Биография Фото Проза Поэзия

«Жизнь моя — продолжение следует…»

(вместо традиционной автобиографии)

Ну, что можно рассказать о своей жизни? Да и будет ли она кому-то интересной — чужая жизнь? Как там у Маяковского:

Я родился, рос,
          кормили соскою.
Жил,
          работал,
                    стал староват.
Вот и жизнь прошла,
          как прошли Азорские
острова.

Впрочем, виноват, у Маяковского сказано немного не так: у него жизнь еще не прошла, а проходит, но проходит гораздо быстрее, чем хочется. Отсюда — такая не характерная для него грусть в его «Мелкой философии на глубоких местах».

Если же говорить без каких бы то ни было ссылок на поэтические авторитеты, то жизнь поэта целиком вмещается в его стихи. Правда, у меня стихов написано не так уж много. Ну что ж, жизнь и впрямь коротка, как поэтическая строка. Но только — жизнь поэта, потому что, скажем, у журналиста она имеет совсем иные временные границы. Тем более — у историка. И вообше все здесь зависит от того, под каким углом на нее смотреть. 

В последнее время я все чаще задумываюсь над физической природой времени (извиняюсь за невольную тавтологию). Собственно, эта проблема меня занимала еще со студенческой скамьи, но сейчас меня интересуют сугубо практические аспекты. С бесконечностью времени, с его быстротекучестью, односторонней направленностью из прошлого в будущее вроде бы все понятно. Если рассматривать время исключительно с точки зрения его непрерывности, жизнь кажется быстролётной как миг. Но это ведь не так. Не должно быть так. Хотя я и материалист, сердце мне говорит гораздо больше, чем разум.

И вот на смену мыслям о непрерывности времени приходят мысли о его дискретности. Я раскладываю свою жизнь на отдельные периоды — школа, институт, еще одна высшая школа. Или лучше так: Староминская, Ленинград, Псков, Сызрань, Темиртау, Алма-Ата, Караганда, снова Староминская. И получается, что жизнь не такая уж и быстролетная, как это кажется, когда воспринимаешь ее в целом.

Можно разложить свою жизнь и по иному, не по географическому признаку, а, скажем, в зависимости от изменений в семейном положении: женитьба, рождение сыновей, рождение внуков, появление правнуков. Я, по-своему, наверное, очень богатый человек: у меня четыре внука и двое правнуков. И — счастливый: у меня еще жива мама, и постоянно рядом со мной находится моя верная спутница жизни — супруга Тамара Александровна, с которой я подружился еще на третьем курсе института, а после пятого курса, перед распределением, связал себя с нею нерасторжимыми узами брака.

Можно разложить свою жизнь и по такому признаку: работа главным инженером колхоза в Псковской области, работа инженером-конструктором на комбайновом заводе в городе Сызрани, работа главным инженером завода на строительстве Карагандинского металлургического комбината в городе Темиртау в Казахстане, четверть века работы в печати, в том числе редактором городской газеты «Темиртауский рабочий» и областной газеты «Индустриальная Караганда», пятнадцать лет работы музейщиком. Господи, уже пятнадцать лет, а, кажется, будто только вчера принял районный музей.

Я намеренно не хочу останавливаться на своей работе в музее, потому что она все еще продолжается, даже после моего выхода на пенсию, и она на виду у моих земляков. Скажу лишь, что, несмотря на житейские перипетии, в результате которых я был лишен любимой работы в Караганде и оказался временно неработающим в Староминской, свой приход в музей я полагаю очень удачным для себя решением, а последний период своей жизни, пожалуй, самым для себя плодотворным. Свидетельство тому — полтора десятка написанных мной за это время книг. В том числе очень личностных — «Скифы», «Последний Рубикон», «Моя малая родина» и другие. Хотя, по большому счету, безличностных книг вообще не бывает, когда они пропускаются через сердце.

Жизнь научила меня не бояться перемены мест и профессий, и я безбоязненно перешел однажды из технарей в газетчики, а уже перед самой своей пенсией из журналистов сделался историком. Вот и выходит, что, как не прокручивай свою жизнь, эффект получается один: не такая уж она и короткая. А еще мне кажется, что я прожил не одну, а как минимум две жизни. Одну — в работе, в общественных делах, в заботах о семье. Другую — в поэзии. Вторую можно вместить в первую, а можно рассматривать ее и в отдельности. Попытаюсь это сделать, хотя, очевидно, рискую обеднить при этом свою жизнь. В споре чувства и разума я всегда отдаю предпочтение голосу сердца. 

Стихи я начал писать еще со школьной скамьи. Тогда же начал публиковаться. Началом своей творческой деятельности, тем не менее, считаю 1964 год, когда в Куйбышевской областной молодежной газете «Волжский комсомолец» вышла похвальная рецензия на мои стихи, в которой утверждалось, что я вполне состоялся как поэт, что, увы, совершенно не соответствовало действительности. Поэтом я так и не стал, но Поэзию полюбил на всю жизнь. Люблю ее нежно и трепетно, и мои поэтические пристрастия легко разгадать в моих стихах.

Честно говоря, я всегда критически оценивал свое поэтическое творчество и больше чувствовал себя умелым версификатором, чем поэтом от Бога. Я сравнительно быстро охладел к стихотворчеству, которое, однако, не прошло для меня даром. Оно привело меня в журналистику, дало мне новые стимулы, раскрыло передо мной новые горизонты. Придя в газету, я какое-то время еще писал стихи и даже публиковался в коллективных сборниках, в периодической печати, однако все мои силы занимала редакторская работа, а еще работа с молодыми поэтами, многие из которых (Женя Замятин, Володя Шемшученко, Люда Усова, Дима Оськин) стали профессиональными литераторами. Таким образом, мой уход из поэзии был предрешен приходом в печать, хотя, по большому счету, мне просто-напросто не достало таланта.

Итак, моя собственная жизнь в поэзии оказалась гораздо короче, чем вне поэзии, но я об этом нисколько не сожалею, находя тому объективные объяснения. Когда-то я внушил себе мысль, что поэзия — это мед молодых, и, взрослея, сознательно следовал этому кредо. Наверное, я слишком высоко поднял планку, на которую должен был равняться: писать так же ярко, как писал любимый мной Вознесенский, столь же публицистично, как писал другой мой любимый поэт — Рождественский, иметь столько же напористости, сколько ее имел, скажем, Евтушенко. Не знаю, как чего, но напористости мне явно недоставало. А без тщеславия в поэзии мало чего достигнешь.

Хотя я по жизни и оптимист, меня все чаще посещают пессимистические мысли о том, что история культуры в целом, а если брать более узко, то и история поэзии, в частности, давно закончилась, и все, что можно было изобрести, уже изобретено, то есть создавать что-либо лучшее можно, лишь переделывая на новый лад старое. В поэзии даже изобретен новый жанр — центон, идеально использующий «осколки» чужих стихотворений, то есть уже существующего и открытого. Именно на таких позициях стоят нынешние постмодернисты в поэзии. 

Не знаю, так ли уж они правы, но повторять чужие ошибки и следовать чужим заблуждениям мне почему-то не хочется. Тем более не хочется переделывать прожитую свою жизнь. Она написана мной набело, и не только в стихах. Но и в стихах тоже. Впрочем, об этом лучше моего скажут мои стихи. А еще лучше — все написанные мной книги.


(Из выступления Э.А.Широкобородова на поэтическом вечере «Путь к себе», посвященном 40-летию творческой деятельности в поэзии.

Станица Староминская Краснодарского края. Центральная районная библиотека. Октябрь 2004 года).


Под парусом мечты

 
          (Слово о друге)

Его судьба богата на события и крутые повороты. Инженер по первому своему образованию, он прошел большую школу работы с людьми, и когда уже в зрелом возрасте пришел в журналистику, это помогло ему быстро найти свое место в печати, стать истовым в своем деле газетчиком. Не случайно журналистская гильдия Казахстана, к которой он принадлежал более четверти века, наградила его знаком «Почетный журналист Казахстана». Награда нашла его уже в родной станице Староминской, в которой он родился и вырос и в которую возвратился после сорока лет работы за пределами дорогой его сердцу Кубани.

Эдуард Андреевич с теплотой вспоминает, как в 1954 году одиннадцать одноклассников, выпускников Староминской средней школы, поехали в Ленинград, чтобы продолжить учебу в высших учебных заведениях северной столицы, и как семеро из них, в том числе и он, поступили в вузы. Кроме профессии, институт подарил Эдуарду Андреевичу будущую жену Тамару, с которой они вместе идут по жизни уже почти полвека. По распределению они попали в старинный русский город Псков. Потом была работа в Сызрани, в Темиртау, в Караганде. Жизнь научила его не чураться никакого дела, не бояться перемены мест и профессий. Душа требовала романтики и находила ее даже там, где ее вроде бы не должно было быть.

— Романтика, — вспоминает Эдуард Андреевич начальные годы своей деятельности, — не терпела будничности, а работа за чертежным столом была из самых что ни на есть будничных, и тогда, чтобы восполнить этот пробел, мы уходили в походы по Жигулям, учились лазить по скалам и ставить парус, пели под гитару и читали звездное небо. И — сочиняли стихи.

Увлечение поэзией пришло к нему еще в школьные годы. В 1952 году восьмиклассник Староминской средней школы Эдуард Широкобородов предложил свои стихи редакции краевой молодежной газеты «Комсомолец Кубани». Стихи, по сегодняшней его оценке, были откровенно слабые, подражательные. В одном, например, рассказывалось, как станичники спасли во время фашистской оккупации памятник Ленину. Случай по тем временам был типичный, распространенный, и требовалось большое мастерство для раскрытия темы. Но написано было стихотворение очень неопытной рукой, так что сразу было даже не разобрать, идет ли в нем речь о живом человеке или о памятнике.

Каково же было удивление школьника, когда он увидел на страницах газеты «слегка подправленное», как об этом сообщал в своем письме к нему редактор молодежки Виктор Гончаров, а на деле кардинальным образом переделанное стихотворение. Редактор советовал начинающему автору больше работать над словом, повышать свою поэтическую культуру. Смею думать, молодой человек внял советам многоопытного газетчика, хотя, наверное, и не сразу.

С годами он уяснил, что поэзия — это мед молодых, и охладел к сочинительству. Возможно, он слишком высоко поднял планку, на которую хотел равняться. Были у него свои кумиры в поэзии. Ярко, как метеор, ворвался в нее Вознесенский. Напористо вел себя в поэтическом цеху Евтушенко. «Не знаю, как чего, — признается сегодня Эдуард Андреевич, — но напористости мне явно недоставало. А без тщеславия в поэзии мало чего достигнешь».

Директор Староминского районного народного музея Эдуард Андреевич Широкобородов не стал профессиональным поэтом, хотя и имеет многочисленные подборки своих стихов в периодике и в «толстых» журналах, и даже собственные поэтические сборники. Поэтом он не стал, но поэзию, по собственному его признанию, полюбил всей душой и навечно. Стал профессиональным журналистом, работал редактором городской газеты «Темиртауский рабочий», редактором областной газеты «Индустриальная Караганда». Любовь к слову, творческое отношение к делу передал своим сыновьям. Один из них стал филологом, другой журналистом.

Поэтом Эдуард Андреевич не стал, а стал газетчиком. А вот бывший газетчик Виктор Гончаров, напутствовавший когда-то школьника из станицы Староминской в его первое самостоятельное поэтическое плавание, отметив в качестве несомненного достоинства его стихов — их искренность, стал известным советским поэтом. О поэте Гончарове, которого Эдуард Андреевич держит в своих наставниках, я должен сказать особо. А пока отмечу, что любая работа, и в печати, и в поэзии, имеет огромную тягу, если эта работа — твое призвание. 

Так уж получилось, что за три года до выхода на пенсию Эдуарду Андреевичу пришлось уехать из Казахстана и принять к руководству Староминский районный народный музей. Но и здесь он не порвал с былым своим творчеством. Просто оно приобрело иной характер. Эдуард Андреевич взял на себя роль летописца своей малой Родины, подготовив к печати более двадцати музейных разработок (его определение) по истории станицы Староминской, являющихся на деле скрупулезными историческими исследованиями, каждое из которых могло бы стать монографией научной работы (мое определение), если бы он этого захотел.

Уже выйдя на пенсию, Эдуард Андреевич начал выпускать детскую газету для школьников и их родителей «Криницу», в которой первую пробу пера прошли многие начинающие местные авторы. В «Кринице» он опубликовал свое пространное эссе «Под парусами» — повествование в стихах и прозе о романтической поре прошедших годов. Вот что он говорит в нем о своем поэтическом пристрастии: «У каждого поэта есть своя обетованная земля, свой единственный заповедный край — главный источник его вдохновения. Оторванный от Кубани, я никогда не порывал с нею связи, а тема отчего дома, неразрывных семейных уз, любви к матери сделалась главной нитью, венцом в моем творчестве». Венцом всей его жизни, скажем мы от себя, стало для него истовое увлечение музейным делом.

Заметно охладев к былым своим кумирам, он трезво и весьма критично говорит в нем о формалистических изысках Вознесенского, а хлестаковщина Евтушенко, в которой того обвиняла вся комсомольская пресса 60-х годов, ему и раньше была не по душе, и именно это, думается, позволило ему выйти за рамки юношеского увлечения модной фрондерской поэзией. Кстати, собственное свое творчество он тоже оценивает очень критически.

Сегодня ему больше по нраву некрикливая поэзия Виктора Гончарова, которая, возможно, и лишена романтического флера, однако очень искренна. Впрочем, и в стихах Гончарова можно найти при желании экспрессию, что выдает в нем человека, начинавшего свой путь в поэзии c работы в газете. Известно, что глубинная природа газетного языка — это сплав экспрессивности и штампа.

Воистину неисповедимы пути Господни: один ищет себя в поэзии, а находит в журналистике, другой — наоборот. Один, придя в газету, наступает на горло собственной песне. Другой, напротив, получает стартовую площадку для взлета в поэзии. Есть у Гончарова, может, и не лучшее его стихотворение «Ищи!», зато в нем имеются строчки, многое объясняющие в приведенной выше антитезе:  

Ищи! —
Царапай тралом дно.
Ищи! —
Спасенье
Не в покое.
Бывает так:
Искал одно,
Но вдруг нашел
Совсем другое.

Как бы то ни было, но на счастье нашей отечественной поэзии поэт Гончаров победил в себе журналиста Гончарова. Поэтом он стал вопреки предостережениям своего отца, который очень не одобрял его склонность к литературе и рисованию. «Что художник, что сапожник — воедино пьяницы», — убеждал он в запальчивости сына. Отец работал линейным слесарем на Северо-Кавказской железной дороге, имел в семье непререкаемый авторитет, и Виктор отца любил и побаивался. 

Первые стихи, которые он прочитал в своей жизни, были вытатуированы на груди отца:

 

Ах, зачем эта ночь
Так была хороша!..

Натура у отца была романтическая, а внешность удивительным образом соответствовала внутренней сути: перебитый нос, вся голова в шрамах. Печатное слово казалось ему делом ума и рук не человеческих. Поэтому, наверное, и противился поэтическим опытам cына.

Первое свое стихотворение Гончаров напечатал в 1934 году, когда ему сравнялось четырнадцать лет. Опубликовала стихотворение краснодарская газета «Красное знамя»:

В нашей хате очень весело,
Света, зелени полно.
Ночь пришла и занавесила
Потемневшее окно.

Свет, зелень, а особенно невидимые глазу веселые занавески, создавали в стихотворении неповторимый красочный колорит, который был сродни буйству красок на холсте, и это выдавало в поэте Гончарове еще и художника. Но до того как стать тем и другим, надо было пройти трудными дорогами войны, вернуться домой с тремя ранениями. И появились на свет пронзительные стихи про покореженную бурей крышу и обиженную бедами мать, которая не дождалась с войны мужа, но, по счастью, заполучила живым сына:

Низенькая, щуплая, без силы,
Жизнь свою высчитывает в днях.
Ей война, как сдачу, возвратила
Пулями побитого меня.

Уже после войны Виктор Гончаров окончил Литературный институт имени Горького и с головой окунулся в стихотворчество. Первую книгу своих стихов выпустил в 1951 году в издательстве «Молодая гвардия». Затем последовал целый ряд поэтических книг, среди которых особо выделялась книга лад «След человеческий», выпущенная в 1966 году в издательстве «Советский писатель». Посвященная глубинной, душевной сути изобразительного искусства, она знаменовала собой не только становление незаурядного поэта, но и открытие столь же незаурядного художника.

Художника в нем открыло море. Прежде чем взяться за резец, он долго собирал отточенные волной голыши и коряги, находя в них, по счастливой случайности, необычайно редкие цвета и особенно причудливые формы. Потом принялся сам соперничать с морем в достижении таких же цветов и форм. А вскоре явственно обошел его в части фантазии.

Нечто подобное произошло и с Эдуардом Широкобородовым: я имею в виду его неожиданное увлечение палеонтологией. Как и в любом уважающем себя музее, в музее, который он возглавляет, имеется небольшая, но интересная, палеонтологическая коллекция, составленная, в основном, из находок, сделанных им во время туристического похода по Жигулевской кругосветке в 1968 году. Позднее география поисков древних окаменелостей значительно расширилась, однако первые и, пожалуй, самые ценные экспонаты были получены именно в том примечательном турпоходе. Достаточно сказать, что ростры белемнитов из его коллекции появились на свет еще тогда, когда на свете не существовало даже динозавров, а Уральские горы, омываемые теплыми водами мирового океана, были величественнее Памира. Отпечаткам диккинсонии и вообще 700 миллионов лет.

В турпоход он попал не случайно. Прослышал, что во время сильного шторма на Жигулевском море в воду обрушилась громадная масса скальной береговой породы, обнажив фантастическое многообразие мира мезозоя. О мезозое в ту пору слагались и пелись шутливые туристские песни. Помните незамысловатую песню про ненасытную любовь троглодитов: «Тушу мамонта вместе сжуем»? До знаменитых Грушевских фестивалей было еще далеко, однако уже и тогда на Разинском утесе собиралось враз по нескольку тысяч туристов.

Далеко окрест виднелись полыхавшие на бывшем разинском бивуаке туристские костры. Вкруг костров плечом к плечу сидели ребята с певучими гитарами в руках. А он запасался молотком и в гордом одиночестве, без чьей бы то ни было страховки, отважно спускался с отвесной скалы стремительным дюльфером, чтобы, повиснув над самой водой, часами выдалбливать из материковой породы «чертовы пальцы» аммонитов — мезозойских моллюсков, бывших ровесниками самим динозаврам. Доверху наполнив ими рюкзак, он сделает из них первую в своей жизни незамысловатую экспозицию, без конца будет перевозить ее по белу свету, пока спустя тридцать лет не представится возможность подарить коллекцию родному музею.

Однако я слишком отвлекся от заданной темы, а пишу я сейчас не столько о своем друге Эдуарде Андреевиче, сколько о первом его поэтическом наставнике, о влиянии которого на его творчество Эдуард Андреевич мало задумывался, а сам Гончаров, конечно, не подозревал. В 1967 году в популярной в то время серии «Библиотека советской поэзии» в издательстве «Художественная литература» вышла новая книга стихов Гончарова, в которой были широко представлены как стихи, написанные в традиционной художественной манере, так и стихи, написанные в жанре лад. Не могла не тронуть душу лада про портрет, который сын вылепил с умирающей мамы. Все боли, все страдания взял он у нее своими глазами, пропустил их через свое сердце, и сделал это так чутко и трепетно, что случилось чудо: мама осталась живой.

Скульптурой, по его признанию, он начал заниматься с большим опозданием. Ему было тридцать девять лет, когда он впервые взял нож и попробовал резать дерево. Прошло несколько лет, и на его счету было уже несколько персональных выставок. Сбылось давнее его желание стать поэтом и художником, которое не поощрял когда-то его отец.

Бродя по выставочным залам, ему так хотелось увидеть здесь живого отца. Желание было несбыточным, потому что отец погиб в Великую Отечественную войну при обороне Севастополя. Но оно не покидало художника, и не в последнюю очередь, очевидно, потому, что в детстве он ослушался отца и ему хотелось перед ним оправдаться. Впрочем, если бы такая встреча состоялась, никаких оправданий наверняка б не потребовалось. Ведь это романтическая натура отца сделала сына художником и стихотворцем.

Не нами замечено, что наши отцы, представители более старших поколений, были более амбициозны, чем их дети. Обрабатывая мемориальный архив своего отца, который Эдуард Андреевич вознамерился передать в свой музей (отец до последних дней своей жизни состоял членом общественного совета музея), он неожиданно для себя обнаружил письмо из «Комсомольской правды» от 1966 года на свое имя с отзывом на свои стихи, которые, судя по всему, газету заинтересовали. Редакция просила присылать стихи и впредь, но поскольку никаких стихов он «Комсомолке» не предлагал, вывод напрашивался один: стихи в газету отправил его отец.

Я рассказал здесь о двух, таких непохожих друг на друга, поэтах, одному из которых более пятидесяти лет тому назад был однокашником, а сегодня имею честь называться другом. На их примере я хотел показать, насколько в этом мире все взаимообусловлено. А еще я стремился показать, что каждый поэт обязательно имеет своих учителей и своих предшественников, даже если он этого до конца не осознает. И если о Гончарове я сказал несколько больше, чем о своем друге, так ведь все — в меру таланта.

Но закончить все же хочу словом о друге, в характере которого удивительным образом сошлись мягкость и принципиальность, стремление жить полнокровной, яркой жизнью и скромность, житейская мудрость и детская непосредственность. Ветер странствий витает над каждым из нас, но попутным он становится лишь тому, кто над обыденностью и суетностью жизни поднимает парус своей мечты. Его парус по-прежнему раскрыт. Удачи тебе, Эдуард Андреевич!

Григорий Петренко, выпускник
Староминской средней школы № 1,
доцент, кандидат технических наук
(г.Санкт-Петербург).