Биография Фото Проза Поэзия

«Его зарыли в шар земной...»

Восстанавливая истину

В связи с решением администрации района установить на мемориальном комплексе в Староминской скульптурную композицию в виде раскрытой Книги Памяти, чтобы на мраморных «листах» ее, как на скрижалях Моисея, увековечить память всех погибших на фронтах Великой Отечественной войны земляков, а также мирных граждан, в основном, из числа эвакуированных, в основном, евреев, замученных в застенках гестапо во время оккупации района немцами, музею было поручено подготовить поименные списки погибших. Списки получились двух видов — основной и дополнительный. Основной был составлен на основе данных краевой Книги Памяти (Краснодарское книжное издательство, 1994, том 8), готовившихся к печати специально сформированной рабочей группой по созданию историко-документальной хроники, которая, в свою очередь, действовала на основании документов, полученных из Центрального Архива Министерства Обороны Российской Федерации. Дополнительный список составился на основе вновь открывшихся фактов, прежде всего, чудом сохранившихся в семьях «похоронок», почему-то не учтенных при подготовке к печати и издании краевой Книги Памяти, а также писем и других документов, подтверждающих гибель родных и близких.

К сожалению, напрашивается необходимость составления еще одного, третьего, списка. Дело в том, что из-за осуществленных в послевоенные годы многочисленных административно-территориальных преобразований в крае, сегодняшние границы некоторых районов сильно не совпадают с границами довоенного и военного времени, и по этой причине по отдельным районам, к примеру, по Староминскому и Кущевскому, к которым отошел расформированный в 1953 году Штейнгардтский район, мы имеем многочисленные совпадения в списках погибших. К примеру, в томе 9 краевой Книги Памяти содержатся списки погибших во время оккупации мирных граждан разных национальностей, вероисповедания, возраста и пола, в большинстве своем евреев из эвакуированных, что не вызвало бы, однако, никакого вопроса, если бы списки один к одному не повторялись по обоим районам. Естественно, по одному из районов списки надо бы исключить.

Вообще-то, национальность и вероисповедание погибших в Великой Отечественной войне определяющим фактором не являлись, так как погибшие были одинаковы в главном, что определяло в то время судьбы людей — они были советские граждане, а значит, по определению имели общую на всех судьбу, что русские, что евреи, что представители других национальностей и конфессий огромного многонационального и многоконфессионального государства. Бесстрастная статистика определяла им право быть в заложниках у фашизма. Для представителей одних национальностей «каждым пятым», для других «каждым десятым». И эта же статистика неумолимо выносила им свои кровавые приговоры: все советские люди, оказавшиеся по воле обстоятельств на временно оккупированных территориях, по большому счету были заложниками у смерти, а некоторые из них стали мучениками еще при жизни. В одной только нашей станице от рук фашистов погибли, приняв мученический конец, 168 мирных граждан — женщин, стариков и детей.

Как свидетельствуют документы, на 5 февраля 1943 года в станице намечалась вообще беспрецедентная по своим масштабам акция — массовая расправа с жителями, проходившими по так называемому третьему столу, куда были отнесены все семьи коммунистов, а также командиров Красной Армии, для чего в станицу прибыли специальные зондеркоманды со специально оборудованными машинами-душегубками. Всего двух дней не хватило немецким изуверам для осуществления их кровавого замысла: 3 февраля 1943 года станица Староминская и Староминский район были освобождены частями 417-й Сивашской стрелковой дивизии, и намерения оккупантов стали известны из захваченных при освобождении станицы немецких штабных документов.

Впрочем, нас сейчас больше интересует не то, что должно было произойти, но не произошло, а то, что все же случилось, но чему мы, к сожалению, не имеем ни документальных подтверждений, ни достаточных доказательств. Сошлюсь на хрестоматийный для нас пример, который мы приводим, наверное, в каждой нашей экскурсии по залам Великой Отечественной войны, когда в сентябре 1942 года на виду у всей станицы фашисты зверски расправились над тремя советскими военнопленными. Немцы часто применяли изуверские методы устрашения местного населения — так произошло и на этот раз. В районе нижнего бьефа реки Сосыки, где когда-то стояла водяная мельница, на взгорке возле действующей бойни для забоя скота, приземлился фашистский самолет, из которого вывалились трое немецких верзил. Они выволокли из самолета изможденных истязаниями трех советских военнопленных. По знакам воинского отличия это были капитан, старший лейтенант и старший сержант. Со связанными руками, они держались кучно, однако для верности немцы набросили на них еще и рыбацкую сеть. Продолжая глумиться над вконец обессиленными людьми, они облили их какой-то жидкостью и подожгли. Далеко окрест разнеслись душераздирающие крики. Так и полыхал этот жаркий живой костер, пока пытаемые не рухнули замертво на землю.

Это был факт средневекового иезуитства, и происходило все это на глазах станичников, женщин, стариков и детей, оставивших нам живые свидетельства живых очевидцев ужасной трагедии. К сожалению, фамилии заживо сожженных до сих пор не установлены, и память о них оказалась не увековеченной. Народная молва сделала их летчиками, однако были ли они летчиками на самом деле, нам неизвестно. Достоверно известно только то, что в районе имела место высадка как минимум двух воздушных советских десантов. Может быть, именно поэтому погибшие воины остались в памяти людей советскими летчиками.

Летчики не летчики, а то, что это были настоящие патриоты своей Родины, это бесспорно. Что же до воздушных десантов, то оба они погибли при выполнении своих боевых заданий. Один десант, в количестве восьми человек, немцы ликвидировали в районе станицы Канеловской, относившейся в то время к Штейнгардтскому району. Погибли десантники в неравном бою с превосходившими их по численности фашистами. После освобождения Штейнгардтского района они были похоронены в братской могиле в райцентре — станице Шкуринской. Это был интернациональный десант в составе советских воинов, а также воинов Испанской республиканской армии. Все погибшие известны нам поименно: их фамилии выбиты на стеле, установленной на месте захоронения.

Сегодня станица Канеловская входит в Староминский район, и мы по праву могли бы считать их своими героями и все-таки не считаем, потому что похоронены они не у нас. Хотя так ли уж важно, где хоронили на войне погибших? Очень точно и образно об этом сказал известный советский поэт Сергей Орлов: «Его зарыли в шар земной, а был он лишь солдат». Орлов был поэтом фронтового поколения, и именно кровавый опыт войны давал ему право на вселенские обобщения в вопросах жизни и смерти.

Печальная судьба другого нашего «расстрельного» десанта, высадившегося в районе хутора Северный Новоясенского сельского Совета и полностью уничтоженного немецкими прихвостнями — полицаями из отряда имени атамана Адольфа Гитлера, как они себя называли, оказалась и того горше: фамилий погибших десантников, семи юношей и одной девушки, по видимости, радистки, мы, к сожалению, не знаем. Зато в подробностях знаем все обстоятельства гибели 55 евреев, произошедшей совсем не в нашем, а в соседнем Штейнгардтском (ныне Кущевском) районе, но отнесенной почему-то к Староминской.

Есть в этом парадоксальном факте, как ни странно это сознавать, определенная внутренняя закономерность, и мы постараемся ее доказать, хотя, честно говоря, нам претит доказывать очевидные вещи, да и тема, которую мы сейчас затрагиваем, явственно отдает душком антисемитизма, то есть противна нам по определению. Впрочем, прежде чем на ней остановиться, обнародуем имеющиеся в нашем распоряжении и до настоящего времени не публиковавшиеся официальные архивные документы, рассказывающие о других случаях злодеяний фашистов на нашей земле. Кому-то, возможно, они покажутся частными, однако именно частные случаи в их совокупности и помогают раскрыть картину злодеяний во всей ее полноте.

Перед нами акт комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников на территории бывшего Штейнгардтского района от 5 ноября 1943 года. Комиссия заседала в составе представителя районной комиссии Штейнгардтского района, секретаря райисполкома Ковалева Сергея Павловича, председателя комиссии, и членов комиссии: Трубилина Ивана Петровича, Чистяковой Анны Ивановны и Любичевой Анны Павловны, в присутствии заявительницы, жительницы станицы Шкуринской, Кузнецовой Прасковьи Яковлевны (потерпевшая сторона) и свидетельницы потерпевшей стороны, жительницы той же станицы, Снедковой Пелагеи Ивановны. Комиссия заслушала и ту, и другую, и заявительницу, и свидетельницу, и установила следующее.

7 октября 1942 года в дом гражданки Кузнецовой Прасковьи Яковлевны явился следователь управления Шкуринской полиции Яков Кутьин и забрал принадлежавшую ей корову. Спустя два дня к ней прибыли следователи полиции Кутьин и Порфилкин и два полицейских из этого же управления, произвели в квартире обыск, забрав наиболее ценные женские и детские вещи. Во время обыска привезли с поля мужа Прасковьи Яковлевны, Дмитрия Васильевича Кузнецова, 1894 года рождения, работавшего в 4-й полеводческой бригаде колхоза «Путь хлебороба». Вволю похозяйничав в чужом доме и поиздевавшись над хозяевами, полицаи увезли захваченное добро в управление полиции, прихватив с собой также хозяина дома, Кузнецова Дмитрия Васильевича, и дочь Кузнецовой, падчерицу Дмитрия Васильевича, Снедкову Пелагею Ивановну, 1912 года рождения. Без предъявления им обвинения они с 9 октября по 18 октября содержались под арестом, первый в подвале, во дворе районной сберкассы, вторая в камере, во дворе райисполкома, где размещалось районное управление полиции. В период содержания под арестом их неоднократно подвергали избиениям, в которых лично участвовал начальник района Адам Рейх.

18 октября Снедкову неожиданно отпустили домой, а ее отчима, Кузнецова, оставили под стражей, и с той поры о его судьбе ничего неизвестно. Нужно полагать, делала вывод комиссия, что его расстреляли. Ответственность за ограбление гражданки Кузнецовой и злодеяния в отношении ее близких, мужа и дочери, по мнению комиссии, должны были нести начальник района Адам Рейх, сельскохозяйственный комендант района капитан Кейслер, заместитель сельскохозяйственного коменданта капитан Танберберг, ставленник немецких властей атаман Шкуринской управы Ерешко, следователи Шкуринской полиции Кутьин и Порфилкин, полицейские Шкуринской полиции Корниенко и Пелипенко.

Следующий документ — акт расследования злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их приспешников на территории того же, Штейнгардтского, района от 12 ноября 1943 года — был опубликован в томе 9 краевой Книги Памяти в качестве иллюстрации. Согласно акту житель станицы Степная Штейнгардтского района, Григорий Иванович Попик, опознал после освобождения временно занятого оккупантами района труп своего сына, Бориса, расстрелянного в станице Кущевской вместе с группой односельчан численностью 28 человек. Не знаем, какое преступление инкриминировалось ученику 6 класса местной школы, Боре Попику, но, помимо него, немцы схватили тогда также племянника Григория Ивановича, и тоже школьника, Сашу Кузнецова. Оба содержались в заключении в Кущевском гестапо. Оба были расстреляны 23 января 1943 года на территории Кущевского кирпичного завода.

Мы не случайно акцентируем внимание на этих документах, ибо вопреки приведенным в них фактам, все перечисленные в актах лица фигурируют в Книге Памяти как граждане Староминского района, одновременно проходя также по спискам погибших в Кущевском районе. Таким совпадениям в Книге Памяти несть числа. Одновременно по спискам Староминского и Кущевского районов проходит Петр Иванович Ванеев (в списке Староминского района он ошибочно назван Ванаевым, зато в списке Кущевского района уточнен его социальный статус — школьник), расстрелянный немцами 20 августа 1942 года в станице Шкуринской и похороненный в этой же станице после ее освобождения. В обоих списках фигурируют Василий Сергеевич Евстафьев, расстрелянный немцами 27 января 1943 года в одном километре от хутора Нардегина и похороненный в братской могиле на этом же хуторе (территориально хутор Нардегин никогда в состав нашего района не входил), и Алексей Григорьевич Половинкин, скончавшийся от ран 27 января 1943 года, будучи приговоренным к расстрелу вместе с Евстафьевым.

По спискам Староминского и Новоминского (ныне Каневского) районов проходит секретарь Новоминского РК ВЛКСМ Елена Васильевна Фоменко, расстрелянная немцами после зверских пыток в Староминском гестапо. Правда, по староминскому списку она проходит под фамилией Ефимова, однако достоверно известно, что настоящая ее фамилия была Фоменко. Труп Фоменко опознали ее родители. Они же распорядились вывезти останки по месту проживания дочери до ареста, где она и была похоронена в братской могиле в парке станицы Новоминской.

И еще одна одинаковая фамилия в двух разных списках — замученного в застенках Староминского гестапо партизана Германа. По списку Староминского района он проходит как начальник Щербиновского районного отделения НКВД без указания имени и отчества. Из списка Щербиновского района мы узнаем, что звали его Анатолий Алексеевич, что до своего ареста он руководил партизанским отрядом Щербиновского района и, будучи схвачен немцами, погиб мученической смертью, предварительно ослепленный, с раздробленными фалангами пальцев рук, с колотыми ранами по телу. Похоронен был, естественно, в своем, Щербиновском, районе — в районном центре, в станице Старощербиновской. Почему его фамилия проходит по списку Староминского района, остается только  гадать.

Краснодарский край был оккупирован немцами с начала августа 1942 года по 9 октября 1943 года, а большинство территории края было освобождено и того раньше — через полгода с начала оккупации. Несмотря на сравнительно короткое время хозяйничанья фашистов на нашей земле, десятки тысяч граждан погибли за это время в застенках фашистских гестапо, а также в душегубках, явивших миру воистину изуверский, впервые испробованный именно в нашем крае, изощренный способ массового умерщвления людей. Но если военным потерям на фронтах и в госпиталях велся более или менее строгий счет, то потери среди мирного населения определить было крайне трудно, а в ряде случаев и вообще невозможно.

Документы по учету эвакуированных на Кубань в конце 1941 года — начале 1942 года попасть в архивы в большинстве своем не успели, да и сами архивы, когда война подошла к порогу родного дома, по указке крайкома партии было решено уничтожить. В нашей станице, к примеру, как рассказывали старожилы, ветер целую неделю разносил листы архивных дел, гоняя их по Красной площади и прилегающим к ней улицам. Вот почему многие жертвы в актах районной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их пособников за время оккупации ими станицы значатся безымянными.

В музейном стенде, посвященном освобождению Староминского района от немецко-фашистской оккупации, обращает на себя внимание протокол опроса от 21 августа 1943 года, проведенного членом районной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их пособников на временно оккупированной территории Староминского района, Сотниковым Василием Васильевичем, беседовавшим с очевидцем этих злодеяний, секретарем Староминского райкома комсомола, Цигикало Филиппом Петровичем, 1920 года рождения, уроженцем и жителем станицы Староминской, проживавшим по ул.Кольцовская, 30, который по существу заданных ему вопросов показал, что на территории, занятой врагом, как и вообще на территории Староминского района во время его оккупации, он не был, но прибыл в станицу Староминскую, в связи с освобождением ее Красной Армией, одним из первых, 7-го февраля 1943 года. А прибыв, увидел страшную картину разрухи, которую район вынес за полгода гитлеровской оккупации. Особенно пострадала железная дорога, где немцы вывели из строя в общей сложности одиннадцать мостов (главный мост через реку Сосыку был взорван нашими отступавшими частями), десятки километров железнодорожного полотна, 29 железнодорожных жилых и нежилых зданий. Однако больше, чем материальные убытки, потрясали злодеяния немцев против мирных советских граждан. Вот лишь несколько приведенных Цигикало примеров.

«С первых дней после моего прибытия в станицу через граждан стали устанавливаться злодеяния немецко-фашистских захватчиков и их пособников на временно оккупированной территории района. В частности, гражданами были указаны могилы массовых расстрелов. Лично я видел две могилы в районе станции Староминская 2-я, из них одна специально выкопанная, больших размеров, а другая представляла собой глубокий окоп.

При вскрытии первой могилы оказалось 63 человека убитых и замученных советских граждан, в том числе 9 женщин, 5 детей подростков, один грудной ребенок и 48 мужчин разных возрастов. По сообщению граждан эта могила являлась могилой массового расстрела еврейского населения, которое по приказу немецкого коменданта станицы Староминской явилось в здание полевой жандармерии под предлогом эвакуации в глубокий тыл. В день явки оно было вывезено на автомашинах к этой могиле и расстреляно без суда и следствия и без объявления приговора.

Мне довелось быть также очевидцем увиденного при раскопке второй могилы, располагавшейся на расстоянии примерно 100 метров от первой. Из этой могилы было извлечено 7 трупов зверски замученных советских граждан, в том числе двух женщин. Среди этих трупов были такие, которые нельзя было опознать. Лица людей были изуродованы, видимо, они перенесли тяжкие пытки.

Третья по счету могила была вскрыта при мне в районе кирпичного завода, расположенного в трех километрах от станции, где было обнаружено 22 трупа замученных и расстрелянных граждан. Среди них были опознаны три человека, а именно: секретарь Новоминского райкома комсомола Елена Васильевна Ефимова, партизан Лука Григорьевич Чернега, работавший до оккупации учителем на хуторе Западный Сосык, и партизан Герман, бывший до оккупации начальником Щербиновского отделения НКВД. Их трупы были со следами особенно жестоких пыток.

И еще о двух фактах зверской расправы немцев над советскими людьми я могу показать, хотя самих зверств я, естественно, не видел, а только о них слышал. Речь идет о том, как на территории колхоза «Красный пахарь» были заживо сожжены три командира Красной Армии, а в районе хутора Северного Новоясенского Совета были захвачены в плен и расстреляны семь бойцов Красной Армии. Но об этих фактах лучше расспросить видевших это свидетелей.

Показания записаны с моих слов верно, зачитаны мне лично, в чем и расписываюсь: Филипп Петрович Цигикало».

Почему секретарь Староминского райкома комсомола Филипп Петрович Цигикало не смог назвать истинную фамилию своей коллеги, секретаря Новоминского райкома комсомола, Елены Васильевны Фоменко, мы не знаем, а сам он свидетельств об этом не оставил. В результате в список Староминского района закралась ошибка, которая до сих пор не исправлена. Да и сама погибшая фигурирует одновременно в двух списках, нашего и соседнего, Каневского, района.

Что касается расправы немцев над тремя советскими военнопленными, командирами Красной Армии, то случай был и впрямь вопиющий, и о нем оставлено немало живых свидетельств. В фондах районного музея имеется протокол опроса колхозницы колхоза «Красный пахарь», Скидановой Евгении Федоровны, 1900 года рождения, уроженки и жительницы станицы Староминской, проживавшей по ул.Красной, 13, проведенного 15 августа 1943 года тем же членом районной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их пособников на временно оккупированной территории Староминского района, Сотниковым Василием Васильевичем, получившим по существу заданных им вопросов следующие показания:

«15 сентября 1942 года я находилась на окраине станицы Староминской на территории колхоза «Красный пахарь», около бойни для забоя скота, по поводу перевоза лесоматериала, оставшегося от ремонта моста [через реку Сосыку по дороге на станицу Канеловскую]. У меня была пара быков и подвода, и пока я грузила подводу, распряженные быки паслись неподалеку от бойни. Там же, около бойни, пас овец старик-колхозник Иван Степанович Кияшко.

Из-за того, что надо было пасти быков, я задержалась и примерно в 11 часов дня увидела, как на площадку около бойни прилетел немецкий самолет, из которого вышли два немецких офицера, летчик, а еще, как потом выяснилось, переводчик. Под видом того, что мне хочется посмотреть на самолет, я приблизилась к нему и увидела, как из кабины самолета вышли, шатаясь, трое военных в форме, наши, русские, один высокого роста, смуглый, красивый, на петлицах его было по одному прямоугольнику (капитан — прим.Э.Ш.), второй и третий были блондины, среднего роста, у одного на петлицах было по три кубика (старший лейтенант — прим.Э.Ш.), а у другого по три треугольника (старший сержант — прим.Э.Ш.). Все трое были в шинелях, руки у каждого были связаны сзади проволокой.

Когда пленных вывели, немцы стали допрашивать их через переводчика, добиваясь военных секретов, где войска, где фланги Красной Армии, какие наши планы, за это всем троим обещалось сохранить жизнь. Герой-командир, тот что высокий, громко отвечал, что они погибнут смертью героев, но предавать Родину не будут, ничего не скажут, а за их смерть отомстят Красная Армия и советский народ.

После этого один из немецких офицеров начал избивать [пленных] плетью и распорядился связать всех троих проволокой. Из самолета принесли красивые стеклянные баллоны с бензином, облили им пленных и подожгли. Прощаясь с жизнью, герой-командир, по званию капитан, вспоминал жену, мать, двух своих сынов и дочь, будущую летчицу. Совершив зверскую расправу, немцы на том же самолете улетели, а я и дед Кияшко предали прах погибших земле. Никто из погибших ничего о себе не сообщил — так они и остались неизвестными. Потом об этом месте расправы узнали многие колхозники, часто приходили к могиле погибших, убеждаясь в жестокости немецких вояк.

Показания мной зачитано, записано с моих слов правильно, в чем и расписываюсь: Скидан».

А это — из воспоминаний собственного детства. В моей памяти действенно отпечатались рассказы взрослых об этом эпизоде, и хотя мне было в ту пору всего пять лет, я хорошо запомнил связанные с ним обстоятельства. Да и саму картину случившегося.

...В отличие от правого, обрывистого, берега реки Сосыки левый берег полого переходил в зеленые шелковистые луга, по которым петляла тропинка, ведущая в огородную бригаду колхоза «Красный пахарь». Тропинка была сильно выбита домашней скотиной, и поэтому было удобней идти не по ней, а обочь. В этот день я увязался за своей старшей двоюродной сестрой, Марией Будило, работавшей в огородной бригаде стряпухой, и идя по траве вдоль дорожки, мы наткнулись на свежий могильный холмик с воткнутой в землю фанеркой, на которой было что-то написано химическим карандашом. Грамоте я не разумел, а Маша тихо проговорила: «Здесь похоронены наши летчики». О погибших летчиках я был наслышан: вся станица гудела рассказами о страшном преступлении немцев.

В фондах нашего музея хранится дневник бывшей учительницы Староминской средней школы (ныне СОШ № 1) Лидии Карловны Ронис, непритязательно озаглавленный ею «Воспоминания о войне». Одна из главок дневника называется «Кто вы, товарищи?» В ней рассказывается о подвиге, свидетелем которого она оказалась, когда «наши войска оставили станицу и в ней хозяйничали немецкие оккупанты и их прихвостни полицаи».

«...Даже безоблачный солнечный день не может быть совсем без крови и слез. Ничто не может смягчить сердце злобного врага, и он свирепствует, как вконец разъяренный зверь. Да и есть ли у него сердце?

Сегодня над станицей пронесся самолет. Покружился над речкой и опустился за нею недалеко от гребли. Станичники подумали, что опустился наш, краснозвездный, и кинулись к мосту, но там уже стояли с цепными псами немцы и никого не пропускали через мост, угрожая оружием. Тогда женщины и подростки сгрудились на берегу, заняв крутой пригорок, с которого было видно, что делается у немцев. Самолет был не наш. Фашистский.

Из самолета с трудом вылезли два здоровенных фашиста и вытащили за собой двух парней со связанными за спиной руками и в такой истерзанной одежде, что немыслимо было узнать, военные они или штатские. На груди у них болтались концы накинутых на шеи веревок. Парни держались гордо и только откидывали головы при каждом ударе палачей. А удары сыпались частые и сильные.

Звери в облике человеческом что-то отрывисто спрашивали, но наши молчали. Их били кулаками и прикладами автоматов, а они молчали. Это молчание пугало и бесило врагов, и они облили пленных какой-то жидкостью и чиркнули зажигалками. Душераздирающие крики прорезали воздух и эхом понеслись по реке. Неизвестные выкрикивали: «Уми-раем за Родину-у! За народ! Час побе-ды близок! Бей-тефа-шистов! Ма-а-а!..»

Фашисты заметались, не в силах заставить молчать горящих героев. Потом вспомнили о петлях и схватились за концы веревок, чтобы их затянуть. Крики смолкли, и только тела еще корчились в предсмертной агонии. Палачи сели в самолет и улетели. Однако охрана моста была снята только вечером.

В сумерках мы с бабушкой Улько и еще несколько женщин побежали к месту страшного происшествия в надежде, что неизвестные герои, может быть, еще живы и нуждаются в помощи. Но перед нами лежали обуглившиеся трупы с потрескавшейся от огня кожей и жалкими остатками одежды. У одного мертвеца на ноге был ботинок. Бабушка Улько упала на колени и, поворачивая к себе лицом то одного, то другого погибшего, горестно причитала: «Феденька, не ты ли это, сынок? Нет, не мои это сынки. Так чьи же вы будете детки? Где ваши несчастные матери, которые никогда не дождутся вас домой, не увидят могильных холмиков над вашими истерзанными телами? О, Господи!..»

Сердце заходилось от этих причитаний. Мы поплакали с нею и побрели вдоль речки. Забрались в сиреневую чащобу уже мокрого от росы керлика и набрали его по охапке, чтобы накрыть ими трупы, договорившись об их захоронении рано утром. На утро увидели на месте расправы свежий могильный холмик: трупы уже были кем-то погребены ...»

На этом рассказ Лидии Карловны о трагической гибели наших воинов завершается. Далее в дневнике идут слова неизвестной песни: «Братья, вы нас поминайте за чашей. Вольная смерть нам бесславия слаще». И еще: «Не томи напрасно ока. У порога не сиди. Издалека, издалека Сына ужинать не жди. Не ищи его, родная, По скалам и по долам. Спит он... Ложе — пыль степная. Меч и сердце пополам».

Слова, как видим, очень запоминающиеся, однако принадлежали ли они самой Лидии Карловне, или были услышаны ею от кого-то и лишь потом занесены в дневник, сказать затруднительно. Дневниковая запись учительницы — это запись очевидной свидетельницы случившегося, однако сделана она была, очевидно, уже позднее, так как оставлять такие свидетельства во время оккупации было небезопасно. Почему она говорит в своих воспоминаниях о двух погибших, тогда как их было трое, тоже остается загадкой. Воспоминания они и есть воспоминания, то есть записываются по памяти, которая может порой подвести.

Я с детства помнил о разыгравшейся когда-то в Староминской трагедии и, спустя многие годы, посвятил этому событию свое юношеское стихотворение, впервые опубликованное в многотиражной газете «Строитель» — органе многотысячного коллектива строителей треста «Казметаллургстрой», возводившего в городе Темиртау Карагандинской области (Казахстан)Всесоюзную ударную комсомольскую стройку — Казахстанскую Магнитку, на которой я работал главным инженером ремонтно-механического завода треста «Казметаллургстрой», а по совместительству слыл общественным корреспондентом трестовской многотиражки и начинающим поэтом, членом литературного объединения «Магнит». Стихотворение называлось «Молчат могильные камни».

Каска спасала голову.
В каске гнездятся голуби,
Запах вдыхая поровну
Солдатского пота и пороха.


Жестокие ветры дули.
Поземкой дымились дюны.
О чем перед смертью думал,
Когда стоял перед дулом?


О том ли, как сено мокнет
В валках, не успев просохнуть?
О том ли, как смотрят в окна
Веснущатые подсолнухи?


О том ли, как горько маме
Домой не дождаться сына?
Молчат могильные камни
В зеленых полях России.

Впрочем, стихи стихами, но сейчас меня больше интересуют не стихи, а документальные свидетельства гибели наших воинов. Свидетелями их гибели оказались двое подростков — Николай Артюх, брат будущего Героя Советского Союза Александра Алексеевича Артюха, и Сергей Яловой, ставший впоследствии учителем физики и работавший в средней школе № 4. Воспоминания Сергея Сергеевича Ялового записал известный местный краевед, преподаватель истории средней школы № 9 Павел Иванович Петренко. Вот эти воспоминания:

«Мне было тогда десять лет. Мы с мамой возвращались от родственников из станицы Канеловской. Шли не дорогой, а полем (боялись ходить по дороге). Когда стали приближаться к станице, за бойней, если смотреть из станицы, сел самолет. Высокий, похожий на стрекозу. Немецкий.

Из самолета начали выпрыгивать люди, и мы с мамой залегли в траве, почуяв неладное. Из самолета выволокли людей — трех человек, и я увидел, как эти трое стояли вместе, а затем вспыхнуло пламя и охватило стоявших. Самолет улетел, а охваченные пламенем люди что-то кричали, потом упали на землю. Когда мы подошли, здесь уже были какая-то женщина и пастух, который находился за бойней, ближе всех к месту случившегося. Пастух сказал, что эти трое кричали: «Мы летчики», «Мы погибаем за Родину», а еще что-то наподобие фамилий.

Все трое были связаны проволокой. Пастух сказал, что перед тем, как их поджечь, немцы набросили на них какую-то сеть. Руки, ноги и лица были у них обгоревшие. Мне запомнились их полуистлевшие петлицы. Какого цвета, я не помню, а вот знаки различия запомнил, так как меня научил этому мой дядя. Я знал, что означали треугольники, кубики и шпалы. Так у одного на петлицах было по одной шпале, у другого по две, у третьего по три шпалы. Собравшиеся начали их хоронить, а мы с мамой пошли домой. Случилось это в сентябре 1942 года».

Беседа с Сергеем Сергеевичем Яловым была записана в феврале 1983 года, а, спустя полтора года, 12 августа 1984 года, газета «Советский патриот» напечатала заметку «Кто погиб у станицы?», в которой со ссылкой на учителя физики средней школы № 4 Сергея Сергеевича Ялового говорилось об обстоятельствах гибели наших воинов, правда, с некоторыми разночтениями по сравнению с приведенной выше беседой. Один из воинов, утверждалось в заметке, имел в петлицах по одному прямоугольнику, другой — по три кубика, третий — по три треугольника. Все это видели, вспоминал Сергей Сергеевич, случайно оказавшиеся на месте случившегося старик- пастух, Кияшко Иван Степанович, и пожилая колхозница, Евгения Федоровна Скиданова. Кияшко и Скидановой в живых уже не было, и все эти факты журналисту сообщил Яловой. Как видим, в отдельных деталях случившегося память его подводила.

В заметке не утверждалось, что погибшие были летчиками. Возможно, летчиками их сделала наша фантазия. Известно, что на Кубани проходили самые ожесточенные на ту пору воздушные схватки, и обе стороны несли большие потери. Кроме того, как уже говорилось, в нашем районе имели место как минимум два случая высадки и гибели молодежных советских десантов. Расскажем о них подробнее.

...Ночью разразилась страшная пурга. Ветер бросал снег охапками, покрывая заборы и кустарники и наметая огромные сугробы. Именно в такую ночь над нашим районом был сброшен молодежный десант. Вместе с десантниками были сброшены мешки с одеждой и продуктами питания.

Вьюга разбросала и людей, и мешки. Последние упали неподалеку от станицы Новоясенской прямо в руки полицаев. Начались поиски десантников, а они, голодные и измученные, забрели на хутор Северный колхоза «Путь к социализму», где их накормили и обогрели. Выдал ли кто десантников полицаям или те сами напали на след маленькой группы храбрецов, но только полицейская сотня, именовавшая себя сотней имени атамана Адольфа Гитлера, начала окружать хутор. Завязался неравный бой, в ходе которого полицаи стали теснить десантников в сторону Староминской. Особенно жаркая стрельба разгорелась в балке-лощине на территории колхоза имени Сталина.

Сотня головорезов вела огонь из автоматов и пулеметов, а храбрецы отчаянно отстреливались. Кольцо сжималось, и все же бой длился до самых сумерек. Примерно к восьми часам выстрелы начали затихать, пока и вовсе не прекратились. Полицаи осторожно подкрадывались к двум десантникам, которые отстреливались до последнего патрона. Это были юноша и девушка. Преследователи подошли к кустарникам и отпрянули от неожиданности: перед ними во весь рост встали израненные, истекающие кровью молодые люди. Юноша дернул кольцо гранаты и крикнул: «Люба, не робей, умрем стоя!»

Учитель-краевед Павел Иванович Петренко записал воспоминания учительницы-пенсионерки из станицы Новодеревянковской, Натальи Мартыновны Старенькой, и по ней выходило, что последними словами парня были «Таня, спокойно, советские люди в плен не сдаются». Как бы то ни было, но парень бросил гранату под ноги себе и своей подруги, предпочтя смерть позорному и мучительному плену. Оглушительный взрыв сменила могильная тишина.

В ложбине лежали окровавленные, изрешеченные пулями и осколками трупы шести наших десантников. На них как вороны набросились полицейские, стягивая с убитых добротные ушанки, фуфайки, рукавицы, стеганые штаны. Раздели всех до нага, даже девушку. Уложили трупы в сани и с возницей отправили в Староминскую. Сами же начали ссориться и горланить — никак не могли поделить вещи с убитых. Дело дошло до настоящей потасовки.

Потом полицейские хвастались в Новоясенской своими трофеями. А убитых до Староминской так и не довезли. Весной, уже после освобождения нашего района от захватчиков, трупы погибших были обнаружены в лесополосе. Останки их похоронили на месте нынешнего мемориала в парке имени 30-летия Победы в Староминской. Имена погибших остались неизвестными.

Еще об одном расстрелянном немцами десанте оставил свои воспоминания канеловчанин Иван Федорович Карпов. Известный в районе человек, он был во время войны комиссаром авиаэскадрильи, заместителем командира авиаполка по политчасти, летал в составе экипажа штурманом. В мирное время работал председателем Староминского райисполкома, председателем колхоза имени Калинина. Недавно он ушел из жизни, но оставил о себе добрую память как краевед, собрав богатый материал о погибших близ станицы Канеловской советских десантниках.

В ноябре 1942 года из Москвы на Кавказ для операции в тылу противника отправились 135 добровольцев. Среди них было несколько бывших командиров Испанской республиканской армии — испытанных бойцов первой схватки с фашизмом в 1936-1939 годах. В штабе инженерных войск Закавказского фронта разработали комплексный план операции, целью которой было затруднить противнику маневр, помешать вывозу награбленного им имущества. Действовать предстояло в трудных условиях: люди не знали местности, в степях, на бескрайних кубанских просторах, бушевали метели.

16 января 1943 года группа добровольцев под командованием лейтенанта Антонио Коронадо вылетела на цель. Десантникам была поставлена задача — заминировать железную дорогу и взорвать железнодорожный мост. По расчетам штурмана, самолет подошел к месту выброски, и десантники ринулись вниз. Дальше события разворачивались стремительно и трагически: пилот не смог точно сориентироваться, так как мешала сплошная облачность, и десантники попали в лапы врагу.

Одного из них выдала местная женщина, состоявшая на содержании у немецкого офицера. Отважного разведчика взяли еще живым. Доставленный в Канеловскую, он был подвергнут чудовищным пыткам, но ни слова не сказал врагам. Погиб, до конца оставшись верным присяге. Остальные семеро ушли в степь и укрылись в скирдах соломы.

Гитлеровцы начали прочесывать местность и напали на след. Десантников окружили. Гитлеровский офицер предложил им сдаться, но патриоты ответили огнем. Вскоре, однако, боеприпасы кончились, и около сотни гитлеровцев бросились в атаку. В живых было пять десантников, когда их, истекающих кровью, схватили немцы. Гитлеровский офицер был поражен, когда увидел, что против его отряда сражалась горстка еле живых людей, и представил рапорт, в котором доложил, что его отряд уничтожил «двадцать пять вооруженных до зубов советских парашютистов».

Захваченных в плен подвергли бесчеловечным пыткам. Они держались стойко, молча сносили мучения. Ничего не добившись, озверевшие фашисты бросили героев живьем в огонь, а русоволосой девушке-разведчице вырезали на груди звезду.

Об обстоятельствах пленения и гибели группы советских десантников, мученической смерти от рук палачей связной отряда Ракитской имеются воспоминания Анны Александровны Галинной (Скороход), записанные в марте 1976 года следопытами канеловской средней школы номер 7. Тогда же эти факты были описаны в газете «Красная Звезда». Я не буду на них останавливаться, а только назову по-фамильно всех погибших героев.

Это — испанский патриот, лейтенант Испанской республиканской армии Антонио Коронадо, испанский патриот, сержант Испанской республиканской армии Роселио Солер, младщий сержант, уроженец деревни Вторая Линовица Покровского района Орловской области Максим Прохорович Богатырев, младший сержант, уроженец Савинского района Воронежской области Егор Степанович Самойленко, ефрейтор, уроженец города Москвы Василий Павлович Климентов, рядовой, уроженец Марийской АССР Степан Иванович Миронов, связистка Ракитская (более полных сведений о ней, к сожалению, нет).

Анна Александровна Галинная вспоминала, что когда Ракитскую везли на казнь, она выкрикнула из машины, что через два дня придут русские и что в отряде у них — ее отец. Ветер развевал ее белые курчавые волосы. Справа и слева от нее сидели полицаи, но девушка вела себя спокойно. Через два дня Канеловская, действительно, была освобождена, и тела героев были преданы земле. Позднее люди нашли прикиданные землей парашюты.

Возможно, под впечатлением именно этих трагических событий староминчане восприняли заживо сожженных на виду у всей станицы военнопленных как летчиков. К сожалению, загадка этой трагедии до конца не разгадана. Нет имен погибших в Книге Памяти, не будет их и в мраморе строящейся стелы. Зато есть в Книге Памяти в значительной мере повторяющие друг друга списки, одновременно проходящие по Староминскому и Кущевскому районам, и даже такие записи, что проходят по одному и тому же району по несколько раз. К примеру, дополнительный список № 2 в 8-м томе Книги Памяти с данными по погибшим староминчанам почти полностью повторяет опубликованный здесь же список № 1. Одни и те же фамилии можно увидеть и в 8-м томе Книги Памяти со списками погибших на фронтах староминчан, и в 4-м томе со списками погибших на фронтах кущевцев.

Трудно дается поиск истины, однако речь сейчас идет не об истине, а о нашем беспамятстве — характерной черте нашего менталитета. Говорят, по своему менталитету русские очень схожи с греками. Точнее будет сказать, древние русичи во многом были схожи с древними греками. В этой связи мне вспоминаются строки известного еврейского поэта, лауреата Нобелевской премии по литературе Иосифа Бродского из его стихотворения «Одиссей — Телемаку» (из воображаемого письма Одиссея к сыну Телемаку): «Троянская война окончена. Кто победил — не помню. Наверно, греки. Столько мертвецов вне дома могут бросить только греки».

И русские, скажем мы от себя, вспомнив двадцать семь миллионов погибших на фронтах Великой Отечественной. Добрая треть этого числа — пропавшие без вести, то есть до сих пор еще не преданные земле.

Поразительно, но немцы вели строгий учет даже погибших пленных, размещавшихся в их лагерях. У нас в руках — полученная с сайта Всероссийского общества «Мемориал» карточка на рядового Бондаря Илью Петровича, 1914 года рождения, уроженца станицы Староминской, попавшего в плен 25 июня 1941 года, плененного в районе деревни Алитус на реке Нямунас (Литва), размещенного в лагере Stalag XD (310), погибшего в плену в феврале 1942 года, похороненного на лагерном кладбище в местечке Фленсбург-Вайхе (Дания). Карточка на немецком языке. При этом в ней указаны даже имя отца погибшего (Vorname des Vaters) — Peter, фамилия матери погибшего (Familienname der Mutter)— Romanenkowa, фамилия и имя его жены — Marina Bondarj.

Нам бы такую дотошность и пунктуальность, как у немцев: ведь мы даже самую что ни на есть обыкновенную процедуру перезахоронения погибших порой оборачиваем трудно разрешимой, а то и вообще неразрешимой проблемой. Строили в 1975 году в станице Староминской мемориальный комплекс в честь погибших, и поскольку братские могилы не подпадали в границы комплекса, сровняли их с землей, не удосужась сохранить даже имена погибших. Не хватило для этого ни ума, ни сердца. Прошлись дорожным железным катком по трепетному человеческому сердцу.

То была глухая пора беспамятства, когда забота о конкретном человеке подменялась трескучими сентенциями о любви ко всему человечеству. Было придумано кем-то зарывать в землю прах Неизвестного солдата, и все бы ничего, да только конкретные списки погибших предавались при этом забвению. Поднимались в небо высоченные стелы, зажигались по случаю очередного «круглого» юбилея победы все новые газовые горелки, и хотя огонь в них порой потухал, называли его почему-то Вечным, а вот память о погребенных оказывалась не вечной.

Впрочем, наверное, я все же не прав: во многих из нас жива благодарная память о бугорках солдатских могил — этих горестных вешках на тяжком пути к победе. Много их на наших российских просторах, именных и безымянных военных могил. По большому счету, единой могилой погибшим стала вся наша земля. О земном шаре как громадном некрополе для погибших, хорошо сказал поэт, которого мы уже цитировали. А это из другого его фронтового стихотворения: «Прокатилась по синему небу над черной землей и упала на столбик сосновый звезда из фанеры». Звезда как символ бренности человеческой жизни, земной шар как единый для всех погибших некрополь — эти образы навеки запечатлелись в наших сердцах, и думая о них, мы постоянно ощущаем высокий нравственный смысл совершенного нашими отцами подвига.

Отчего же тогда так мучительны для нас угрызения совести? Причем совсем не за свои прегрешения? Почему так бесконечно тяжел груз не до конца исполненного сыновнего долга?

...Мы беседовали с нею в нашем музее, и она подробно рассказывала о своих мытарствах в связи с затеянной ею процедурой перезахоронения праха своего погибшего отца, Воронцова Дмитрия Яковлевича, похороненного в настоящей глухомани, каковой она считает Боковский район Ростовской области: «Боковский, он потому так называется, что повернут боком и к людям, и к Богу. Представьте себе стоящий в выжженной солнцем степи памятник с пьедесталом, облитым, с целью предотвращения его разрушения, черным битумом. Ни цветочка, ни кусточка вокруг, и этот битум, как запекшаяся кровь, на бетоне. Стыдно за страну, что так бедна, что так безразлична к своим сынам, к воинам первого призыва».

Я слушал Антонину Дмитриевну и пытался осмыслить нравственную сторону вопроса: богоугодное ли это дело — перезахоронение праха, пусть и близкого тебе, человека. Вспоминались стихи еще молодого в ту пору, когда они были написаны, яркого и самобытного казахского русскоязычного поэта Олжаса Сулейменова, в которых угрюмый и застенчивый старик-казах решается проехать полстраны с голодным внуком, чтоб средь тысяч могил разыскать могилу своего сына. Что ему до того, что земля, в которой тот похоронен, кажется его внуку почти такою, «как наша». Ну, может быть, только более мокрой. Мокрой от бесконечных злых дождей. Мокрой от горьких слез, которыми выплаканы глаза матерей, потерявших на войне своих сыновей.

Деду очень не хочется, чтобы его сын лежал в чужой земле, и он решительно берется за заступ, чтобы раскопать могилу. Дилемма в стихотворении разрешается самым неожиданным образом: старика обступают русские женщины, и одна из них, что побойчее других, говорит старику: «Здесь восемнадцать человек похоронены». Разве им, что лежат в единой братской могиле, не все равно, где упокоились их души? Так нужно ли без надобы тревожить прах мертвецов?

Мои сомнения развеялись, когда, спустя всего лишь месяц после встречи с Антониной Дмитриевной, от нее пришла объемная бандероль из города Кореновска, где она проживает, а в ней куча фотографий и репродукций, в том числе красочная открытка с общим видом часовни Кореновского Свято-Успенского женского монастыря. Построена часовня на старом монашеском кладбище, и в ней совершаются очные погребения усопших. Вот и прах раба божия убиенного воина Димитрия был отпет в этой часовне, и отныне он находится под защитой Бога и Церкви.

Так богоугодное ли это дело — копаться в чужих могилах? Все здесь зависит от целей, а также от средств для разрешения этих целей. Прах отца Антонины Дмитриевны остался там, где ему и надлежит находиться: в донской земле, а на Кореновском кладбище покоится частица этого праха. Ну, кто может осудить дочку за ее желание обрести свой душевный покой рядом с прахом самого близкого ей на этой земле человека?

Мы в чужих могилах не копаемся. Мы просто исправляем чужие ошибки. Читаем в 9-м томе Книги Памяти пространный мартиролог якобы погибших в нашем районе мирных граждан и находим в списке только одну достоверную для наших мест фамилию — Чернеги Луки Григорьевича, 1911 года рождения, погибшего в застенках Староминского гестапо 15 января 1943 года. Остальные, согласно имеющимся у нас на руках архивным документам, погибли в соседних, Кущевском, Каневском и Щербиновском, районах, проходят по спискам этих районов.

В одной из книг-вертушек, которыми оборудованы музейные залы Великой Отечественной войны, обращает на себя внимание раздел «Злодеяния оккупантов на Кубанской земле». Открывается раздел документом, который мы приведем здесь без каких бы то ни было купюр, хотя, как нетрудно заметить, отношения к Староминскому району документ не имеет. Речь идет об акте, которым засвидетельствован факт гибели 55 граждан еврейской национальности, из которых, правда, только девять человек названы в акте поименно, причем все девять проходят в томе 9 Книги Памяти одновременно по Староминскому и по Кущевскому районам.

Установить именной список в полном объеме, видимо, не представлялось возможным. Пусть даже так, но зачем тогда было повторять списки дважды? Так ведь даже запредельная цифра холокоста — шесть миллионов погибших евреев — может оказаться заниженной. И вообще так ли уж было нужно выделять погибших по национальному признаку? Лично для меня этот вопрос вовсе не представляется риторическим.

Листая тома краевой Книги Памяти, мы ни в одном из них не увидим указаний на национальную принадлежность погибших, кроме евреев. Во всех иных случаях, по-видимому, национальность заменяла профессиональная принадлежность: «колхозник», «тракторист», «учащийся». Выделение в общем числе погибших евреев не было, конечно, инициативой местных властей, а наверняка санкционировалось свыше. Вот и в актах по расследованию злодеяний фашистских захватчиков то и дело читаем: «... в станице Ладожской убито около трех тысяч евреев. С крутого обрыва их сталкивали в реку Кубань» (д.2, л.311); «... в противотанковом рву за Красной поляной под Армавиром убиты 525 евреев» (д.2, л.123); «... в двух километрах от станицы Ильинской расстреляно 293 еврея» (д.2, л.263). Цифры, в общем-то, правдоподобные, за исключением, пожалуй, погибших в станице Ладожской: как можно было посчитать точное число жертв, если трупы сталкивались в реку?

Объективности ради, надо отметить, что, как и везде по краю, да и в целом по стране, во всяком случае, на оккупированных ее территориях, в нашем районе также имели место факты расправы над мирным еврейским населением из числа эвакуированных в станицу еврейских семей. Именно в нашей станице, как подтверждал в своих показаниях при опросе секретарь райкома комсомола Филипп Петрович Цигикало, погибло 63 человека еврейской национальности. В их числе — еврейская семья Злотниковых: мать Миля, дочь Хана, сын Эйнох и внучка Люся.

Не подтверждается никакими документами, но подтверждается свидетелями, в том числе опубликованным в районной газете «Степная новь» стихотворным посвящением любимому учителю от любящих учеников, факт гибели еврея-учителя Наума Яковлевича Курлянченко, поселившегося в станице еще до войны и оставившего о себе в сердцах староминчан самые добрые воспоминания. Он погиб вместе со всей своей семьей, в том числе с малолетним ребенком.

По нашему району злодеяния фашистов усугубляло то обстоятельство, что именно в Староминской размещалось фашистское гестапо. Житель станицы Новоясенской Нестор Васильевич Раковский был арестован немцами без предъявления ему обвинений и более двух месяцев содержался без допросов в Староминском гестапо, явившись свидетелем истязаний и расстрелов многих мирных граждан. Так, на его глазах увели на расстрел учительницу из Новоясенской Ирину Ивановну Грищук, а из эвакуированных семью еврейки Злотниковой. В гестапо практиковалась порка розгами и плетьми, причем не только мужчин, но и детей, и женщин. Нестор Васильевич своими глазами видел, как обмороженного красноармейца пытали, посадив со связанными руками на морозе.

В акте медицинского осмотра трупов замученных граждан от 11 февраля 1943 года отмечались изуверские методы пыток: у многих трупов черепа были проломлены, конечности вывихнуты в суставах, а пальцы рук раздавлены и отрублены на уровне средних фаланг. В опознании трупов принимали участие многие староминчане. Так, Лидия Дмитриевна Стеценко, работавшая до войны заведующей общим отделом райкома партии, опознала труп замученного в застенках гестапо учителя начальных классов с хутора Западный Сосык Луки Григорьевича Чернеги со следами множественных побоев тупым предметом по голове и по всему телу. Секретарь Староминского РК ВЛКСМ Филипп Петрович Цигикало распознал труп бригадира колхоза «Красный пахарь» Константина Ивановича Земы. Жительница хутора Северный Новоясенского станичного Совета Агафья Алексеевна Собокарь рассказала об обстоятельствах пленения и гибели восьмерых красноармейцев из состава советского воздушного десанта, чему она была лично свидетельницей, в том числе двоих десантников, оставшихся в живых и увезенных в гестапо, и также опознала их трупы.

В застенках Староминского гестапо погибли Н.С.Крутиков, Т.Г.Кузьмин, Н.М.Берестовская, М.И.Овчарова, П.Г.Шкареда, Н.Н.Кучеренко, В.Н.Конкин, Е.В.Фоменко и другие подпольщики из станицы Новоминской. Особенно мучительной была смерть Нины Мартыновны Берестовской. До войны она работала секретарем Новоминского райкома партии (перед войной Новоминская стала центром одноименного района), а в период оккупации служила связной с партизанским отрядом «Защита Родины». Ее схватили в станице Новодеревянковской. Пытая, вырезали ей при допросе груди, изуродовали все тело.

Об обстоятельствах ее гибели нам поведал староминский краевед Павел Иванович Петренко, который, в свою очередь, узнал о них от родственников Нины Мартыновны Берестовской — ее сестер Любови Мартыновны Берестовской и Натальи Мартыновны Берестовской-Старенькой, проживавших в станице Новодеревянковской, и брата, председателя одного из колхозов в Ленинградском районе, Михаила Мартыновича Берестовского, с которыми он беседовал в 1982 году.

С началом оккупации Нина Мартыновна ушла в партизанский отряд Новоминского района, где отвечала за связь с местным подпольем. Схваченная фашистами, она была так изувечена, что распознать ее труп составило немало труда. Похоронили Нину Мартыновну в станице Ленинградской, где она родилась. Здесь на постаменте памятника на общей братской могиле выбита ее фамилия.

Павел Иванович Петренко беседовал в 1982 году также с жителями станицы Новоминской об обстоятельствах ареста и гибели жительницы этой станицы Елены Васильевны Фоменко. В акте расследования злодеяний фашистов по нашему району от 11 февраля 1943 года она была ошибочно записана как Ефимова. И хотя, опознанная своими родителями, Елена Васильевна была похоронена в родной станице, до настоящего времени считается, что похоронили ее в братской могиле в станице Староминской.

Расследование краеведа позволило исправить это заблуждение, однако, к сожалению, не до конца. В томе 9 краевой Книги Памяти она фигурирует по двум разным спискам, по двум разным районам, под двумя разными фамилиями. Как и ее коллега по аппаратной работе, Лена Фоменко с первых дней оккупации ушла в партизаны, отвечая, как и Нина Мартыновна Берестовская, за организацию местного подполья. Из партизанского отряда она была тайно переправлена в станицу Новоминскую с целью налаживания связей с подпольщиками. Здесь ее и взяли.

Арестовали Фоменко по доносу некоей Голуб, работавшей перед войной в общем отделе Новоминского райкома комсомола инструктором. Препроводили в Староминское гестапо, где Лена перенесла страшные истязания. Ее зверски пытали, вырезав при допросе номер ее комсомольского билета у нее на руке. Уму непостижимо, с какой изощренностью фашистские изуверы расправлялись со своими жертвами, особенно с лицами слабого пола.

Ее фамилия, имя и отчество — Фоменко Елена Васильевна — выбиты на обелиске в станице Новоминской, так что считать ее землячкой у нас нет никаких оснований. Точно так же нет никаких оснований проводить по староминскому списку погибшего в Староминском гестапо, но похороненного в станице Новоминской, начальника Новоминского райотдела милиции Петра Гордеевича Шкареды, труп которого тоже был сильно изуродован фашистами: на допросе ему выкололи глаза. Очевидно, немцев страшно бесила несгибаемая стойкость советских граждан, страшно пугала твердость духа в сочетании с хрупкостью бренного тела. Отсюда — эти факты звериной жестокости.

О фактах изуверства фашистских вояк нельзя читать без содрогания сердца, однако любые акценты на национальную принадлежность жертв выглядят кощунственно неуместными. Нас одинаково возмущают факты зверской расправы что над русскими, что над евреями, и если мы, тем не менее, то и дело цитируем свидетельские показания о расправе над евреями, то только потому, что об этом говорят документы. Вот и сейчас мы хотим процитировать документ, на который уже сделали столько ссылок, что оставить его без внимания было бы совершенно нелогично. Хотя никакого отношения к нашему району этот документ не имеет.

В фондах нашего музея имеется акт расследования злодеяний немецко-фашистских оккупантов и их приспешников на временно оккупированной территории бывшего Штейнгардтского района, отошедшей после его расформирования в 1953 году частью к Кущевскому, а частью к Староминскому районам. Документ, о котором я сейчас говорю, касается Кущевского района, и место ему, конечно, в Кущевском районном архиве, но поскольку по воле случая он попал в наш музей, нам и карты в руки, чтобы ввести его в научный оборот, тем более что тем самым мы исправим чью-то вопиющую оплошность, в результате которой списки погибших в Кущевском районе были отнесены почему-то одновременно и к Кущевскому, и к Староминскому районам.

Акцентировать внимание преимущественно на фактах расправы с еврейским населением мне претит, так как война не выбирала жертвы по национальному признаку. Во время войны трагичной была любая смерть, и массовая, и единичная, и зацикливаться на цифрах потерь одного только еврейского населения было бы преступно перед памятью всех остальных погибших — русских, украинцев, белорусов, армян, грузин, казахов. Трагедия Бабьего Яра, в котором погибли тысячи евреев, не может не потрясать, и она навеки вошла проклятием войне и насилию над человеческой личностью, однако сводить все ужасы войны только к этой трагедии было бы преступлением перед самими евреями.

Случай, на котором мы хотим остановиться, с Бабьим Яром, конечно, не сравним, но и он не может не потрясти. Но разве не столь же трагичной была смерть любого из двадцати семи миллионов советских граждан, в подавляющем своем большинстве русских? Словом, слово — официальному документу, но без какого бы то ни было подчеркивания исключительности, в общем-то, и впрямь совершенно неординарной ситуации.

Акт, который мы хотим привести, подписали председатель районной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их прихвостней, полицаев из местных, председатель колхоза имени 4 гвардейского Кубанского казачьего кавалерийского корпуса (бывший колхоз «13-й годовщины Октября») Андрюха Владимир Иванович, заместитель начальника Штейнгардтского районного отделения НКВД Шаульский Яков Захарович, прокурор района Ляшов Иван Дементьевич, ответственный редактор районной газеты «Ударник полей» Дригола Роман Харлампиевич, секретарь райисполкома Ковалев Сергей Павлович. Касается документ зверской расправы немецко-фашистских оккупантов с советскими гражданами еврейской национальности, прибывшими на Кубань из оккупированной Одессы и других, занятых врагом, районов страны. Приведем документ дословно, с полным сохранением его стилистики, характерной для канцеляризма той поры, не говоря уже о содержательной его части.

Комиссия опиралась на показания колхозников колхоза «13-я годовщина Октября», а также на материалы судебного следствия по делу полицейского Католикова Разумника. Расследованием было установлено, что «начиная с первых чисел августа 1942 года, то есть с момента вступления немецко-фашистских войск в район, начальником района, назначенным немецкими воинскими властями, — Адамом Рейх[ом] и комендантом района немецким офицером капитаном Макс[ом] Танберберг[ом] (зачеркнуто)Клейстом все граждане еврейской национальности, находившиеся в рай[оне] (зачеркнуто)в разных местах района, силой (зачеркнуто)были сконцентрированы (зачеркнуто)собраны в сопровождении полицейских надзирателей в колхозе «13-я годовщина Октября» якобы для выполнения сельскохозяйственных работ. В течение двух лет (зачеркнуто)месяцев все собранные в количестве 55 человек действительно использовались на разных тяжелых работах. В колхоз они прибыли, уже не имея при себе никаких вещей, за исключением одного-двух платьев, так как все принадлежавшие им вещи были отобраны немецкими властями еще до их отправки в колхоз...»

За время пребывания этих граждан в колхозе, говорится далее в акте, они жили в исключительной нищете, были полуголыми, хлеба не получали, кормились только похлебкой. Единственной их постелью была солома, которую они могли брать только по личному разрешению старосты колхоза Верченко, назначенного на работу начальником района Адамом Рейх[ом]. Граждане часто избивались плетью и резиновыми дубинками (зачеркнуто)палками немецкими солдатами и офицерами, приезжавшими в колхоз или прохо... (зачеркнуто)появлявшимися в колхозе с проходившими воинскими частями. Немецкие солдаты и офицеры учиняли (зачеркнуто)будучи (зачеркнуто)в пьяном виде учиняли насилие над женщинами и девушками. Так, ими была изнасилована, впоследствии расстрелян[н]ая, Валентина Дубровская 17 летнего возраста, о чем она сама рассказывала врачу Сытниковой, находившейся в том же колхозе, с которой она была хорошо знакома.

«...Кормили их на общей кухне разного рода отбросами (зачеркнуто)без выдачи хлеба. Хлеб они вынуждены были добывать у русского населения, связь с которым у них была крайне ограничена. С ранней зари до поздней ночи их заставляли выполнять разные тяжелые работы, не считаясь с возрастом и здоровьем. На почве плохого питания, тяжелой работы, бесконечных издевательств и надругательств почти все они, по заявлению врача Сытниковой, были крайне истощены, среди них было много больных, все были крайне завшивевшие. Избиение граждан происходило часто среди бела дня, прямо на улице, на глазах у населения».

«... В полдень 15 октября 1942 года в колхоз прибыла немецкая легковая автомашина с двумя немецкими офицерами. Они, то есть офицеры, предложили старосте колхоза Верченко в течение 30 минут собрать всех евреев в одно место. Тех, кто не мог двигаться по состоянию здоровья, принесли на руках. Староста с полицейскими, в том числе с осужденным по этому делу Католиковым Разумником, собрали всех евреев в назначенное место. Будучи собранными, они охранялись полицейскими, в том числе Католиковым Разумником. Немецкие офицеры заставили взрослых рыть яму.

Когда яма была вырыта, начался чудовищный расстрел, производившийся следующим образом. Один из офицеров отбирал по 5 человек ни в чем неповинных граждан, подводил их к яме и передавал второму, находившемуся в яме. Последний укладывал обреченных в ряд на дно ямы и стрелял из автомата в головы. Все... (зачеркнуто). Последующие партии по пять человек укладывались так же в ряд, но уже на трупы расстрелянных, при этом с холодным расчетом головы их укладывались на груди трупов предыдущего ряда, с тем, чтобы стреляя в головы последних, пули попадали в груди ниже лежащих. Так продолжалось до конца расстрела. Последних втолкнули в яму большой группой. При этом их (зачеркнуто) в них стреляли, добивая раненых, но не убитых, а оставшегося ребенка, которому по возрасту не было и одного года, один из немецких офицеров левой рукой поднял на уровень своего роста и пристрелил его из пистолета, после чего бросил в общую яму. Расстрел сопровождался исключительными по своей невыносимости криками расстреливавшихся (зачеркнуто) и воплями расстреливаемых ни в чем неповинных детей (зачеркнуто) граждан, в том числе детей, женщин и стариков.

Многие очевидцы утверждают, в том числе и врач Сытникова, что после расстрела, когда яма уже была прикидана землей, из нее все еще были слышны вопли и стоны в числе расстрелян... (зачеркнуто) расстрелянных. По окончании расстрела немецкие бандиты в форме офицеров устроили увеселительный обед с выпивкой, на котором присутствовали староста колхоза и полицейские.

Расстрел производился 15 октября 1942 года в колхозе «13-я годовщина Октября», в самом хуторе, с 12 часов дня до 4-х часов вечера. Всего [было] расстреляно пятьдесят семь человек почти (зачеркнуто), все граждане еврейской национальности, за исключением двух русских».

В числе расстрелянных назывались граждане (именно этот список дважды приводится в Книге Памяти):

Лидерман Роза, 30-ти лет. Лидерман Леня, 10-ти лет. Лидерман Куба, семи лет. Лидерман Клара, трех лет. Лидерман Азик Захарович, 29-ти лет. Юлис Лидия, 22-х лет. Юлис Ева, дочь Лидии, 6 месяцев отроду. Хорис Сима, сорока лет. Дубровская Валентина, 17-ти лет.

Полностью установить именной список расстрелянных мирных граждан комиссия не смогла, не сможем этого и мы: документ обрывается буквально на полуслове. Однако и та его часть, которой мы располагаем, красноречивее любых слов говорит об изуверстве фашистов. Смущает лишь явная заданность авторов документа, видная, что называется, невооруженным глазом. Так и видишь, что исполняли они чью-то директиву. О погибших евреях в акте говорится с болью и гневом (о фактах изуверства, естественно, и нельзя говорить иначе), зато о погибших русских мы узнаем, извините, походя, буквально через запятую.

Документ представлен рукописным вариантом в пять страниц архивного дела (листы 91-95)и, несмотря на то, что писался от руки, легко прочитывается. И все же комментировать его я не буду, так как у меня сейчас совсем иная задача — разобраться, почему в Книге Памяти так много повторов. Особенно, что касается списков граждан еврейской национальности. Ответ на этот вопрос, мне кажется, лежит на поверхности: время, мол, было такое, не разобраться было с каждым убитым. Вот и лежат они сейчас в общей яме, и весь земной шар для них — общая могила.

Пусть даже так, но зачем тогда так упорно выпячивать факты гибели определенной части населения, искусственно выделять цифры потерь среди лиц одной лишь национальности? Неужели для еврейской матери гибель сына была более горестна, чем для русской? Говорят, статистика по определению всегда точна, потому что она бесстрастна. Мне кажется, напротив, именно от статистики — многие наши беды.

У кого из нас еще совсем недавно не кружились головы от пресловутого советского производственного вала? Валовая продукция включала в себя вновь произведенный продукт и ранее произведенный продукт, полуфабрикат, входивший во вновь произведенный добавочной стоимостью, то есть по определению была всегда завышенной. Однако нас это вполне устраивало, нам сладостно было находиться в плену больших и круглых чисел. Мы столько времени врали себе и другим о наших мнимых успехах, сравнивая текущие показатели почему-то обязательно с показателями 1913 года, что когда пришла пора пожинать плоды этого своего вранья, прозренье было горше самой горькой редьки.

Как там у еврейского поэта Иосифа Бродского в его стихотворении «Конец прекрасной эпохи»? «Этот край недвижим. Представляя объем валовой Чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой, Вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках». И далее, уже применительно к нашей совковой бытовухе: «Но садятся орлы, как магнит на железную смесь. Даже стулья плетеные держатся здесь На болтах и на гайках». Не ахти какая мудреная антитеза, а стихи запоминаются, потому что они точны и искренни.

Живыми цифрами называл когда-то Глеб Успенский круглые цифры официальной статистики. Они и впрямь живые, даже если мертвые. О, эта магия круглых цифр! Откуда появилась цифра в шесть миллионов погибших евреев, наверное, мало кто теперь знает. Говорят, что эту цифру подтвердили на Нюрнбергском процессе сами главари германского рейха. Ну, что ж, значит, и они были не в ладах с элементарной арифметикой. Судя по тому, как скрупулезно подсчитывались потери среди еврейского населения в нашей стране, цифру холокоста наверняка планировалось довести до десяти миллионов. Не хватило самой малости — четырех миллионов.

...Здесь я отвлекусь от заданной темы и остановлюсь на вообще курьезном для меня примере. Занимаясь проблемами холокоста, набрел недавно на какой-то израильский сайт, посвященный холокосту, и неожиданно для себя увидел в нем свою фамилию. На сайте были представлены три карточки Широкобородовых ... еврейской национальности. Вот и я уже стал евреем, и ничего мне с этим не поделать.

Одна из карточек бесстрастно свидетельствовала о том, что в 1887 году родился Широкобородов Лейба Мавлевич, и был он уроженцем Велейской области. Проживал до эвакуации в Куранецком районе Велейской области, по специальности был портным. Его жена, Миля Пейсеховна Широкобородова, была старше своего мужа на семь лет. Родилась она в том же районе и в той же области, была домохозяйка. Их дочь, Широкобородова Дася Лейбовна, 1914 года рождения, работала на картонажной фабрике упаковщицей.

В карточке Лейбы Мавлевича записаны также другие его дети — сын Яков Лейбович, 1929 года рождения, и дочь Мария Лейбовна, 1932 года рождения, которые, по всей видимости, и были жертвами холокоста. Сам же Лейба Мавлевич, его жена Миля и дочь Дася находились во время войны в эвакуации, проживали в Ново-Чирчикском районе Ташкентской области, что, собственно, и уберегло их от холокоста. Поскольку все три карточки заполнялись в 1982 году, смею предположить, что до этого времени они еще жили в Советском Союзе и только в 1982 году, или даже после 1982 года, эмигрировали в Израиль.

Вряд ли кто из них сейчас живой, помимо, пожалуй, Даси Широкобородовой, одногодки с моим отцом, Андреем Ивановичем Широкобородовым, пережившей, если, конечно, она еще жива, моего отца на 14 лет. Понимаю, что искать в своем роду еврейские корни абсолютно пустое занятие, и все же интересно было бы узнать, как это чисто еврейское семейство заимело мою, чисто русскую, фамилию. И здесь самый раз снова остановиться на русском менталитете, на его отличии от еврейского.

Великий знаток и исследователь русского языка, Владимир Иванович Даль, утверждал, что человек, определяющий свою национальную принадлежность, вправе относить себя к той национальности, на языке которой он думает. Наверное, в этом его утверждении далеко не вся правда. Я русский не потому, что я так считаю или так думаю, а потому, что меня родила русская женщина, взрастили и воспитали русские родители. А еще меня воспитала великая русская культура. А еще меня сформировали обычаи и традиции моих предков.

Сегодня, в век компьютерной техники, стало модно разрабатывать и представлять на сайтах в Интернете разного рода аналитические системы, позволяющие понять и познать самого себя. На одном из сайтов мне предложили сделать фоносемантический анализ своей фамилии, и я не удержался от соблазна получить такой анализ. Наверное, при этом я определенным образом рисковал, потому что слово Широкобородов мне никогда не нравилось. Компьютеру оно тоже не понравилось, и он выделил из 25 возможных признаков этого слова такие наиболее предпочтительные, по его «мнению», определения, как «страшное», «темное», «грубое» и «могучее». Надо ли говорить, что эти определения, по определению, не могли лечь мне на душу, прийтись мне по нраву?

А вот словосочетание «Эдуард Андреевич», напротив, обладало, по «мнению» компьютера, более приятными качествами. По степени убывания эти качества распределились следующим образом: «большой», «хороший», «храбрый», «величественный», «громкий», «простой», «сильный», «округлый», «мужественный», «безопасный». Именно такое подсознательное влияние на людей якобы оказывает это словосочетание. Причем, чем больше в нем выраженных признаков, тем сильнее подсознательная значимость слова или словосочетания.

Возможно, какой-то прок в этих анализах и есть, однако что это за признаки — «округлый», «величественный», «хороший» и какое различие вкладывают разработчики программы в слова «храбрый» и «мужественный»? Всякий анализ должен иметь утилитарное значение, а раз так, то какая польза от него, если я доподлинно знаю, что Широкобородов вовсе не страшен, не груб и не темен, и Эдуард Андреевич не величественен, как памятник, а если и силен, то только духом. Это я к вопросу о возможностях компьютера. Никакие они, эти возможности, не беспредельные, как в этом нас пытаются уверить фанаты компьютерных программ.

На сайте Староминской администрации прочел недавно, что под Таганрогом, в местах былых боев, найден предмет, который мог принадлежать бойцу Красной Армии Мельнику М.М., проживавшему до войны в Канеловском сельсовете Штейнгардтского района и трудившемуся в колхозе «Красная Ея». В информации содержалась просьба помочь в розыске ветерана, который, возможно (дай Бог, конечно), и поныне здравствует, так как в списках погибших его нет.

Назывался адрес в электронной почте, по которому можно было бы выйти для контакта по этому вопросу. Увы, выйти на указанный адрес не удалось, а зарегистрироваться на форуме со своей темой, разместить в ней свое объявление по этому поводу — тем паче. Где оно окажется, и окажется ли когда-нибудь — вопрос остается открытым. Можно, конечно, пожелать администраторам сайта, чтобы навигация была проще, а форум доступнее. Только не окажется ли это пожелание гласом вопиющего в пустыне?

Однако вернемся к аналитическим системам в нашем Интернете. На одном из сайтов я прочитал, что с помощью размещенной на нем аналитической системы, посвященной проблемам личной переписки, можно было бы получить отзыв о своем психологическом состоянии в момент написания письма или текста. Писем я пишу много, по два-три письма каждый день, письма очень эмоциональные, однако нужна ли мне при этом подсказка компьютера, если я и без него знаю свое психическое состояние в данный момент, я не уверен.

Вот и о проблеме холокоста я старался писать так, чтобы не задеть болезненных струн в душе своего возможного оппонента. Им в данном случае мог бы быть только еврей. В своей долгой уже жизни (как никак, уже пошел восьмой десяток)мне всегда везло на хороших евреев, которые меня окружали, и ни про одного из них я не скажу ни единого худого слова. Речь, как вы понимаете, идет совсем не о евреях, а о придуманной международным сионизмом проблеме, которой даже мысленно не разрешено касаться, тем более обсуждать и оспаривать.

Не верю я в мифический холокост, и никто меня в этом моем неверии не разубедит. Не верю не потому, что кто-то там напутал с какими-то списками, или присвоил себе мою фамилию, или считает себя русским, думая по-русски, но не являясь им по крови. Научиться думать по-русски, наверное, в общем-то, несложно. Гораздо сложнее научиться чувствовать свою причастность к судьбе страны, иметь одинаковые кровотоки с взрастившим тебя народом.

Э.А.Широкобородов,
научный сотрудник Староминского
историко-краеведческого музея.
Июль 2008 года.