориальному признаку секции.

В Староминской ветераны встречались с общественностью, посетили трудовые коллективы и школы, где рассказали о героическом пути своей дивизии. Их воспоминания бережно хранятся в нашем музее. В 1980 году на учете совета ветеранов дивизии состояло около 600 человек. В Староминской на ту пору было живо около 7000 участников Великой Отечественной войны. Сейчас их осталось менее семисот человек. Можно себе представить, как сильно поредели с тех пор и ряды ветеранов дивизии.

Боевой путь дивизии по праву вызывает гордость. 17 бойцов и командиров из ее состава были удостоены звания Героя Советского Союза. В том числе — краснодарец Василий Федорович Громаков, совершивший свой подвиг при штурме Сапун-горы под Севастополем, когда пулеметный взвод под его командованием одним из первых ворвался в расположение врага и в рукопашной схватке уничтожил несколько десятков гитлеровцев, а сам командир, младший лейтенант Громаков, лично взорвал два дота.

В числе бойцов 417-й стрелковой дивизии были староминчане Василий Степанович Кононенко, Александр Семенович Гапчуков, Петр Андреевич Таран. Санинструктором в ней служила Вера Трофимовна Сокрута-Черноиваненко. Батальонами командовали Петр Семенович Бондарь и Александр Николаевич Прус.

Вспоминает ветеран 417-й стрелковой дивизии Петр Иванович Несмеев:

— В дивизии было немало кубанцев, которым посчастливилось освобождать родную землю от фашистской нечести. В том числе Староминскую. Бой за станицу был настолько ошеломляющим, что пленных брали в одном белье. В немалой степени этому способствовало то обстоятельство, что уроженцы Староминского района провели бойцов степями, скрытно обойдя немецкие оборонительные заслоны.

Я со своим ординарцем облюбовал для постоя дом с большим сараем, чтобы укрыть в нем уставших лошадей. Спрашиваю у хозяйки, нет ли у нее сена. Она ответила, что сено есть, да некого им кормить, так как немцы забрали корову, и не только у нее. Ординарец пошел устраивать лошадей, а через несколько минут привел в дом немецкого офицера, подталкивая его автоматом в спину. Офицер укрывался в сене, и ординарец чуть не проколол его вилами...»

Утром командование дивизии встретилось с жителями станицы, чтобы подобрать из них пополнение. Обратили внимание на совсем еще молодого парня. Спросили его: хочет ли воевать? Ответил: да. Это был Григорий Еремеевич Козаченко, который доблестно воевал в составе дивизии до самого дня Победы. Был награжден двумя медалями «За отвагу», другими боевыми медалями.

И еще об одном случае вспомнил ветеран дивизии П.И.Несмеев. На подходе к станице группа разведчиков была послана вперед, чтобы как можно лучше разузнать обстановку. Постучались в крайний от речки дом, где, как оказалось, проживала семья командира одного из подразделений дивизии Александра Николаевича Пруса. Дверь долго не открывали: боялись провокации. Накануне по станице прошел слух, что фашисты готовят расправу над семьями советских активистов. Действительно, как стало позднее доподлинно известно, такая расправа намечалась на 5 февраля. Станица была освобождена двумя днями раньше.

Вспоминает заслуженная учительница Российской Федерации Валентина Александровна Коленко (в девичестве — Прус):

— До войны отец работал председателем колхоза «Герой труда», и его в станице знал практически каждый. Когда наши вошли в станицу, я с братом Сашей кинулась на улицу встречать отца. Его уже окружили жители. Первое, о чем он нас спросил: все ли дома живы? С семьей отец пробыл всего одну ночь. Окончательно пришел с войны уже после Победы. С двумя орденами Красного Знамени и шестью боевыми медалями на груди.

А напоследок — эпизод уже из своего детства. Связан он с моей прабабушкой (светлая ей память) Евдокией Афанасьевной Гавриш. В 30-х годах по независящим от нее причинам она оказалась без своего угла, найдя приют у своей внучки, моей мамы. Уходя на фронт, отец не побоялся взять раскулаченную мамину родственницу в няньки мне и моему меньшему брату. Так она появилась в нашей семье.

Не знаю, как уж оно получилось, но только при немцах бабуся вселилась-таки в свой просторный кирпичный дом. Через некоторое время к нам заявился немецкий фельдфебель и стал придирчиво осматривать комнаты для вселения какого-то высокого чина. Он постукивал стеком по голенищам сапог и громко цокал языком, разглядывая огромный, в четверть комнаты, фикус, а мама, ни жива, ни мертва, прижимала меня с братом к подолу и тщетно пыталась прикрыть своей спиной этажерку, заполненную 4-м изданием сочинений В.И.Ленина в красном матерчатом переплете.

Немец оставил книги без внимания, но только ступил за порог, как бабуся тут же принялась выносить их из комнаты, пряча под прохудившиеся половицы веранды. Высокий чин у нас не поселился, а во дворе дома стали на постой румыны со своими повозками. По утрам они шумно плескались колодезной водой, а потом доставали походные термосы и пили чай, смачно намазывая на белый хлеб масло с тушенкой. Брат подходил к ним, глотая слюнки, и однажды один из солдат протянул ему бутерброд, а затем отправил его, гогоча, себе в пасть. Брат разревелся. Вынырнувшая откуда-то бабуся силой уволокла его от солдат, а я, пятилетний пацан, буквально кипел гневом. Как же мне хотелось укусить фашиста за толстый прокуренный палец!

Как-то ночью возле нашего дома, ближе к балке, раздались одиночные выстрелы, и румын как ветром сдуло вместе с их повозками. Горницу заполнили худые солдатики в шапках-ушанках с красными звездочками, в обмотках вместо сапог и грязных длиннополых шинелях. Бабуся кинулась кипятить для них воду, но солдатики, кто в чем был, повалились у печки и сразу уснули. Мама беззвучно плакала, глядя на них, в сущности еще совсем мальчишек, мы с братишкой с любопытством разглядывали сваленные в углу винтовки, а бабуся подтирала на полу следы и лужи.

Менее чем через сутки наши ушли колонной в сторону Старощербиновской. Совсем не залихватски и даже печально запели маршевую песню «По долинам и по взгорьям». Я с братом стоял на морозном порожке, рядом плакала в полный голос мама, а бабуся доставала из-под пола спрятанные там до времени книги в красном матерчатом переплете.


Глава 21. Они сражались за Родину (3)

3 февраля 1943 года станица Староминская была освобождена частями 417-й стрелковой дивизии, и перед жителями предстали страшные злодеяния, совершенные фашистами за короткое, в общем-то, время оккупации. Моя мама, Широкобородова Екатерина Антоновна, была принята в 1943 году на работу начальником паспортного стола Староминского райотдела милиции, и многие факты зверств фашистов были известны в нашем доме, что называется, из первых рук.

Однако свой рассказ о фашистских злодеяниях я хотел бы начать не с них, а с необычной легенды, которую услышал от мамы, когда мы поселились на улице Кольцовской, где она получила служебную квартиру, так называемую квартиру «В». Мама же, в свою очередь, услышала ее от соседей, уверявших, что в нашем доме проживала подпольщица, некая Варвара Краскова. Впрочем, обо всем по порядку.

Перед самым уходом наших войск из станицы (июль 1942 года) в канцелярии Староминского зерносовхоза (ныне СПТУ-46) объявилась молодая женщина, отрекомендовавшаяся Варварой Красковой. Под видом домработницы она поселилась на квартире директора совхоза, но по приходу в станицу немцев переехала на Кольцовскую, объяснив хозяйке, что рассорилась с семьей директора. Явилась в комендатуру (прежнее здание милиции, располагавшееся на месте нынешнего жилого дома на стыке улиц Кольцовская и Коммунаров) и попросила работу. Ей предложили место в солдатских казармах, что размещались в зданиях средней школы (ныне музей и ДМШ) и библиотеки парткабинета райкома партии (не сохранилось). Здесь же размещались госпитали оккупантов.

Чем она занималась, никто не знал, но паек и зарплату в марках исправно отдавала хозяйке. Изредка покупала для немецких солдат кислое молоко. Рано утром 3 февраля, когда немцев выбили из станицы, к дому на Кольцовской подъехала армейская машина, из которой вышли наши офицеры. На пороге дома произошла теплая и радостная встреча женщины с офицерами. Один из офицеров подошел к хозяйке дома, обнял ее и, поцеловав, сказал: «Огромное Вам спасибо, мамаша. Вы не представляете, какое большое дело Вы сделали».

Варя взяла свою корзинку, с которой никогда не расставалась, поблагодарила жильцов дома за гостеприимство и уехала. Рассказывали, что приходило два письма, но они, к сожалению, не сохранились. Обратный адрес был вроде бы из Донецкой области (то ли хутор Белый, то ли Беленький), фамилия адресата — Морозова Варвара (а может, и не Морозова, а Морозовский район). Большего людская память не сохранила.

Из воспоминаний находившейся на оккупированной территории бывшей учительницы истории Староминской средней школы Лидии Карловны Ронис, сохраненных Серафимой Антоновной Титаренко и переданных в дар музею, видно, как по-разному вели себя наши люди при немцах. С появлением в станице гестапо была объявлена регистрация интеллигенции, а потом и всего населения. Многие на регистрацию не пошли, предпочтя любую черную работу службе врагу по своей специальности. Но избежать общей переписи не удалось никому, так как за уклонение от нее грозил расстрел.

Регистрация велась по трем спискам: по первому шли старожилы, прожившие в станице 15 и более лет, по второму — прожившие не менее 5 лет, по третьему — «жиды и коммунисты». На втором списке сидела преподаватель русского языка и литературы Елизавета Яковлевна Топчий, на третьем — бухгалтер районо Ус. Всей этой лавочкой руководил атаман Фоменко.

Атаман и комендатура бессовестным образом нарушали свою же инструкцию, пропуская через третий стол не только «жидов и коммунистов», но и жен коммунистов и вообще советских воинов. В паспортах таких лиц не ставилась печать немецкой прописки, а без печати это были неполноценные граждане, полностью зависимые от старост и полицейских.

По третьему списку, между прочим, проходила моя мама. Господин Ус хорошо ее знал (вместе участвовали до войны в ряде бухгалтерских ревизий), но поблажки ей не сделал. Зато когда арестованный после освобождения станицы, был посажен вместе с другими пособниками немцев в карцер, содержавшийся в бывшем районном доме культуры, увидел ее как-то из полуподвального окна и взмолился: «Катя, замолви за меня слово». Мама испугалась неожиданной встречи, но все же нашлась и показала ему кукиш.

Старостами, по воспоминаниям Л.К.Ронис, оккупанты ставили, как правило, бывших председателей колхозов, полагая, что так они будут вернее служить новой власти. На деле оказывалось по-другому. Так, староста Новоясенского сельского совета, бывший председатель колхоза «Путь к социализму» Кирилл Георгиевич Прудкогляд отказался выполнять приказ атамана Фоменко о быстрейшем завершении молотьбы хлеба:

— Нэхай молотять сами, колы им приспичило, а у мэнэ молотилок нэмае. Пусть пшеныця лучше полэжить до прыхода наших, тоди и вымолочу. С соломой нимци ии нэ забэруть.

Однако прихвостней, увы, хватало. Переводчицей в гестапо работала учительница Онуфриева, безудержно хвалившая все немецкое. Именно она посоветовала гестановцам не трогать жен и детей партийных и советских работников, дабы они стали приманкой мужьям и отцам. Мол, с возвращением их в семьи всех можно будет ликвидировать. Она устраивала вечера для немецких офицеров, приглашала на них наших девушек. Ее приятельница, врач Шевченко, докатилась до массового умерщвления больных детей, преднамеренно сделав им вливание вместо лечебной сыворотки против дифтерии сыворотки профилактической. Такие люди были хуже прямых врагов, ибо нет ничего страшнее предательства.

Сразу же после освобождения станицы от оккупации начала действовать комиссия по расследованию преступлений оккупантов и их приспешников. Руководил работой этой комиссии начальник Особого отдела Иван Михайлович Ярцев. Ярыми врагами Советской власти были признаны Роман Корж, Иван Сивоконь и другие. Те из них, за которыми тянулся шлейф преступлений, были отправлены в Краснодар и расстреляны. Большинство было осуждено к различным срокам заключения. К примеру, упоминавшийся выше Ус — на 10 лет.

Задачей комиссии, в частности, было выяснение фактической связи предателей с гестапо, действовавшим на территории оккупированного района и располагавшимся в здании школы заочного обучения (ныне — здание ОКСа). Свои действия гестапо распространяло не только на населенные пункты Староминского района (станицы Новоясенскую, Канеловскую, хутора Куйбышевского сельского совета), но и станицы соседних районов — Новоминскую, Старощербиновскую. Так, в его застенках был замученичен начальник Щербиновского отдела НКВД Анатолий Афанасьевич Герман.

За Германом была установлена настоящая охота. Как руководитель группы подпольщиков, он пошел на воссоединение с партизанским отрядом «Защита Родины» и сумел-таки привести в отряд 5 человек — секретаря Щербиновского РК ВКП(б) Елизавету Михайловну Вишнякову, редактора районной газеты Евтихия Андреевича Наконечного, его 16-летнего сына Владимира и еще одного бойца. Упустив Германа, комендатура решила отыграться на других, в один день арестовав сразу около 30 человек, в том числе одну из самых активных подпольщиц Екатерину Ивановну Гришко, а позднее и ее сына. Всех арестованных под усиленным конвоем отправили в Староминскую.

А потом взяли и Германа. Убивать его не спешили, но истязали страшно. Прижигали его тело каленным железом, резали ножами, рвали щипцами. На допросах он не проронил ни слова. К тому времени почти половины бойцов его отряда уже не было в живых. Многим выпало умереть на виселице. Были замучены и сам Анатолий Афанасьевич, и Екатерина Ивановна Гришко, и ее сын. Об их подвиге рассказывается в книге «Разорванный круг» (Краснодарское книжное издательство, 1982).


Глава 22. Они сражались за Родину (4)

В фондах музея имеется докладная секретаря Староминского РК ВКП(б) на имя Краснодарского крайкома ВКП(б) о материальных убытках, которые район понес за время оккупации немцами. Было разрушено одиннадцать мостов (железнодорожный мост через реку Сосыку был взорван нашими отступающими частями), железнодорожное полотно, 29 железнодорожных жилых и нежилых зданий. Колоссальные убытки понесли колхозы.

Однако больше, чем убытки, потрясали злодеяния против мирных граждан. Житель станицы Новоясенской Нестор Васильевич Ровковский был арестован без предъявления ему обвинений и более месяца содержался без допросов в располагавшемся в Староминской гестапо, будучи свидетелем истязаний и расстрелов многих мирных граждан. Так, на его глазах увели на расстрел учительницу из Новоясенской Ирину Ивановну Грищук, а из эвакуированных — еврейку Злотникову, ее дочку Хану, сына Эйноха и внучку Люсю.

В гестапо широко практиковалась порка розгами и плетьми, причем не только мужчин, но и детей, и женщин. Нестор Васильевич своими глазами видел, как обмороженного красноармейца пытали, посадив со связанными руками на морозе. В акте медицинского осмотра трупов замученных граждан от 11 февраля 1943 года отмечались и вообще изуверские методы пыток. У многих трупов черепа были проломлены, конечности вывихнуты в суставах, а пальцы рук раздавлены и отрублены на уровне средних фаланг.

Свои жертвы гестаповцы закапывали на аэродроме, располагавшемся в районе нынешнего учебного полигона СПТУ и районной ГИБДД. 15 февраля 1943 года здесь вскрыли ямы, обнаружив в них 18 изуродованных трупов. Все трупы были перевезены на подводах колхоза «Красный пахарь» в центр станицы и похоронены в братской могиле. В их опознании принимали участие многие староминчане.

Так, Лидия Дмитриевна Стеценко, работавшая до войны заведующей общим отделом райкома партии, опознала труп замученного в застенках гестапо учителя начальной школы с хутора Западный Сосык Луки Григорьевича Чернеги со следами множественных побоев тупым предметом по голове и по всему телу. Староминчанин Филипп Петрович Цигикало распознал труп бригадира колхоза «Красный пахарь» Константина Ивановича Земы. Жительница хутора Северный Новоясенского станичного Совета Агафья Алексеевна Собокарь рассказала об обстоятельствах пленения и гибели восьмерых красноармейцев, чему она была свидетелем, в том числе двоих — увезенных в гестапо, и также опознала их трупы.

В застенках гестапо погибли Н.С.Крутиков, Т.Г.Кузьмин, Н.М.Берестовская, М.И.Овчарова, В.Н.Конкин, П.Г.Шкареда, Н.Н.Кучеренко, Е.В.Фоменко и другие подпольщики из станицы Новоминской. Особенно мучительной была смерть Нины Мартыновны Берестовской. До войны она работала секретарем Новоминского РК ВЛКСМ (перед войной Новоминская стала центром одноименного района), а в период оккупации служила связной в партизанском отряде «Защита Родины».

Ее схватили в станице Новодеревяновской. Пытая, вырезали ей при допросе груди, изуродовали все тело. Похоронили Нину Берестовскую в станице Ленинградской. Об обстоятельствах ее гибели нам рассказал староминский краевед Павел Иванович Петренко. В свою очередь он узнал о них от родственников Нины, живших в начале 80-х годов в станице Новодеревяновской, — ее сестер Любови Мартыновны Берестовской, Натальи Мартыновны Берестовской-Старенькой и брата, бывшего председателя колхоза Михаила Мартыновича Берестовского.

Павел Иванович Петренко беседовал в 1982 году с жителями станицы Новоминской об обстоятельствах ареста и гибели жительницы этой станицы Елены Фоменко (в акте расследования злодеяний фашистов от 11 февраля 1943 года она была ошибочно названа Ефимовой, и хотя опознанная своими родителями была похоронена в Новоминской, до настоящего времени считается, что похоронили ее в братской могиле в Староминской).

Беседа показала, что до войны Лена Фоменко работала заведующей отделом РК ВЛКСМ. С началом оккупации она ушла вместе с Берестовской в партизанский отряд. По заданию командования отряда вместе с работником райкома комсомола Клавдией Голуб тайно пробралась в Новоминскую с целью организации здесь подполья, но была схвачена немцами и переправлена в гестапо в Староминскую.

Вероятно, Голуб испугалась пыток и во все созналась (с приходом наших войск она была взята под стражу, допрошена и осуждена к 10 годам лишения свободы). Фоменко зверски пытали, вырезав ей на левой руке номер ее комсомольского билета. Ее фамилия, имя и отчество — Фоменко Елена Васильевна — выбиты на обелиске в станице Новоминской. Здесь же, в братской могиле, был похоронен начальник Новоминского райотдела милиции Петр Гордеевич Шкареда, труп которого тоже был сильно изуродован (на допросе ему выкололи глаза).

По планам гестапо на 5 февраля 1943 года намечалось прибытие в Староминскую специальной зондеркоманды с машиной-душегубкой для уничтожения лиц, стоявших на учете по списку третьего стола, — членов семей коммунистов и других активистов, однако успешное продвижение наших войск сорвало эти планы. Для их осуществления не хватило всего два дня.

Ссылаясь на свидетельства бывшего секретаря Староминского РК ВЛКСМ, члена комиссии по заключению причин смерти замученных в Староминском гестапо лиц Ф.Г.Цигикало, краевед Петренко приводит следующие данные по числу жертв фашистских злодеяний. В первой яме, которая находилась между мостом дороги, ведущей на Краснодар, и железнодорожной станцией «Староминская-Ейская-2», было обнаружено 63 трупа, в том числе 9 трупов женщин, 5 — подростков и один грудной ребенок (очевидно, это был ребенок учителя одной из староминских школ Наума Яковлевича Курлянченко, замученного вместе с женой и малолетним сыном). 48 мужчин были евреи.

Во второй яме, неподалеку от первой, было 7 трупов (5 мужчин и 2 женщины). В третьей яме, которая находилась в районе кирпичного завода колхоза «20 лет Октября», было 22 трупа. Всего, согласно актам комиссии от 11 и 12 февраля 1943 года, от рук палачей погибло 103 человека. К этому числу следует присовокупить число трупов, обнаруженных 15 февраля 1943 года. Акты комиссии свидетельствовали: в подавляющем большинстве случаев смерть наступила от долговременных пыток и истязаний.

Погибшие во время оккупации были захоронены в центре Староминской вместе с погибшими воинами 417-й стрелковой дивизии, освобождавшими станицу 3 февраля 1943 года. В одной братской могиле — один подполковник, два капитана, пять старших лейтенантов. В двух других — бойцы и сержанты Красной Армии, партизаны, а также замученные и расстрелянные мирные граждане. Как сообщил в 1946 году в Крайвоенкомат Староминский военком гвардии майор Акинжили, всего 168 человек.

К сожалению, при строительстве мемориального комплекса в парке культуры и отдыха имени 30-летия Победы (1975 год) было произведено перезахоронение, и сейчас мы не знаем не только места упокоения погибших, но и большинства их фамилий. Наша задача — восстановить, как бы это ни было трудно, скорбный мартиролог погибших в полном объеме. И задача, и нравственный долг.


Глава 23. «Красная армия всех сильней...»

Так уж угодно оказалось провидению, чтобы за один день до освобождения нашей станицы от немецко-фашистских захватчиков (3 февраля 1943 года) завершилась великая Сталинградская битва — самая кровопролитная из битв, какие знало когда-либо человечество. Длившаяся 250 дней и ночей, она стала поворотным пунктом Великой Отечественной войны, явилась крупнейшим достижением отечественного военного искусства. Победа в ней далась неимоверной ценой.

Только за наступательный период, продолжавшийся в течение 76 суток, с 19 ноября 1942 года по 2 февраля 1943 года, наши людские потери составили 485 тысяч человек, а потери противника 800 тысяч убитыми и плененными. Всего за время Сталинградской стратегической операции мы потеряли более 1 млн. человек. И хотя в донесениях той поры перечислялись лишь потери немецких частей, а о наших потерях не говорилось ни слова, траурная мелодия, несколько дней кряду исполнявшаяся по Берлинскому радио, звучала не только в честь павших немцев, но, так или иначе, по всем погибшим в этом грандиозном сражении.

В нашем музее экспонируется картина, написанная молодым еще Анатолием Чепурным, — «Пленение армии Паулюса». На переднем плане — советский солдат в плащ-палатке и с автоматом в руках, рядом — разбитая немецкая техника. И — бесконечная вереница гитлеровцев, бредущих колонной сквозь снежную замять.

Стремясь избежать бессмысленных потерь, наша сторона еще 8 января предъявила фельдмаршалу Паулюсу ультиматум о капитуляции, однако Паулюс, выполняя приказ Гитлера, отказался его принять. И все же, когда утром 26 января войска 21-й и 62-й армий соединились в районе Мамаева кургана, положение немцев оказалось настолько критическим, что 31 января Паулюс сдал свою 6-ю армию. Было захвачено свыше 90000 пленных, из них более 2500 офицеров и 24 генерала.

Именно этот момент отобразил в своей картине молодой художник. Правда, немцы на полотне движутся единой серой массой, так что и не разберешь, где на нем офицеры, а где солдаты. Но так ли это важно для эпического момента войны, закончившейся для одной из сторон полным разгромом?

2 февраля 1943 года завершилась Сталинградская битва, а 3 февраля 1943 года части 417-й стрелковой дивизии освободили на марше станицу Староминскую. Несоизмеримые в масштабах отечественной истории, эти события, тем не менее, стоят рядом, ибо даже невеликое в масштабах истории событие может быть великим в масштабе конкретного человеческого сердца.

Все в этом мире относительно, в том числе и отмечаемые нами памятные даты. 23 февраля отмечается День защитника Отечества, но мы ведь помним, что 23 февраля 1918 года — это день рождения регулярной рабоче-крестьянской красной армии. А еще — возникновения в стране Белого движения, начала братоубийственной гражданской войны. Она закончилась, как известно, полным триумфом Красной Армии и все же, как неистребимая зараза, продолжает сеять рознь между все новыми поколениями русских.

Так может, не следует делать акцента на 1918 годе? Может, говоря о Дне защитника Отечества, лучше вспоминать другие даты? Скажем, победоносное завершение грандиозной Сталинградской битвы. Или ратный подвиг наших предков на Куликовом поле.

Вспомним, как 8 сентября 1380 года, в день празднества Рождества Пресвятой Богородицы, русские полки во главе с Великим Князем Дмитрием Донским разгромили вчетверо превосходившие их полчища темника Золотой Орды Мамая и его генуэзских наемников. Именно на Куликовом поле решилась судьба всей Русской земли. Именно тогда из разрозненных русских удельных княжеств возникла великая Россия.

На решающую битву с врагом Христианства Русское Воинство благословил преподобный Сергий Радонежский. Это он послал на брань двух молодых монахов обители Пресвятой Троицы — Александра Пересвета и Андрея Ослябю, чтобы они своим бесстрашием подняли боевой дух русских воинов. Потерпи тогда русские поражение, и мы бы никогда не поднялись больше с колен и исчезли бы после очередного разорения с лица земли, как исчезли на протяжении истории многие народы и государства.

Да простится мне столь пространный экскурс в нашу отечественную историю. В ней немало и других героических страниц, но я начал со Сталинградской эпопеи — ею и закончу. Экспозиция залов истории Великой Отечественной войны формировалась в нашем музее по хронологическому принципу, и именно поэтому рядом оказались стенды, посвященные Сталинградской битве и освобождению от оккупации родной станицы.

Среди фотографий староминчан — участников Сталинградской битвы — обращает на себя внимание портретный снимок Василия Михайловича Антоневича, выпускника Староминской средней школы предвоенного года выпуска. Здесь же сувенирный макет танка, подаренный Староминскому районному музею генерал-майор-инженером В.М.Антоневичем в 1984 году.

В день 55-летия окончания Сталинградского сражения в музей позвонила заслуженная учительница Российской Федерации, участница Великой Отечественной войны Серафима Антоновна Титаренко и предложила в дар музею воспоминания одного из своих многочисленных учеников Васи Антоневича. В них рассказывается о судьбе его одногодков — староминских школьников, ушедших на фронт прямо из-за школьной парты. О его собственной судьбе — первом огневом крещении под Алексеевкой и Репьевкой, в районе Северного Донца, горечи отступления к Волге, тяжелых боях под Сталинградом, закончившихся полным разгромом фащистских войск.

Именно в Сталинграде ему было присвоено звание воентехника второго ранга. Вскоре в нашей армии, на манер белой, были введены погоны, и на плечах воентехника второго ранга засверкали звездочки старшего техника-лейтенанта. После Сталинграда Антоневича вызвали в Москву и как специалиста по тяжелой артиллерии назначили в 1544-й тяжелый самоходный полк начальником артвооружения. В течение нескольких месяцев он готовил офицеров формировавшегося полка к освоению 152-миллиметровых пушек-гаубиц, устанавливавшихся тогда на шасси тяжелых танков КВ и ИС-2. Так начался новый этап в его службе: он перешел в танковую часть, в которой и провоевал до конца войны.

Его полк входил в состав 2-го и 3-го Украинских фронтов в качестве резерва главного командования, действовал на многих танко-опасных направлениях, подчиняясь 1-му гвардейскому механизированному корпусу генерал-лейтенанта Русинова. Участвовал в освобождении города Запорожья, за что получил наименование Запорожского. Позже участвовал в операции «Багратион», брал город Клайпеду. А еще позже была Бронетанковая академия в Москве. Такая вот необычная, а в чем-то очень даже обычная судьба земляка. Вот откуда в нашем музее сувенирный макет танка.

Всего лишь одна судьба, всего лишь одна страница в героической летописи военных лет. По своему эпическому размаху, по своей жертвенности подвиг Сталинграда сродни подвигу русских войск на Куликовом поле. Разгром вражеских войск под Сталинградом привел к перелому в ходе всей второй мировой войны. В битве на Волге Красная Армия вырвала у врага стратегическую инициативу, развила успех на ростовском направлении, что привело к освобождению северных районов Краснодарского края, а в последующем и всей Кубани. Вот почему так органично близки эти два события — победа под Сталинградом и освобождение маленькой кубанской станицы.

 

Глава 24. Окопная правда фронтовых треугольниов (4)

Письма военной поры — такие разные и такие похожие одно на другое. Грустил солдат по родному очагу, скучал по жене и детям, и эта грусть-тоска окрашивала его письма в пастельные тона. Так и представляешь: тревожное затишье перед боем, мигающее пламя каганца в землянке и солдата, застывшего над чистым листом, которому он решил доверить самые сокровенные свои мысли.

Особенно волнуют письма первых дней войны. Удивительно простые, написанные сердцем, они поражают точностью ощущений смертельной беды, нависшей над страной, над семьей, над родным домом.

«...Напиши про все, что у вас дома делается. Чи е у вас соломка корови на зиму? Старайтесь прокормить коровку, а то весной нечего будет кушать. Мой адрес: действующая армия, почтовая полевая станция 75-30, п/я 432183, кавалерийский полк, 2-й эскадрон. Петренко Гавриил Васильевич».

Из «Книги Памяти» Староминского района: Петренко Гавриил Васильевич, 1900 года рождения, уроженец станицы Староминской, рядовой. В армии с июня 1941 года. Пропал без вести в январе 1942 года. Какая это горестная обязанность — то и дело ссылаться на «Книгу Памяти».

В «Книге Памяти» есть сведения о братьях Салий, Сергее и Николае. В фондах музея сохранилось несколько писем от братьев с фронта. Письмо Николая Салий от 30 мая 1942 года уже не расшифровать: прочитываются только некоторые фразы. Приведем их дословно.

«...Народ доверил нам защищать свою Родину от нагло напавших немецких псов, и я вас заверяю в том, что это доверие я оправдаю с честью и буду громить фашистов так, как учил и учит тов.Сталин.

...Сергей и вся твоя семья, вы знали о том, что я находился в заключении, или нет. Я вам писал несколько писем, но ответа не получал. За последнее время пишу уже второе письмо, а с первым послал справку, что нахожусь в рядах РККА. Жду как можно быстрее ответа. Мой адрес: действующая армия, почта связи 1779, 4-й батальон, взвод разведки. Николай Салий».

Письма брата, Сергея Салий, еще прочитываются, хотя тоже писались карандашом. Может, потому что химическим. Солдат воевал уже больше двух лет, а на войне, где человека на каждом шагу подстерегают опасности, чувства заметно грубеют. А может, он и в мирной жизни не очень-то был расположен к сантиментам. Как бы там ни было, не будем ханжами и прочитаем письма солдата от начала до конца. Такими, какие они есть.

«27.06.43 г. Письмо от Сергея Григорьевича жене Варваре Ильиничне. Здравствуй, жена Варя, сынок Шура и сестра Маруся. За долгое и очень скучное время хочу вас увидеть и поговорить с вами своим письмом и сообщить, что я жив-здоров, чего и вам желаю — хорошего щастья в вашей жизни. Сообщаю, что я от вас уже четыре письма получил, а особенно новостей почти нет никаких. Узнал, что вы живы-здоровы, узнал, что Лиды нет. Узнал, что Дашка с Глушком гуляет и что жизнь протекает по-старому. Ты говоришь, что ты в тех письмах много новостей описала. Мне вот какие новости нужны. Есть ли у вас что кушать. И по сколько вам колхоз дал на трудодень. Как в садах, есть ли что. Растет ли у вас сало. И есть ли такой петушок, чтобы можно было бросить его в борщ.

И еще. Почему ты не пишешь мне про телку, о которой в прошлом году писала. Писала, что нажила ее уже без меня, что пока я приеду, будет уже корова. Откуда мы можем знать, когда я приеду. Может, мы завтра с тобой встретимся, и окажется, что нет ничего из того, о чем ты писала.

Я тебе, конечно, о себе немного напишу, чем я занимаюсь. Я еще пока трактористом на ЧТЗ. Что с ним делаю? Таскаю пушку: вот моя основная задача, и больше ничего. Ты о себе пишешь, что уже состарилась и сделалась худая, то я наоборот — рожа кирпича просит, в два раза больше домашней стала. Я даже не понимаю, почему это я фронту, как говорится, в руку. Гладкий такой дядя, что я тебе дам. Надо и тебе поправиться, как я. Забыть все свои думки, и станешь здоровой.

Варя, я, конечно, имею право перед тобой гордиться, что имею на правой своей груди медаль за оборону Ленинграда...»

«20.09.43 г. Письмо от Сергея Григорьевича жене Варе Ильиничне. Здравствуй, Варя, и сын Шура, и сестра Маруся. За долгое и скучное время хочу вам сообщить, что я жив-здоров, чего и вам желаю — щастья в вашей жизни. Сообщаю, что получил твое письмо, которое ты писала 3 сентября. Теперь я кое-что знаю. Знаю, от чего Лида померла, кто дома, кого уже нет в живых. Ты вот считаешь, что хорошо бы мне находиться дома. Немного побыть было бы неплохо. Но постоянно быть дома в военное время очень плохо. Да такому мужику, что в настоящее время решит быть дома, ни днем, ни ночью не будет спокою. После войны — это другой вопрос, и совсем другой разговор.

Варя, я тебе 150 рублей выслал. А еще фотографию, на которой — вся наша черная команда, то есть трактористы. Одно плохо получилось: мы как раз работали, когда к нам подошел фотограф, в результате вышли кто в чем, кто в грязном обмундировании, кто в чистом. Я, конечно, в грязном, и без медали на груди. В общем, фотограф застал нас врасплох.

Варя, ты мне ни разу про куму не написала. Как она живет, получает ли от кума письма или нет. Я несколько раз ему писал — ответа не получал. Ивану Фоменке писал, и тоже без ответа. Получаю письма только от тебя, от Ф.Г.Фоменко и П.А.Гарькавого. От Николая зимой как получил, так с тех пор и нет.

Варя, писать мне больше нечего. Я за тобой и за домом сильно скучаю, но это ты и сама знаешь. Мы сейчас стоим на отдыхе. Ты опиши, как вы сейчас живете, подготовила ли на зиму корму, хватит ли вам продуктов. Есть ли что на себя и на ноги одеть. И какое вообще сейчас у людей настроение, какой разговор о войне, что говорят, закончится ли она в 1943 году. Пиши обо всем, что я тебя спрашиваю и что сама знаешь. С тем до свидания. Крепко жму правые руки тебе, Шуре и Маруське. Почему она писем мне не пишет, или замуж вышла, или некогда, или в чем дело».

«10.12.44 г. Письмо от Сергея Григорьевича жене Варе Ильиничне и сыну Саше Сергеевичу. Здравствуйте, Варя и Саша. В первых строках своего письма сообщаю, что я жив-здоров, чего и вам желаю — хорошего щастья. Живу пока не знаю как, потому что нахожусь с трактором в новой части. Часть тыловая, от фронта 100-150 км, работаем в ТАРМ. Тебе этого не понять, а чтобы было понятно, спроси любого тракториста, который служил в армии, и он тебе объяснит.

Варя, я знаю, что ты обижаешься на меня, что я не пишу. Все переезжаем на новое место. Сейчас только с поезда сгрузились и обратно на поезд. Когда устроюсь, сразу напишу».

Слово свое Сергей Григорьевич не сдержал: 4 января 1945 года, спустя менее месяца, он поступил в военный госпиталь по поводу туберкулеза легких и 12 февраля скончался. А в письмах домой писал, что «рожа кирпича просит», что поправился на войне «вдвое больше домашнего». Видимо, не хотел расстраивать жену своей болезнью.

Похоронили его в городе Львове на Лычаковском кладбище, могила номер 109. В фондах музея имеется фотография этого кладбища с могилой С.Г.Салий, украшенной живыми цветами. Но это снимок 1974 года, боюсь, сегодня цветов на могиле уже не увидеть. А брат Сергея, Николай Салий, разведчик, пропал без вести.


Глава 25. Окопная правда фронтовых треугольников (5)

«Письма с фронта». Так называлась книга, составленная по письмам кубанцев с фронтов Великой Отечественной войны, вышедшая в Краснодарском книжном издательстве в 1983 году. В предисловии к ней маршал авиации, дважды Герой Советского Союза, лауреат Ленинской премии Е.Я.Савицкий писал: «...Идут годы. Все дальше уходит от нас трагическое и героическое время, когда решалась судьба нашей Родины. И с каждым годом, с каждым днем все дороже становятся нам эти письма. Все больший смысл и значение обретает написанное в них слово. Слово о войне, слово о людях на войне».

Время не сохранило писем Дмитрия Николаевича Бирюка, комиссара батальона, бывшего учителя из станицы Староминской, однако сохранились его стихи, в частности, стихотворение «Ты должен устоять», которое комиссар написал в октябре 1941 года и послал его домой. Оно не совершенно по языку и стилю, но искренне передает патриотический настрой, который царил в стране в те грозные дни. Про такие стихи говорят: они звали на бой.

   Если помнишь присягу Отчизне своей,
   Если помнишь слова в ней на верность,
   Поклянись у могилы погибших друзей
   Уничтожить фашистскую нечисть...
   Если струсишь в бою, видя кровь, видя смерть,
   Если бросишь винтовку и будешь бежать,
   На тебя будут дети с презреньем смотреть,
   Проклянет тебя старая мать.

Каким он был — старший политрук Дмитрий Николаевич Бирюк? Из письма директора Уманского педагогического техникума, в котором Дмитрий учился перед войной, Ивана Лазаревича Полежаева (1944 год), мы знаем, что он отлично владел рубанком, неплохо разбирался в радио- и электротехнике, был упорен в выполнении задуманного, имел живой характер. В нем жила неуемная тяга к жизни, и будучи воспитателем от Бога, он заряжал своей энергией своих товарищей по техникуму, а позднее своих учеников в школе, и еще позднее — своего сына-кроху. А потом ушел на фронт, и рождались в короткие часы затишья перед боем удивительно теплые строки к сыну:

   Как прижать сейчас хотелось
   Мне б тебя, сынуля мой!
   Посмотреть в твои глазенки
   И побыть хоть час с тобой.

Откуда он черпал силы своей души? Конечно же, из книг, лучших книг русских советских писателей. Николай Островский был у него одним из самых любимых. До войны «Как закалялась сталь» была его настольной книгой. На войне он ходил с нею в атаку.

   Он со страхом был всегда на «ты»,
   И ослеп, прикованный к постели,
   Но о светлом будущем мечты
   На страницах рукописи зрели.
   Книга вышла. Он ее берет
   И страницы гладит с нежной лаской.
   Букв не видит. Только переплет
   Пахнет свежей типографской краской.
...Я немало книг перечитал:
   Повести, рассказы и романы,
   Но любимую «Как закалялась сталь»
   Я всю жизнь читать не перестану.

Читая его стихи, нетрудно себе представить молодого, горячего комиссара, секретаря комитета комсомола артполка. Таким он предстает и в письмах своих боевых друзей — лейтенантов Алексея Журбенко и Николая Жадько, красноармейца Маламедова, которые его очень любили.

В августе 1942 года Алексей Журбенко сообщил родителям Дмитрия Бирюка, Николаю Леонтьевичу и Стефаниде Гавриловне, скорбную весть о гибели их сына, а в апреле 1943 года снова принимается за письмо, сообщая, что мстит за своего друга и «готов драться с еще большим энтузиазмом до полного уничтожения гитлеризма».

В следующем своем письме от 11 июня 1943 года он подробно описывает обстоятельства гибели Дмитрия. Выполняя боевую задачу, он сопровождал транспорт с боеприпасами. Марш совершался ночью. Дмитрий шел впереди трактора с прицепом, ведя его по темным лесным дорогам. На опушке леса обоз попал под обстрел. Смертельно раненного, его отвезли в госпиталь, где ему сделали срочную операцию — извлекли из брюшной полости шесть осколков. Однако спасти не удалось: через два часа Дмитрий скончался.

Из письма Алексея Журбенко родителям Дмитрия Бирюка от 2 августа 1943 года:

«Местность, где похоронен ваш сын, а наш боевой комиссар, тогда же была освобождена нами от оккупантов, и больше их там и близко не было, так что он лежит в земле спокойно. Там — это Смоленская область, Износковский район, деревня Шумово. Через деревню протекает небольшая речушка, на ней, в центре деревни, есть мост, около моста над речкой растет высокая береза. Под нею он и похоронен, головой к березе, ногами к речке.

Над его могилой мы установили деревянный обелиск, а на нем закрепили железную табличку, на которой написано: «Здесь похоронен комиссар Бирюк Дмитрий Николаевич, погибший на боевом посту». Похоронив его, мы дали залп из винтовок и орудий. Стреляли в сторону врага, и снаряды точно легли в цель. Командиры и бойцы подразделения поклялись мстить за вашего сына и своего комиссара и еще крепче бить ненавистного врага, пока он не будет прикончен в его же логове».

А вот что написал родителям Дмитрия Бирюка его ординарец Маламедов: «Мы любили его за храбрость, за большую выдержку, которую он всегда демонстрировал в самые трудные минуты боя, когда, казалось бы, нет никаких сил устоять перед натиском превосходящих сил противника и вдруг благодаря комиссару эти силы находятся». Он сообщил в своем письме о волнующем эпизоде, когда во время просмотра хроникального фильма бойцы части, где служил Дмитрий, узнали своего комиссара. Зычным, слегка охрипшим голосом он кричал: «Огонь! Огонь! Огонь!», и, словно бы повинуясь его команде, орудия извергали шквал огня, посылая по врагу один смертоносный снаряд за другим.

Даже если бы и не было такого эпизода, его стоило бы придумать в утешение горя безутешных родителей Дмитрия. Но эпизод этот был, и ординарец его не придумал. Вот только как найти эти кадры в тысячах километров пленки военного документального кино?

Из боевой характеристики комиссара части Дмитрия Николаевича Бирюка:

«Уроженец станицы Староминской Краснодарского края. Возраст — 32 года. Партийность — член ВКП(б). Профессия — педагог и воин. Убеждения — горячая любовь к Родине и жгучая ненависть к фашизму. Погиб как герой, как воин, как патриот».


Глава 26. Окопная правда фронтовых треугольников (6)

«Дети, сами пишите повесть дней своих и страстей своих», — призывала Марина Цветаева в своем стихотворении сына. Я не знаю, как сложилась судьба бывших следопытов средней школы номер 3, написали ли они, или нет, повести своих жизней, зато твердо знаю, что сведения о староминчанине Петре Алексеевиче Корж, которыми мы сейчас располагаем, получены исключительно благодаря их неустанному поиску, за что бесконечно им благодарны. Особенно — племяннице Петра Алексеевича, восьмикласснице Наташе Корж. Вот ее записи почти тридцатилетней давности.

«Родился Петр Алексеевич Корж в станице Староминской в 1914 году. До призыва на флот работал бригадиром тракторной бригады в совхозе «Староминский». Служить пошел в 20 лет. В 1940 году остался глав старшиной на сверхсрочную.

Отмечая его упорство в овладении знаниями (на флоте он окончил 10 классов), командование направило его на учебу в электромеханическую школу в Севастополь. Здесь и застала его война. Вместе с другими курсантами Петр Корж тут же попросился на свой боевой катер. На катер не попал -попал в морскую пехоту.

...На одном из участков обороны находился дзот под номером одиннадцать. Небольшой гарнизон дзота жил напряженной жизнью: готовили к бою гранаты, чистили оружие, изучали местность в секторе обстрела, держали связь с другими огневыми точками. И когда на наши позиции обрушился шквальный огонь противника и окрестные дзоты один за другим замолкли, дольше других продержался одиннадцатый.

Наши моряки демонстрировали настоящие чудеса храбрости, однако силы были явно неравные. Истекая кровью, они послали на командный пункт матроса Долю с просьбой о подкреплении оружием и живой силой. Помочь им было невозможно: простреливался буквально каждый метр местности перед дзотом. И тогда моряки поклялись умереть, но стоять до конца.

Защищался гарнизон до последнего патрона, последней капли крови. Погибли все, кроме двоих, в том числе и Петр Алексеевич Корж, уничтожив более двух батальонов противника».

Запись Наташи Корж дополняют воспоминания ее тети, сестры Петра Алексеевича, Галины Алексеевны Яковлевой (Корж), проживающей в настоящее время в Севастополе. Записала она их по просьбе племянницы. Особенно ей запомнился последний приезд ее брата в станицу.

В отпуск он приезжал обычно или глубокой осенью, или зимой. Дома сразу же начинал тосковать по морю. Вечерами много читал и, засиживаясь допоздна, утром любил поспать. «Я была проказница, — вспоминает Галина Алексеевна. — Набрав в сенцах горсть холодной, как лед, пшеницы, я бросала ему ее под тельняшку. Он вскакивал, хохотал и бежал на улицу умываться».

На вокзале Петю провожали родные и его друзья. Они лихо отплясывали «Яблочко», да с такими коленцами, что заглядишься. И были слезы. И были его уговоры: «Ну, что вы плачете, как будто меня хороните?» Откуда ему было знать, что он в последний раз видит отца и мать, сестру и брата?

Такие вот волнительные воспоминания о мирной предвоенной поре. А разве можно без волнения читать письма друзей Петра Алексеевича еще по совместной службе на море? Вот письмо от техника-лейтенанта Якименко, мичманов Кивенко и Шмакова. Написано оно было в память о своем друге сразу же после войны. От друзей-катерников они узнали о его гибели и заверяли родителей Петра Алексеевича, что лучшей памятью о нем будет их честное служение Родине.

А это свидетельство очевидца и непосредственного участника драмы, разыгравшейся при защите Севастополя в одном из его укрепрайонов. Оно от матроса И.Еременко. Письмо большое, но, к сожалению, плохо сохранилось. Приведу из него наиболее существенные моменты.

«17 декабря 1941 года, — читаем в письме, — гитлеровцы предприняли новое, второе по счету, наступление на Севастополь, рассчитывая завладеть городом к 21 декабря. Наиболее упорные бои проходили в долине реки Тельбек, у Камышловского оврага и на Менксизиевых горах, где путь к Севастополю преграждал дзот номер 11, бойцы которого входили в состав 1-й пулеметной роты батальона моряков.

Командовал дзотом матрос Сергей Раенко. В его подчинении было шесть матросов: Г.Доля, М.Погорелов, В.Мудрик, И.Четвертаков, А.Калюжный и я, Иван Еременко. Петра Алексеевича в составе гарнизона вначале не было.

На рассвете 18 декабря на нашу огневую точку прибыли три коммуниста — зам. политрука Потапенко и матросы Король и Корж. Они принесли с собой два ручных пулемета Дегтярева и несколько ящиков патронов, рассказали про обстановку в Севастополе, что из города нет выхода, что дети пишут на стенах домов: «Мы стоим на смерть».

18 декабря немцы обрушили на дзот новые свежие силы. Моряки приняли бой, и враг откатил назад, неся большие потери. В небе появились немецкие «юнкерсы», но и это не принесло им успеха. И тогда снова пошла пехота.

Бой продолжался до позднего вечера. Враг оставил много убитыми. У нас погибли Раенко и Мудрик, были ранены Корж (в голову), Король (в ногу), Калюжнин (легко), зам. политрука Потапенко (потерял сознание). Потапенко вынесли из зоны обстрела и передали санинструктору. Корж, Король и Калюжнин категорически отказались от отправки в госпиталь и своею кровью написали клятву, под которой подписались, и тоже кровью, все остальные. Вот ее текст:

«Родина моя, земля русская! Я, сын Ленинского комсомола, его воспитанник, дрался, как подсказывало мне мое сердце. И я знаю, что мы победим».

19 декабря немцы предприняли новое наступление. Корж истекал кровью, но не отходил от пулемета. Доле оторвало гранатой руку, и мы передали его санинструктору. К вечеру в живых остались трое: Четвертаков, Погорелов и я. Корж и Калюжнин истекли кровью, и их похоронили неподалеку в кустах. Предали тела земле в присутствии жительниц деревни Комишли — С.Л.Николи и ее дочери Светы, 14-ти лет. Они принесли нам молока и хлеба...

20 декабря на дзот пошли отборные части, но снова отступили. И тогда немцы решили разбить дзот с помощью артиллерии. Убило Четвертакова и Погорелова. Я продержался до 21 декабря, но последнего своего боя не помню. Был сильно контужен и очнулся уже в госпитале номер 1567 города Кутаиси».

После излечения он участвовал в боях за освобождение Севастополя, Литвы, Латвии, штурмовал Кенигсберг. 3 мая снова был ранен, попал под гусеницы «Тигра». Провалялся на госпитальных койках до мая 1961 года. Письмо в Староминскую написал уже после окончательной выписки из госпиталя. В честь подвига мужественных бойцов дзота номер 11, сообщал он в своем письме, в городе-герое Севастополе сооружен памятник. В части, где служил Петр Алексеевич Корж, установлен его бюст. И дзот номер 11 сохранен — стоит как свидетель боевой славы защитников черноморской твердыни.


Глава 27. Окопная правда фронтовых треугольников (7)

Собранные воедино, фронтовые письма земляков раскрывают войну этап за этапом, год за годом, воспринимаясь в итоге как своеобразная история войны, содержащая в себе знакомую всем и каждому конечную формулу: наше дело правое, мы победили. Победили — несмотря на большие потери и временные неудачи, особенно первых лет войны.

А еще в этом хоре голосов звучит беспощадный приговор фашизму. Какими только эпитетами не награждают его наши солдаты! При этом в письмах нет ни малейшего страха перед врагом. Зато сколько в них боли за погибших в боях товарищей, сколько беспредельной любви к близким, заботы о них, гордости за воюющих рядом отцов и братьев!

Перед нами — письма Николая Кирилловича Стукало к матери Екатерине Алексеевне (ул.Набережная, 62) и брату Ивану Кирилловичу (действующий фронт). Перечитаем эти письма — строки скорби, любви и мужества.

«22.08.44 г.

Жизнь моя протекает хорошо, нахожусь на излечении по ранению. Ранен легко в обе ноги, так что подлечиться придется дней двадцать, а потом — воевать. В бой шел вместе с Кулешовым, но не знаю, что с ним, так как ранение получил очень быстро. За меня не беспокойтесь, чувствую я себя нормально. Мне пока не пишите, так как нет постоянного адреса, а там я сообщу».

«9.09.44 г.

Пару слов о себе: по-прежнему нахожусь на лечении. Думал выздороветь к 10-му числу, а получается не раньше как к 20-25 сентября. Но чувствую себя неплохо, так что не беспокойтесь. Кулешова со мной в части нет, и я не знаю, где он и что с ним происходит.

От Вани писем нет почему-то уже около двух месяцев. Пишите, известно ли вам что-либо о нем. Сегодня 9 сентября, а 16 сентября в 4 часа утра исполняется ровно год моей разлуки с вами и три года — с Ваней. До свидания. Николай».

«7.11.44 г. Вчера, то есть 6-го ноября, получил ваше письмо, за которое сердечно благодарю. Десять дней тому назад получил письмо от Вани. Пишет, что все время находится «на колесах», то есть ведут беспрерывное наступление на север в районе Петсамо. Но сейчас они, наверное, празднуют, так как по радио сообщили, что Петсамо уже очищен от немцев.

Дорогое мое семейство! Сегодня мы — казаки-кубанцы — за 3000 километров от Кубани, в далекой от вас Польше за чаркой водки отмечаем великий праздник полного очищения нашей территории от немецких захватчиков и их прихвостней, посягнувших на нашу свободу, нарушив вольную-раздольную нашу жизнь. Тепло вспоминаем родственников, друзей, знакомых и близких, родную станицу, кино и парк, места гражданской работы и дни праздников, подобных сегодняшнему.

Здесь — не Кубань. Здесь не увидишь всего того, что можно видеть сейчас на Кубани и вообще в России. Здесь лишь бескрайние пески и леса, и мужики-поляки, пашущие одной лошаденкой, запряженной в соху, и одетые в самодельное полотно. Приеду — расскажу обо всем подробнее. Скучно без друзей, с которыми пришлось разлучиться по вине стократ проклятого Гитлера.

О Кулишове я написал его родителям, но ответа пока не получил. Вот новый Ванин адрес: полевая почта 01416-Б. Ваш Николай».

Письма к брату имеют совсем иную тональность. И то сказать: оба делают одно и то же дело — освобождают родную землю от фашистской нечести, у обоих единый интерес — добить врага в его собственном логове, но у каждого — собственная гордость за себя и своих боевых товарищей, чувство очень личностное, окрашенное изрядной дозой здорового честолюбия.

«3.11.44 г. Первый Украинский фронт.

Здравствуй, дорогой братик Ваня! Поздравляю тебя с 27-й годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции. Желаю успехов в службе и боевых действиях. Из твоего предыдущего письма мне известно, что ты находишься в Петсамо. По радио я слышал правительственное сообщение об освобождении Петсамо, как вам, освободителям Советского Заполярья, салютовала Москва 24-мя залпами артиллерийских орудий, что ясно говорит о том, как вы действовали и как «приятна» была фрицам такая тактика.

Я по-прежнему нахожусь в своей части и даже в старом подразделении. Чувствую себя хорошо — раны полностью зажили. За проведенное наступление наша часть получила благодарность от Верховного Главнокомандующего товарища Сталина. Москва салютовала нам за взятие крупного города в Польше, выпускавшего «самолеты-снаряды», а сейчас наши казаки-гвардейцы украшают свои груди орденами и медалями. Я награжден орденом Славы 3-й степени».

«25.11.44 г. Здравствуй, дорогой Ваня! Прими от меня горячий фронтовой привет. Сегодня прикинул по карте расстояние в километрах, разделяющее нас с тобой — напрямик получилось 2320 километров. Скоростным истребителем можно долететь за 4 часа, а поездом — за 77 часов без пересадки и остановок. Жизнь моя протекает радостно и весело. Чувствую себя неплохо. Правда, погода в Польше стоит препакостная: дожди, грязь, слякоть. Желаю тебе счастья и здоровья. Пиши».

С ответом на это письмо Иван Кириллович задержался и отправил свое письмо только 30 января 1945 года. Оно вернулось назад с сообщением о гибели брата Николая Кирилловича. Незнакомым почерком на обороте письма сообщалось, что Николай Стукало погиб смертью храбрых, защищая свою Советскую Родину от фашистских извергов. Горестную весть сообщил сержант Чувилин, служивший со Стукало в одной части. Просил передать об этом матери.

Иван Кириллович Стукало бережно сохранил все письма от брата, а потом передал их музею. Несколько писем, адресованных маме, несколько — адресованных ему, и единственное — свое, с трагическим известием о гибели брата. Прочитаем и это письмо.

«Здравствуй, дорогой братик Коля! С ноября прошлого года жизнь моя протекала исключительно на колесах, поэтому я не писал тебе писем. Сейчас мытарства пока прекратились. В настоящий момент нахожусь совсем близко к тебе — в Польше. Новый год встретил хорошо, правда, в солдатских условиях. Погода стоит теплая, снега почти нет, чуть припорошило землю. Против того, где я был более двух лет, здесь январь теплее тамошнего мая.

Желаю тебе в новом году счастья и крепкого здоровья, а также скорой победы и возвращения домой. Целую, твой брат Иван. Пиши — жду. До встречи».

Встретиться братьям не довелось: Николай Кириллоавич погиб 14 января 1945 года, менее чем за четыре месяца до победы. Похоронили его в селе Островце Краковского воеводства в Польше.


Глава 28. Окопная правда фронтовых треугольников (8)

Все войны,так или иначе, когда-нибудь да кончаются, однако долго еще отзываются в сердцах людей, которых они задели черным своим крылом. Так произошло с семьей Александры Титовны Цыгикало: «похоронка» на смерть ее отца пришла к ней только в 1966 году, и то не в виде казенной бумаги, а с письмом боевого товарища ее отца — Сосина Ивана Васильевича. Письмо было датировано ... 1 января 1947 года.

«Уважаемая Александра Титовна! Я глубоко извиняюсь, что не прислал Вам подтверждение о гибели Вашего родителя Тита Макаровича, геройски сражавшегося против немецких оккупантов и погибшего смертью храбрых. Это случилось потому, что когда я получил Ваше письмо, то лежал в больнице после операции. Это письмо я утерял и не мог вспомнить название улицы и номер дома, а вот теперь Бардак Мария передала мне через людей Ваше письмо, и это совпало именно с тем днем, когда погиб Ваш отец, 31 декабря. Сегодня, 1 января, я написал подтверждение, а завтра, 2 января, заверю и вышлю его вместе с этим письмом.

Александра Титовна, с великим волнением вспоминаю я все дни нашей совместной службы с Титом Макаровичем, начиная с марта 1941 года и по день его смерти. Мы делились с ним последним, он был лучшим моим товарищем в бою, в быту — везде. Много он уложил врагов своим верным пулеметом, но вражеская мина унесла и его жизнь. На его могиле мы поклялись отомстить за своего боевого друга и отомстили.

Ваш отец пал смертью храбрых, гордитесь им. Он не изменил Родине, как это сделали некоторые, перейдя на сторону врага. Если от меня потребуются еще какие справки, пишите, я вышлю. После смерти Вашего отца, 3 января 1943 года, я тоже был ранен, но не тяжело. Пока до свидания. Благодарю за приветы моему семейству. Мы в свою очередь передаем приветы с наилучшими пожеланиями. Друг и сослуживец Вашего отца Иван Васильевич Сосин. 1 января 1947 года».

Письмо это не было отправлено на Кубань, и опять же по причине тяжелого состояния Ивана Васильевича Сосина. В октябре 1966 года другая дочь Тита Макаровича Цыгикало, Вера Титовна Геращенко, написала письмо Сосиным в город Алушту в Крым и получила ответ от невестки Ивана Васильевича, в котором сообщалось, что свекра, Ивана Васильевича, уже 19 лет как нет в живых. Он скончался прямо на операционном столе, когда ему пытались оказать хирургическую помощь. Неотправленное письмо затерялось среди его бумаг.

Со слов других сослуживцев Тита Макаровича удалось узнать, что был он сержантом. Где находится его могила, мог бы поведать только Сосин. «Жаль, что Вы поздно прислали свой запрос, — отвечала Вере Титовне Геращенко Анна Сосина. — На девятнадцать лет опоздали». И подробно перечислила одних только Сосиных, похороненных во время войны в крымской земле. Назвала три братских могилы.

Как видим, война, завершившаяся в 1945 году полной капитуляцией фашистской Германии, для многих не окончилась и через десятки лет. Прежде всего, для тех, кто все еще ищет могилы своих близких. Правильно сказано, война завершается только с последним захоронением убитых на ней солдат.

Проходят годы, но не утрачивают могучей силы своего воздействия выцветшие фронтовые треугольники — эти живые человеческие документы. Написанные задолго до окончания войны, они прямо-таки дышат верой в неизбежность победы. Особенно трогают за душу письма фронтовичек. Не нами замечено, что женские письма намного эмоциональнее мужских.

Текст одного из таких писем — от Моргуновой Александры Евгеньевны, до войны работавшей учительницей географии в средней школе номер 1, а на фронте служившей медсестрой (погибла 21 мая 1943 года) — восстановила участница войны, заслуженная учительница Российской Федерации, наша бескорыстная помощница Серафима Антоновна Титаренко.

«11.05.43 г. Добрый день, дорогие папа, мама, Клава, Шура и дочурка Валюша!

Пишу в дороге. Только приехала, а на следующий день получили приказ, которого ждали с большим нетерпением. Готовы вступить в бой, громить проклятых фашистов, которые столько бед принесли нашему народу. Иду в бой с большим желанием отомстить проклятым фрицам за то, что ненавистные изверги уничтожили многих из моих родных.

Целую крепко, крепко. Саша».

Серафима Антоновна Титаренко не только восстановила текст письма, но и уточнила время и место гибели медсестры А.Е.Моргуновой. Случилось это близ хутора Благодатный Крымского района в мае 1943 года. Там и находится ее могила.

Перечитывая фронтовые письма, обращаю внимание на соединение в них простых бытовых деталей со строками высокой патетики, написанными в минуты наивысшего душевного напряжения, что создает удивительно цельные характеры, обретающие свою духовность не по чьему-то чудесному мановению, а в силу идейной убежденности, с детства заложенной нравственной высоты. Вот лишь один тому пример.

«11 декабря 1943 года. Мамочка, я очень рад был узнать, что моя родная Кубань освобождена от немецкой своры. Как я переживал оккупацию своей родной станицы. Пишу сейчас письмо и не знаю, есть ли из вас кто живой или нет. Получите письмо и как можно быстрей постарайтесь дать ответ. Я прямо жаждаю знать о вашей жизни.

С верой в победу, с приветом и крепким рукопожатием, Ваш сын Ваня.

Мой адрес: п/п 71645-Г. Старший лейтенант Бондарь Иван Григорьевич».

Из «Книги Памяти» Староминского района: Бондарь Иван Григорьевич, 1925 года рождения, уроженец станицы Староминской. Старший лейтенант. Погиб 13 апреля 1944 года. Похоронен в Молдавии.

Вы заметили, как изменилась тональность писем после нескольких лет войны? Враг отступает, боевые действия перемещаются все ближе к границе. Мы вправе гордиться своими успехами, и эта гордость сквозит в солдатских письмах. Вот одно из них, написанное в самый канун Победы.

«Здравствуйте, дорогие родные мамаша, сестра Лиза, зять и друг Николай Андреевич и племянница Ляличка. Сегодня над логовом берлинских людоедов взвился алый флаг. Этой победе радуется весь мир, и я объят этой радостью. Обнимаем друг друга, жмем руки, а некоторые со слезами на глазах целуются. Как родные братья или отец с сыном.

Добиваем гитлеровских мерзавцев плечом к плечу с союзными армиями. Может, эта открытка не успеет дойти до вас, как война закончится и можно будет дышать чистым воздухом без примеси пороховых газов. Этот день так близок, осталось только доконать подлецов, и все будет навсегда закончено.

Настроение у всех замечательное, чувствуется близкая развязка. По радио передают, что Гитлер покончил с собой. Туда ему и дорога. На этом письмо заканчиваю. До свидания. Крепко всех обнимаю и целую. Калачев Анатолий Гаврилович. 2 мая 1945 года».

Итак, вы прочитали хранящиеся в нашем музее фронтовые письма земляков и словно бы прикоснулись к чистому роднику подвига. У этого подвига есть удивительное свойство: он до предела обнажает преступную бессмысленность войны, предостерегает от кровавых ошибок прошлого. Вы обратили внимание на фразу: «Доконаем подлецов, и все будет навсегда закончено»? Хоть и говорят, что история ничему не учит, хочется верить, что уроки минувшей войны оказались усвоены. И главный из них — нет на свете силы, способной сломить дух русского человека.


Глава 29. Когда будет написана правдивая история о войне (2)

Пять лет тому назад, к 50-й годовщине Победы советского народа в Великой Отечественной войне, вышли в свет тома краевой и сводный том Всероссийской Книги Памяти. На видном месте стоят эти книги в нашем музее. Все они о небывалой войне — Великой Отечественной войне советского народа против германского фашизма. В них словно бы спрессованы миллионы жизней наших соотечественников, принесенных на жертвенный алтарь Великой Победы.

Может, это и есть та самая история, которую мы давно уже ждем? Прежде чем ответить на этот вопрос, поговорим о предназначении Книги Памяти. Так уж получилось, что долгие годы в нашей стране не были увековечены те, кто отдал свои жизни, защищая Отечество. Новый этап своего развития Россия начала с восстановления исторической справедливости, решив отдать дань памяти всем погибшим, причем на государственном уровне. Было издано 700 томов Книги Памяти, вобравших в себя сведения о погибших по каждому региону, каждому субъекту Российской Федерации. Целый Монблан поименных списков.

Мы храним тома краевой Книги Памяти в специально оформленном мемориальном уголке музея. В других музеях их содержат в фондохранилищах и в экспозицию не выставляют. Собирая материалы о принципах оформления музейных экспозиций, я заинтересовался хранением Книги Памяти в Музее Победы на Поклонной горе в Москве, по слухам весьма помпезном, во многом парадном, что, впрочем, вполне оправдано, если принять во внимание, что это за музей. Но вот что никак нельзя понять, так это то, что в Музее Победы нет и намека на трепетно-уважительное отношение к памяти павших.

В зале скорби, как рассказывают очевидцы, с громадного потолка 50-ти метров в диаметре свисает более миллиона бронзовых подвесок с блестящими стекляшками на концах, что должно олицетворять, по замыслу оформителей, дождь слез, а вызывает у посетителей немой вопрос: сколько все это стоит? А еще не может не вызвать протеста размещение навалом, прямо на полу, в экспозициях, посвященных тому или иному региону, всех семисот томов Книги Памяти. И возникают вопросы вслух: такой ли должна быть память о павших, так ли надо бороться с забвением человеческих судеб?

Листая сводный том Всероссийской Книги Памяти, открываю для себя все новые трагические страницы истории Великой Отечественной войны, и встают предо мною все новые вопросы. К примеру, в пятой главе приводятся сведения об общих людских потерях, понесенных нашим народом, но отсутствует хоть какое-нибудь разъяснение принципов, по которым были выведены абсолютные цифры тех или иных видов потерь. Отсюда и вопросы.

Вот таблица с итоговой цифрой людских потерь Вооруженных Сил СССР — 11.944,1 тыс. человек, в том числе 7.922,5 тыс. россиян. В ней находим и такие виды потерь, как небоевые. 555,5 тыс.чел. в целом по СССР, в том числе 372 тыс.чел. по России, умерли от болезней, в результате происшествий, были расстреляны по приговорам военных трибуналов. 5.059 тыс.чел. в целом по СССР, в том числе 3.459,2 тыс.чел. по России, пропали без вести и попали в плен, в том числе военнообязанные, призванные по мобилизации, но еще не зачисленные в списки войск. И никаких пояснений, насколько правомерно включение в состав людских потерь, скажем, расстрелянных за дезертирство. Или даже попавших в плен.

Архивные документы немецкого военного командования подтверждают, что 4.559 тыс. советских военнослужащих (по нашим данным, 5.059 тыс.чел.) действительно находились в немецком плену (на 1941 год приходится 77,4 процента пропавших без вести и попавших в плен от всех безвозвратных потерь за этот год). По данным управления по делам военнопленных верховного главнокомандования вермахта, общее число истребленных советских военнопленных составило 3.291.157 человек (1.981 тыс.чел. умерло в лагерях, 1.030 тыс.чел. было убито при попытке к бегству, 280 тыс.чел. погибло в пути). Но ведь остальные военнопленные, а это более 1,2 млн.чел., остались живы. Правомерно ли включать их в число общих безвозвратных потерь? И если есть в этом хоть какая-то логика, разве нельзя объяснить методику, по которой ведутся эти и другие подсчеты.

Есть в книге и такая несуразица: общие потери России, как видно из сводной таблицы, составляют 7.922,5 тыс.чел. (с расстрелянными по приговорам военных трибуналов, с оставшимися в живых военнопленными), а число поименно занесенных в семьсот томов, как об этом сообщает редакционная коллегия обзорного тома, составляет 9.729.356 человек, в том числе 475.754 человека по Краснодарскому краю (без Республики Адыгея). И ни слова — в объяснение указанного парадокса.

В Книге Памяти — сотни повторяющихся фамилий (я сужу только по 8-му тому краевой Книги Памяти, где помещены списки Староминского района), но попробуем найти в ней, скажем, всех членов семьи Елены Кузьминичны Кузьменко, о которых мы говорим на экскурсиях как о погибших на фронтах Великой Отечественной, и мы не увидим среди имен братьев — Аркадия, Григория и Ивана — имен Андрея и Федора. Ну ладно, Федор погиб еще в гражданскую, а Андрей? Гибель Андрея ничем, кроме устных заявлений родственников, увы, не подтверждается. Тем не менее, мы числим его в погибших. Так вольно или невольно профанируются святые понятия.

А попробуем найти в книге имя Героя Советского Союза Сергея Васильевича Целых. В 8-м томе мы его не увидим, а увидим в списках города Кропоткина (том 2-й), откуда он родом. Но ведь призывался он вроде бы Староминским РВК, а значит, должен проходить по нашим спискам. Значит, все-таки не Староминским, а Кропоткинским. А если призывался не у нас, то правомерно ли считать его своим земляком? Мы считаем его своим, потому что он несколько месяцев успел поработать у нас председателем райисполкома, кропоткинцы — своим по праву рождения и призыва его от них на фронт.

Почему считаем своим земляком еще одного Героя Советского Союза, Михаила Алексеевича Шкунова, родившегося в селе Малый Перелаз Саратовской области? Потому что перед войной он несколько лет проработал в нашем районе? Потому что память о нем увековечена бюстами на мемориальном комплексе в парке имени 30-летия Победы и в мемориальном зале районного музея? Что до бюстов, то, конечно, пускай себе стоят. И ему, и Сергею Целых. Стоят как памятники Героям. А еще как памятники нашему местному квасному патриотизму.

Ох, уж этот наш патриотизм! Листая сводный том Всероссийской Книги Памяти, каждый раз задерживаю свой взгляд на цифре 475 тысяч кубанцев, погибших в Великую Отечественную войну. Во-первых, потому, что она воистину магическая — это самая большая цифра потерь сравнительно с цифрами потерь по другим регионам страны. Во-вторых, потому, что эта цифра в книге никак не объяснена. В-третьих ... В-третьих, пожалуй, самое главное, и об этом я обязан сказать особо. Речь пойдет все о том же, во многом мнимом, нашем патриотизме.

Общеизвестна магия больших чисел. Как часто под их воздействием мы теряем способность критически мыслить и попадаем впросак, делаем непростительные ошибки! Создали устойчивый штамп по поводу исключительной хитрости и как следствии этого — живучести евреев, которые всю войну, мол, отсиделись в Ташкенте, не случайно-де вся Еврейская автономная область потеряла за годы войны всего 5346 человек. То ли дело — Краснодарский край, отдавший на алтарь победы 475 тысяч человеческих жизней.

Однако есть ведь и другие цифры: доля евреев в общем числе потерь составила 1,6 процента, а это значит, что в абсолютном выражении их погибло не меньше, чем жителей любого из регионов страны за исключением разве что Краснодарского края, хотя в числе погибших по тому или иному региону, в том числе и по нашему краю, были, естественно, и евреи. Впрочем, Бог с ними, с евреями, не о них сейчас речь: осмыслим цифру погибших по нашему краю.

Число погибших по краю — это вовсе не погибшие в крае, так как кубанцы сражались и гибли на всех театрах военных действий. Особенно много их полегло в первые месяцы войны, когда и учета-то никакого практически не было. Отсутствие какой-либо возможности донести о потерях не позволяло вышестоящим штабам точно определять состояние дел в войсках, так как части и соединения, попавшие в окружение, информацию о своем положении не представляли. По этой причине за июль-октябрь 1941 года в архивах Министерства обороны отсутствуют донесения о потерях 35 дивизий Юго-Западного фронта, 16 дивизий Западного, 28 дивизий и 3 бригад Южного, 5 дивизий Брянского и одной дивизии Резервного фронтов. А ведь на всех этих фронтах воевали, в частности, наши земляки-кубанцы.

Можно ли на основании этого утверждать, что цифра безвозвратных потерь военнослужащих, призывавшихся в нашем крае, должна быть еще больше? Имеем ли мы право придумывать мифы об исключительной жертвенности кубанцев, о большей патриотичности своих земляков по сравнению с жителями других регионов России, как нередко можно слышать в наших экскурсиях по музею? А может, надо просто делать акценты на исключительном трагизме нашего общего положения в первые месяцы войны, на нашей неготовности, нашем неумении воевать?

Впрочем, сама постановка этих вопросов мне кажется неуместной. Цифры потерь по регионам, конечно же, требуют анализа, но — без всякой спекуляции вокруг них. Прежде всего, они весьма относительны, и если, к примеру, Саратовская область имела больше потерь, чем Свердловская, то в немалой степени потому, что Урал, как известно, ковал победу в тылу, и без его вклада победа была бы немыслима.

Кощунственно акцентировать внимание на наибольшем вкладе кубанцев в жертвенник Победы, потому что сама по себе эта цифра — 475 тысяч — говорит лишь о том, что кубанцы не кланялись пуле. Но она вовсе не показывает драматизма той или иной операции, того или иного периода войны, тем более, когда умом понимаешь, что на войне драматично каждое ее мгновение. Цифры они и есть цифры, и их не надо фетишизировать.

Так получили ли мы в Книге Памяти то, что вправе были от нее ожидать — правдивую историю о Великой Отечественной войне? Очевидно, нет, раз возникают многочисленные вопросы при ее прочтении. Да авторы ее такой задачи перед собой и не ставили. Зато явили нам особый род литературы, волнующей не меньше, чем беллетристика. Это литература факта, литература свидетельства, приоткрывающая покров над тем, что еще вчера было глубокой тайной, заставляющая думать и анализировать, ставить вопросы, объявляющая войну забвению человеческих судеб.

Что же до настоящей истории Великой Отечественной войны, то она еще напишется. Обязательно напишется.

Эдуард Широкобородов
Кубань, Староминская, 2002 год.